§ 3. Политика в отношении аборигенов: установки, реализация, восприятие

Взаимодействие русских, англичан и французов с коренным на­селением территорий, попавших в орбиту их экспансии, на практи­ке далеко не всегда соответствовало тем идеальным схемам, кото­рые создавались теоретиками и идеологами экспансии и колониа­лизма, и отвечало тем исходным установкам, которые формулиро­вали власти метрополий.

^Ї7ХKivelson V.Cartographies of Tsardon... Р. 173.

¹⁷²Еще Генри Уитон в 30-е годы XIX в. заметил, что единственный принцип, по поводу которого европейские нации, осуществлявшие экспансию в Новом Свете, были единодушны, это «почти полное пренебрежение правами коренных жителей этих регионов» (цит. по: Washbum W. Е.The Moral... Р. 15).

на брала верх, а аборигенам приходилось либо принимать навязы­ваемые им правила игры, либо (пока это было возможно) пытаться как-то изолироваться от белых.

В Сибири, как мы уже не раз упоминали, русские стремились привести аборигенов в первую очередь в «ясачный платеж». Это подразумевало не только собственно уплату дани, но также прине­сение присяги-шерти о том, что «иноземцы» признают себя поддан­ными царя, а также выдачу русским заложников-аманатов, кото­рые должны были служить гарантией того, что их соплеменники впредь будут покорны русским и станут регулярно вносить уста­новленный им ясак.

Конечно, русские были не прочь добиться всего этого наиболее легким, мирным и безболезненным путем. В наказах и других офи­циальных документах неоднократно повторялась известная фраза о том, что «приводить по государеву царскую высокую руку» або­ригенов и «ясак на государя имать» следует «ласкою, а не жесто- чью».

«... и велеть тем служилым людям и с ним промышленным новых немирных землиц неясачных Юкагирей и всяких иноземцов роз­ных языков, которые по тем рекам и иным сторонним рекам жи­вут, призывая всякими мерами с великим радением, приводить под Государеву Царскую Высокую руку и ясак с них на государя имать ласкою, а не жесточью, и учинить те землицы впредь по Государе­вой царскою высокою рукою в прямом ясачном вечном холопстве на веки неотступными...

... А как в острожек с государевым ясаком Анадырские князцы и их улусные люди учнут приходить: и С... >тех князцей и их улусных людей велеть кормить и поить государевыми запасы доволно и сказав им Государево жалованное слово отпустить их по кочевьям и приказывать им накрепко, чтоб они с себя госуда­рев ясак и поминки и с своих улусных людей, с детей и с братьи и племянников и с захребетников и с подростков, по вся годы платили полной без всякого недобору... »^[461].

На практике объясачивание принимало различные формы. Да­леко не все аборигены при первой же встрече с русскими соглаша­

лись с выдвигавшимися теми требованиями. Вывали случаи, когда землепроходцы могли услышать в свой адрес ответ, аналогичный словам юкагирских князцов: «как вы де с нас ясаку протаете, а землица та наша, а владеем де мы. а вас де мы и на берег не вы­пустим»^[462]. В такой ситуации русские применяли силу, что опять- таки предписывалось им всеми официальными инструкциями:

«А которые будут на тех реках иноземцы государю учинятся непо­слушны на них немирных землиц неясачных людей войною ходить смотря по людем, и тех немирных людей войною смирять и под Государеву царскую высокую руку приводить, и ясак с них и аманатов имать и к шерти, что им под Государевой царскою высо­кою рукою быть в ясачном холопстве, против иных прежних таких же ясачных иноземцов приводить, и имена их, кто которого роду, потому же в книги писать»^[463].

По сути, если аборигены отказывались давать ясак, то русские начинали с ними войну, которая в соответствии с местными усло­виями велась в «партизанском» стиле, в форме стычек, набегов, карательных операций и т. п. Иногда эти войны оказывались ско­ротечными — было достаточно одного приступа или просто военной демонстрации, а иногда затягивались на годы и даже десятилетия. Так, когда отряд Петра Бекетова пришел на земли бетунских яку­тов и пытался донести до них «государево жалованное слово», то получил отказ. Их князец Ногуй «государское величество ни во что почал ставить и неподобные словеса почал говорить про государ­ское величество». Однако уже после первого столкновения с казака­ми, князец согласился дать царю ясак^[464]. В то же время столкнове­ния русских с енисейскими кыргызами продолжались с перерывами около ста лет (с начала XVII до начала XVIII в.), а упорная борь­ба русских с чукчами шла вплоть до середины XVIII в., причем сломить сопротивление последних силой русским так и не удалось.

В этих войнах обе стороны часто действовали с большим оже­сточением. Русские по их собственным словам «бились с инород­цами сурово и немилостиво»^[465]. И хотя в наказах главам русских отрядов подчеркивалось, что их главная задача — опять-таки при­

ведение иноземцев в «холопство» и «ясачный платеж» (а никак не их уничтожение или наказание), есть много свидетельств того, что русские устраивали жестокие расправы со своими противниками. Так, отряд сына боярского Василия Власьева, посланный зимой 1641 г. для приведения к покорности бурят, действовал по его же собственным словам таким образом: «Чепчугуев улус погромили да брата его Куржума Бурлаева двадцать юрт взяли, в тех юр­тах брацких людей побили человек с тридцать, а живком взять не могли ни одного человека». А вот как обошлись с захваченными в плен женщинами и детьми: «... а ясырю взято поголовьем старых и молодых и робят, которые у грудей, двадцать восемь человек ясырь побит из пищалей в юртах»¹'⁸.

В войнах с аборигенами русские (так же как англичане и фран­цузы) достаточно часто эффективно использовали в своих инте­ресах вражду отдельных народов, кланов, родов и т. п. Это, без­условно, облегчало подчинение «иноземцев», с одной стороны, тем, что они были разобщены и действовали, как правило, изолирован­но друг от друга; а с другой, тем, что у русских подчас появлялись весьма ценные союзники, хорошо знакомые с местными условиями. Так, некоторые ханты участвовали в походах на ненцев, юкагиры и тунгусы — на коряков, коряки — на чукчей и т. д. Ю. Слезкин по­лагает, что «от Белого моря до Тихого океана русские завоевания стали возможными благодаря местным воинам, многие из которых с удовольствием принимали участие в расправе над своими сопер­

никами»^[470]. В свою очередь, говоря об использовании русскими внутренней межклановой вражды среди одной этнической группы, А. С. Зуев обращает внимание на то, что оно зависело от конкрет­ной ситуации, и соответственно не везде было одинаковым. Напри­мер, противоречия, существовавшие между отдельными общинами ительменов, с приходом русских только обострились — в результа­те одни общины выступали на стороне русских, другие боролись и против русских и против своих прорусски настроенных соплемен­ников (в изложении русских это выглядело как набеги «немирных иноземцев» на «ясачных»).

Навязав тем или иным способом свою волю аборигенам, рус­ские брали с них ясак, приводили к присяге-шерти и рассматри­вали впредь как «ясачных иноземцев». Однако это далеко не все­гда означало установления стабильных мирных отношений. В ряде районов (прежде всего Западной Сибири), где до прихода русских аборигены уже были знакомы с институтом ясака и платили его (сибирским татарам, енисейским киргизам, тубинцам, бурятам или еще кому-либо) - подчинение действительно часто происходило от­носительно легко, мирно и бескровно, хотя при этом и базировалось (по крайней мере, с точки зрения сибирских народов) на «праве сильного». Так, сравнительно легко прошло объясачивание Качин- ской и Каннской землиц, население которых до прихода русских платило дань степнякам^[472]. Аборигенам в этом случае казалось, что речь шла об очередной «смене сюзерена», которая (по крайней мере, на первых порах) ничего не меняла в образе жизни их сооб­щества. Однако здесь важно подчеркнуть, что иногда подчинение русским, уплата ясака и принесение присяги-шерти могло рассмат­риваться как нечто временное. Это относится к народам, с одной стороны, знакомым со степными обычаями и традициями^[473], с дру­гой — территориально находившимся в «пограничном» положении. Так, к конц}' 1620-х годов алтайские племена (обитавшие в пред­

горьях Алтая, Кузнецкого Алатау и на отрогах Саян), считались подчиненными («навечно», «неоступно» и т.п.) и находились в ве­дении томского и кузнецкого воевод. Однако в начале 1630-х годов они «отложились», откочевали в «немирные землицы», и лишь к середине XVII в. снова подчинились русским^[474].

Однако сами русские считали присягу аборигенов свидетель­ством признания ими верховной власти царя и перехода в русское подданство, о чем свидетельствовал текст шерти. Наглядным под­тверждением этого опять-таки служило ежегодное внесение ясака, причем в соответствии с заранее определенными нормами.

Те аборигенные сообщества, которые не были знакомы с ясаком, трактовали его по-иному. Когда шла война, и русские отбирали пушнину — с точки зрения аборигенов это была «законная» военная добыча победителей (хотя русские опять-таки считали, что лишь берут силой —«с боя» — положенный им государев ясак). Однако когда после окончания боевых действий (или вместо них) русские приводили аборигенов к шерти, то те воспринимали ее как свое­го рода мирный договор двух равных сторон, предусматривавший помимо прочего обмен подарками, торговлю и взаимную помощь. То есть теперь меха, которые русские считали ясаком, аборигены рассматривали либо как дары, за которые они требовали себе от

русских соответствующих ответных подношений (а может быть и каких-то других действий, например, участия в набегах на их вра­гов), либо как товары, которые они продают русским. Так, еще Н. Н.Степанов отметил, что «по существу, подарки («государево жалование») воспринимались тунгусами как эквивалент их собо­лям при всей их рыночной неравноценности»^[476].

Со своей стороны русские были готовы оделять государевых «иноземцев», аккуратно плативших ясак, гостинцами (железны­ми изделиями, бисером, тканями и т. и.), однако принципиально не принимали постановки вопроса об обязательности этого. Пред­ставителям власти на местах предписывалось напоминать «инозем­цам», что «государю все земли ясак дают, а государева жалованья дают им понемногу а оне б того, иноземцы, не плутали, го- 18Q

сударю они ясак дают, а не продают»^[477].

Отсюда возникала тупиковая ситуация. Так, М. Перфильев со­общал о тунгусах:

«... тунгусские люди прошают подарков олова и оде- кую, и себе корму, муки и масла и жиру, и как де им подарков олова и одекую дадут и их накормят, и они де против того, по упросу, с двух, с трех семей по соболю дадут. А бес подарков ничево давать не хотят А как только станут им говорить, чтоб они ясак давали и они их [ясачных сборщиков| побивают»^[478].

Поскольку русским нужно было получить ясак, это провоциро­вало новые конфликты. Соответственно сбор ясака в этом случае превращался по сути в регулярный организованный грабеж абори­генов. Не случайно есть много свидетельств, аналогичных такому: «... Тот государев ясак с тех новых людей с тунгусов и с братов по вся годы имали за саблею и за кровью... »^[479]. Говоря о Камчатке, С. Б. Окунь охарактеризовал эту практику таким образом: «Ясак на Камчатке в этот период носил неокладной характер, взыскание его каждый раз приходилось начинать с вооруженных нападений и лишь после того, как часть камчадалов того или иного острожка была перебита, остальные уплачивали ясак»^[480].

Для того чтобы привести аборигенов к покорности и обеспечить регулярное внесение ясака, русские практиковали взятие заложни­ков — аманатов. Ю. Слезкин подчеркивает, что этот метод был рас­пространен на южном пограничье и был родствен степной прак­тике похищения с целью выкупа^[481]. Отчасти это справедливо, од­нако главным все же было, скорее всего, то обстоятельство, что с практикой аманатства русские познакомились в период ига и пере­несли ее в Сибирь (данное обстоятельство отмечает в своей статье Л. И. Шерстова^[482]). Аманатство было распространено не повсемест­но (например, якуты платили ясак без аманатов), но достаточно широко. В заложники старались брать «лутчих людей» или тех, кто казался русским таковыми. То есть иногда это действительно могли быть представители формирующейся родо-племенной знати или шаманы, а иногда — владельцы наиболее крупных стад, главы самых многочисленных семей, наконец, просто случайные люди, захваченные русскими. Конечно, далеко не всегда аманатов удава­лось получить без применения силы; зачастую аманатами станови­лись взятые в плен в ходе разного рода столкновений. С. Б. Окунь приводит пример, когда на Камчатке некий «иноземец Кушуга с родниками» отказывался платить ясак, и только когда «Кушугин острог» был казаками «крепким приступом взят», а сам Кушуга был «с бою» захвачен в аманаты — «из-за того аманатства с родни­ков его ясак тебе Великому государю собирается»^[483].

Аманатов содержали в специальных «аманатских избах» и де­монстрировали их родственникам и соплеменникам, когда те при­носили ясак (иногда аманатов даже возили напоказ по стойбищам). Если с ясаком было все в порядке, аманатов содержали в относи­тельно сносных, хотя, конечно, тюремных условиях. Из Анадырско­го острога служилые люди сообщали, что в голодное время кормили «государева аманата», отдавая ему лучшую рыбу, которую могли поймать, «чтоб ему с нужи оцынжав, не помереть, и нам бы за то от государя в опале и казне не быти»^[484]. Периодически (обычно раз в год, иногда — чаще) аманатов разрешалось менять.

Однако, как и в случае с ясаком, с практикой аманатства были знакомы не все сибирские аборигены. Некоторым народам Восточ­ной Сибири она была неизвестна, и соответственно не оказывала

на них того эффекта, на который рассчитывали русские. То есть захват заложников-аманатов далеко не всегда обеспечивал внесе­ние ясака их родственниками и / или соплеменниками, которые по разным причинам от них «отступались». Иногда это было связано с кочевым образом жизни, иногда—с особенностями менталитета и мировоззрения аборигенов. Так, у некоторых народов Восточной Сибири попадание в плен приравнивалось к смерти. Соответствен­но все попавшие в плен считались как бы умершими, и именно по­этому их судьба не интересовала их сородичей. Поэтому, во-первых, аманатов у таких аборигенов было сложно захватить — оказавшись в безвыходном положении, например, потерпев поражение в бою, они просто кончали с собой (мужчины закалывали женщин и детей, а затем себя)^[485]. Во-вторых, взятые в плен часто также стремились свести счеты с жизнью — «сами давились и друг друга кололи до смерти». В-третьих, они были бесполезны для русских, так как не выполняли своей главной функции — обеспечения регулярной упла­ты ясака. Последнее явно озлобляло ясачных сборщиков и охранни­ков, которые часто обращались с таким аманатами крайне жестоко (морили голодом, пытали, казнили). Впрочем, известны случаи, ко­гда таким «брошенным» аманатам удавалось найти общий язык с русскими, получить свободу и даже поступить на царскую службу.

В целом вплоть до начала XVIII в. политика московских вла­стей по отношению к аборигенам, приведенным в ясачный платеж, состояла как бы из нескольких пластов. Прежде всего официаль­но в ней декларировался патернализм — воеводам предписывалось по отношению к аборигенам «береженье и ласку держать великую, чтоб им в таком дальном месте нужи и тесноты никоторые не бы­ло»^[486]. В обращенном к «сургуцким князьком, и остяком, и само- еди» «государевом жалованном слове» Василия Шуйского (1608 г.) должно было говориться, что

«царьское величество их пожаловал, велел их беретчи во всем, чтоб им насилсгва, и убытков, и продажи никоторые ни от кого не было, и ясаков лишних имати с них и вновь за посмех прибавливати не велел, и велел их во всем беретчи и лготить велел во всем, а велел ясаки имати рядовые, какому мочно заплатить, смотря по вотчи­нам и промыслам. А на кого будет ясак положен тяжел, не в силу и вперед того ясаку платить не мочно, и государь царь и великий

князь Василей Иванович всеа Русии самодержец велел того сыска- ти, да будет ясак положен не в силу и в том им тягость, и царское величество, смотря по тамошнему делу, велел им в ясакех лготить. А з бедных людей, кому платить ясаков не мошно, по сыску имати ясаков не велел, чтоб им сибирским всяким людем, ни в чем нужи не было, и они б, Сибирские земли всякие люди, жили в царском жалованье в покое и тишине безо всякого сумненья и промыслы вся­кими промышляли, и государю царю и великому князю Василью Ивановичю всеа Русии самодержцу служили и прямили во всем по своей шерти, на чом ему, великому государю шерть дали...»^[487].

Следующим моментом было «невмешательство» во внутренние дела ясачных «иноземцев». Вплоть до начала XVIII в. власти не стремились без особой необходимости каким-либо образом насиль­ственно нарушать их привычный жизненный уклад, менять что- либо в их общественном строе, обычаях и традициях (в том числе и в традиционном праве, за исключением тех случаев, когда затра­гивались интересы русских), чему-либо их обучать, а также кре­стить. Говоря об этом, конечно, не надо забывать про объективные изменения различных сторон жизни аборигенных сообществ, про­исходившие в результате самого прихода русских.

На самых ранних этапах русской экспансии имели место отдель­ные попытки посадить на государеву десятинную пашню некоторые народы Западной Сибири, однако они были быстро свернуты из-за отсутствия необходимых навыков у аборигенов, а главное — из-за потребности государства в пушнине^[488]. Как очень точно подметил Ю. Слезкин, «умелые звероловы приносили больше выгоды, чем неумелые крестьяне»^[489].

В том, что касается вопросов веры, то здесь в допетровское вре­мя власти предоставляли аборигенам, практически полную свобо­ду исповедовать свои традиционные культы. Они строго следили только за тем, чтобы к этим культам ненароком не приобщились

русские (а это порой случалось, —в частности, в Якутии в конце XVII в. были зафиксированы случаи, когда русские «шаманили», т. е. участвовали в камланиях^[490]). Какой-либо систематической ор­ганизованной миссионерской работы среди «иноземцев» вплоть до начала XVIII в. не велось. Каким-то образом просвещать их Москва также не стремилась — об учебных заведениях для «иноземцев» ре­чи не было и в помине (собственно никаких учебных заведений в Сибири тогда еще просто не было), да и вообще случаев, когда кто- то из аборигенов выучивался грамоте, зафиксировано очень ма­ло^[491].

Следующая характеристика политики и отношения русских к аборигенным сообществам — высокая степень безразличия к раз­ным элементам быта, культуры, верований и прочих этих самых сообществ. Русские в XVII в. в целом не воспринимали представи­телей сибирских народов как «дикарей» и соответственно не стави­ли себя выше их в «цивилизационном» плане^[492]. Как отметил еще в начале XX в. В. И. Иохельсон, русские «довольно умеренно вы­сказывали сознание своего расового превосходства над туземцами, которое у других белых существовало в гораздо более преувеличен­ном размере. Они в общем не относились презрительно к сибирским туземцам... »^[493]. Действительно, уничижительные эпитеты по от­ношению к аборигенам (в том числе подчеркивающие их «скот­ство») встречались, в основном, лишь тогда, когда речь шла об их сопротивлении русским. В то же время русские не воспринимали сибирские народы как нечто экзотическое и диковинное. Аборигены Северной Азии были в глазах русских «немирными иноземцами»,

которых надлежало сделать «ясачными», но которые при этом все равно оставались «иноземцами»^[494].

Наконец, наиболее мощный пласт был связан с тем, что Москва, как мы знаем, была чрезвычайно сильно заинтересована в регу­лярном поступлении в распоряжение казны сибирской пушнины, одной из главных источников которой был ясак. Его сбор и достав­ка в центр была важнейшей задачей, ставившейся перед русскими чиновниками «на местах». В значительной степени именно по ко­личеству и качеству отправленных в Москву соболей оценивалась эффективность и успешность деятельности того или иного воево­ды. Те методы, которыми воеводы этого добивались, интересова­ли центр в значительно меньшей степени. Соответственно в этой ситуации аборигены рассматривались в первую очередь исключи­тельно как подневольные поставщики мехов, что провоцировало по отношению к ним сугубо утилитарный подход русских чинов­ников, служилых людей и т. п. На практике этот подход оборачи­вался в лучшем случае равнодушием и формализмом, в худшем — насилием и злоупотреблениями, явно идущими вразрез с офици­альными заявлениями. На это обстоятельство обратил внимание еще Н. А. Фирсов, который писал: «Предписывая воеводам держать ласку и привет к инородцам, она [государственная власть| ясно да­вала знать, что эти люди существуют для увеличения казны, что воеводы и другие служилые люди посылаются к ним за тем, чтобы собирать с них доход и добыть самим себе корм»^[495].

В то же время, как мы видели в главе II, сама административ­ная система, существовавшая в Сибири, в целом была отнюдь не сво­бодна от многочисленных изъянов и злоупотреблений. По понят­ным причинам «ясачные инородцы»—оказавшиеся в новой зача­стую непривычной для себя ситуации — становились жертвами этих злоупотреблений в первую очередь — их было проще и безопаснее обманывать, от них не приходилось ожидать большого количества жалоб, их сопротивление было легче подавить силой и т. п.

Злоупотребления прежде всего были связаны со сбором ясака. При этом достаточно трудно определить, где заканчивался «офици­альный» грабеж аборигенов и начинался «неофициальный» произ­вол ясачных сборщиков. Особенно это касалось взимания неоклад­ного ясака. Впрочем, в любом случае, даже у служилых людей,

«имавших» ясак «кровью», явно не было инструкций пытать, на­сильничать, казнить пленных, обращать в рабство женщин и детей и т. п. Тем более это относится к сборщикам регулярного окладного ясака. Однако и они часто вели себя, подобно сургутским служи­лым людям, от насилий которых «ясашные люди с судов металися в воду и тонули», т. е. кончали с собой^[496].

Стремясь получить как можно больше драгоценных шкурок, ясачные сборщики часто бессовестно обманывали и обирали або­ригенов. Известно много случаев подделок ясачных книг, заниже­ния стоимости сданной пушнины, вымогательства «поминков» (и себе и воеводе, от которого было получено выгодное назначение), требований уплаты ясака за умерших родственников и малолетних детей, двойного взимания ясака (когда к одним и тем же груп­пам аборигенов приходили сборщики из разных уездов) и т. п. Еще П. Н. Буцинский, с одной стороны, отмечал, что сам по себе ясач­ный налог был невелик (в денежном эквиваленте инородцы долж­ны были платить примерно столько же, сколько русские посадские люди); с другой, он признавал, что «если взять во внимание госуда­ревы и воеводские поминки, платеж за выбылых и затем ненадле­жащую оценку мягкой рухляди, то окажется, что ясачный человек должен был уплачивать ясака, по крайней мере, в три раза больше положенной нормы»^[497].

После сбора «государева ясака» остатки пушнины изымались путем также далеко не всегда честного и добровольного товарооб­мена. Продавать свои собственные меха «на сторону» (т. е. пред­ставителям других народов, у которых они могли получить более дешевые, качественные или нужные товары) аборигенам не раз­решалось. Воеводы постоянно подчеркивали это в своих наказах. Так, якутский воевода В. Пушкин предписывал ясачному сборщи­ку Р. Григорьеву:

«... им ясачным тунгусам говорити, что они ясачные люди с своею соболиною и иною всякою мягкою рухлядью, которая у них за го­сударевым ясаком и за поминки останется, и они б с тою рухлядбю приезжали к государевым торговым и промышленным людем и с ними тою своею рухлядью на всякие товары меняли и торговали, а в иные немирные землицы в браты и в мунгалы и в андауры и

иным к немирным людем с тою мягкою рухлядью не отъезжали и с ними тою рухлядью не торговали, а из государевой земли той „ 210

своей рухляди в чужую землю не отвозили. . . »

При этом специфика и реальные возможности присваивающего хозяйства аборигенов нисколько не брались (да и не могли брать­ся) в расчет, что, в свою очередь, часто приводило к резкому ис­тощению пушных ресурсов и обнищанию населения. С. А. Токарев, в частности, приводит примеры того, как многие якуты, будучи не в состоянии платить требуемый от них ясак, разорялись и шли в холопы^[498][499]. Хищническое истребление соболя в той же Якутии при­вело к тому, что уже с 1680-х годов якуты и тунгусы стали ходить за соболем в Даурию и бассейн р. Зеи^[500]. Также большие проблемы возникали у тех аборигенных групп, которые до прихода русских не занимались пушным промыслом, но с которых требовали собо­линый ясак, так же как и со всех остальных. Например, пешие тун­гусы — рыболовы и охотники на морского зверя были вынуждены покупать пушнину у своих соседей — оленных тунгусов. Некоторым «инородцам» приходилось даже выменивать соболей у русских про­мышленников^[501].

Весьма наглядное представление о том, как происходил сбор ясака в Сибири, дает челобитная якутов, относящаяся приблизи­тельно к 1685-1686 гг.:

«... приезжают к нам холопем вашим в ясачные волости ясачные зборщики многолюдством, человек по четырнадцати и по пятна­дцати, и ездят в году по трижды и по четырежды. Да к нам же холопем вашим приезжают в волости служилые люди для выбою с ясаком в город, и по ярлыкам подьячие и денщики, нас, холопей ваших, и родников наших грабят и разоряют и берут на себя собо­ли и лисицы добрые, и скот и шубы наши якуцкие, и санаяки, и торбосы, и малахаи, и поясы бисерные, и котлы, и топоры,, и ножи, и пешни, и пальмы, и седла, и узды. А у кого у нужных [бедных] людей в посул взять нечево, и у тех берут жен и дочерей и держат у себя в холопстве и блуд с ними творят. А как ясачным зборщи- кам приносим в ясак соболи и лисицы в волостях, и они ясачные зборщики тех соболей и лисиц в вашу великих государей казну в

ясак не кладут, берут себе в посул, а ясак пишут на нас холопей ваших в доимку, и от того их грабежу мы холопи ваши разорились без остатка...

А которые наша братья иноземцы скудные, и дать им ясат- чикам нечево, и тех скудных они ясатчики бьют на правеже без милости, и связанных водят с собой из волости в волость, а ночною порою вяжут тем иноземцам назад руки, нагих, и заворотя руки вешают ко грядкам и стегают плетьми. А как они ясатчики ездят по улусам, и тех битых иноземцов вяжут на аркан человеков по десять друг за друга и за собою водят...

А мучат нашу братью в улусах и разоряют не за государев ясак, а за свою взятку, чтоб им выбрать воеводцкие посулы... »^[502]

Настрой на сотрудничество с русскими властями отнюдь не был гарантией того, что та или иная группа аборигенов не станет жерт­вой злоупотреблений и насилия. «Инородцы» быстро это усвоили: «ясак казакам отдашь, а казаки все-таки грабят»^[503]. Правитель­ство на словах осуждало такую практику и декларировало заботу об «иноземцах» и в то же время, по сути, не просто мирилось со многими злоупотреблениями, но и создавало для них благоприят­ную среду.

Впрочем, злоупотреблениями при сборе ясака дело не ограничи­валось. Бывали случаи, когда казаки, промышленники и служилые люди по собственной инициативе (т. е. без всяких санкций властей и без всякого отношения к сбору «государева ясака») организовыва­ли уже исключительно грабительские набеги на аборигенов. Найти повод для этого было очень легко — достаточно было обвинить их в «измене» и враждебных намерениях. Целью таких набегов бы­ло уже не столько получение пушнины (видимо, ее после визитов ясачных сборщиков оставалось немного), сколько добыча продо­вольствия, угон скота и захват ясыря:

«В прошлом де 164 (1654] году зимою сын боярский Кирило Ва­нюков, собрав на Индигирке реке из-за всех зимовий многих слу­жилых и торговых и промышленных людей для своей бездельной корысти сказал измену на ясачных индигирских юкагирей и послал на них служилых и торговых и промышленных людей боль­ше ста человек и велел погромить. И служилые и торговые и промышленные люди по ево Кириллову велению тех индигир-

ских ясачных людей погромили — жен и детей и оленей с триста на погроме взяли и иного юкагирского живота погромили... »^[504].

Аборигены регулярно жаловались на то, что русские насильно забирают у них женщин («баб у них емлют силно»). Исследователи подтверждают, что в 1670-80-е годы 10% всех юкагирских женщин репродуктивного возраста жили среди русских (есть предположе­ние, что в 1640-50-е годы этот показатель мог доходить до 20%)^[505]. Однако это также свидетельствует о том, что русские позитивно относились к смешанным союзам (пусть далеко не все они были «официальными»). Дети от них в большинстве случаев считались русскими, а не «ясачными инородцами» и, как правило, наследова­ли социальный статус своих отцов (верстались в службу и т.п.).

Естественно, что поведение русских по отношению к «инозем­цам» не везде было одинаковым. Наиболее одиозным оно было в самых отдаленных районах — на востоке и севере. Как писал Н. А. Фирсов, «чем дальше на северо-восток, тем больше разыгры­вался произвол служилых людей, направляясь не только против собственности, но и личной свободы, чести и даже жизни инород­цев»^[506]. Действительно, здесь достаточно вспомнить, что на Кам­чатке в первые десятилетия XVIII в. русские служилые люди и казаки фактически превратили значительную часть аборигенов в рабов и эксплуатировали их самым жестоким способом^[507]. Без­условно, встречались и бескорыстные землепроходцы, и совестли­вые сборщики ясака, и строгие и честные казачьи атаманы, одна­ко в целом они были явно в меньшинстве. Даже многие выдаю­щиеся исследователи (в том числе Е. П. Хабаров, М. В. Стадухин,

B. В. Атласов и др.) запятнали себя различными жестокостями по отношению к аборигенам; к числу же немногочисленных светлых исключений относится такая яркая личность, как Семен Дежнев.

Поведение русских по отношению к аборигенам было обусловле­но множеством различных факторов. Свою роль, несомненно, игра­

ла специфика всей системы управления Сибирью, на которую влия­ли такие факторы, как удаленность от центра, слабость или полное отсутствие эффективного контроля за деятельностью на местах, пережитки кормленческой практики, характер «личного состава» русских отрядов. В частности, говоря о последнем, следует отме­тить преобладание среди землепроходцев и ясачных сборщиков лю­дей «пассионарных», т. е. решительных, предприимчивых, стойких к лишениям, но в то же время жестоких, грубых, зачастую склон­ных к девиантному поведению. Все это, естественно, сказывалось на их отношениях с аборигенами (заметим, что менее «пассионар­ные» русские крестьяне в целом относились к «иноземцам» гораздо более мягко и мирно; однако контакты между ними в этот период были достаточно редки и не были определяющими в русско-абори­генных отношениях).

Однако отмеченный характер отношений русских и коренных народов Северной Азии определялся не только корыстью чиновни­ков, жадностью ясачных сборщиков и буйностью казаков. За всем этим стояло общее отношение к аборигенам именно как к данникам, как к «иноземцам», покорение которых произошло в значительной степени по образцам времен татаро-монгольского ига! Безусловно, прежде всего это отношение было присуще власти и всем, кто ее так или иначе олицетворял — от воевод до казаков в отдаленных остро­гах (не случайно исследователи отмечали, что «каждый казак в инородческой среде представлял в некотором роде начальство»^[508]). Эта самая власть и ее носители заимствовали от времен татаро- монгольского ига не только «теорию» и «механизмы» подчинения, но также многие элементы практики взимания дани. Ясачный ре­жим и конкретные действия ясачных сборщиков в Сибири часто и по форме и по содержанию напоминали взимание ордынского «вы­хода» татарскими баскаками. Параллели здесь можно провести и с взиманием окладного ясака (регулярная, более или менее фик­сированная дань, иногда собираемая руками местной элиты) и не­окладного (насильственное изъятие дани «наездами», по сути, мало отличающееся от регулярного грабежа), и с институтом аманатства (взятие татарами заложников, поездки князей в Орду и т.п.).

Некоторые исследователи, признавая использование русскими в Сибири монголо-татарского опыта, оценивают это, скорее, в ней­

тральном или даже позитивном ключе. Так, Л. И. Шерстова видит в этом общее «евразийское политическое наследие», которое «спо­собствовало быстрому налаживанию этнокультурных отношений в Южной Сибири и в целом благоприятно влияло на формирование межэтнической толерантности в сибирском обществе»^[509]. В свою очередь, С. Г. Скобелев отмечает, что «к приходу русских людей в Сибирь у государства уже имелся богатый опыт управления “ино­земцами” Этот опыт в своей основе базировался на практике управления подвластными народами, применявшейся здесь ранее монголо-татарами». Саму эту практику, и ее применение русски­ми С. Г. Скобелев рисует исключительно в розовых тонах. По его словам, «она заключалась в минимальном вмешательстве во внут­ренние дела, поддержке внутреннего самоуправления, обеспечении защиты от внешних врагов, невмешательстве в дела религий и взи­мании достаточно небольшой по размерам дани». Отсюда следует вывод: «Не происходило ломки устоявшихся традиций, не наруша­лись стереотипы поведения и местные жители испытывали по это­му поводу минимум неудобств»^[510][511].

Вряд ли вооруженные столкновения, разгром поселений, захват заложников, обращение в рабство женщин и детей, насилия и гра­бежи стоит называть «минимумом неудобств» (о занесенных эпиде­миях, алкоголизации и т. п. сейчас речь не идет). Больших затруд­нений в связи с переходом в русское подданство, очевидно, действи­тельно не испытывали только некоторые наиболее высокоразвитые народы Западной Сибири (ханты, манси), и то отнюдь не поголов­но, а прежде всего в лице той части их элиты, которая перешла на русскую службу. Впрочем, объективно наличие сложившейся элиты, идущей на сотрудничество с русскими, порой не только об­легчало подчинение того или иного народа, но и «амортизировало» некоторые негативные последствия этого подчинения^ .

Однако в любом случае можно отметить, что в целом для очень многих народов Северной Азии взаимодействие с русскими на про­тяжении «пушной лихорадки» XVII в. было связано с весьма зна­чительными и болезненными неудобствами. И одна из причин этого как раз и заключалась в том, что русские действовали по татаро- монгольским образцам. Осуждать их за это совершенно бессмыс­ленно— они просто использовали тот опыт, который у них, к со­жалению, имелся после двух с половиной столетий ига. Просто надо понимать, что этот опыт был, во-первых, отрицательным, а во-вторых, объективно далеко не лучшим — монголо-татары прак­тиковали весьма жестокие формы и методы подчинения и контро­ля. Теперь, став в известном смысле их «наследниками», русские (конечно, не поголовно, не всегда и не на всех уровнях) стали дей­ствовать в таком же духе по отношению к сибирским «ясачным иноземцам», просто потому, что не представляли себе, что можно действовать по-другому. Отсюда — трагизм отдельных ситуаций и на первый взгляд противоречивое сочетание отмеченного истори­ками еще полтора века назад, отсутствия «племенной неприязни русского к дикарю», с одной стороны, и всплесков «бесчеловечной жестокости, которая употреблялась даже без всякого граби­тельского побуждения, а так, ради нее самой» — с другой^[512].

Как мы уже видели, приход русских далеко не всегда восприни­мался сибирскими народами мирно. В дальнейшем они также про­должали оказывать сопротивление пришельцам, нападая на ясач­ных сборщиков, атакуя русские зимовья и острожки. Это сопро­тивление, конечно, было достаточно разрозненным — просто в силу уровня развития большинства аборигенных сообществ оно не мог­ло носить сколько-нибудь организованного характера — однако как минимум вплоть до начала XVIII в. оно оставалось весьма интен­сивным.

К числу относительно крупных выступлений можно отнести со­бытия 1642 г. в Якутии. Спровоцированные злоупотреблениями во­еводы П. Головина и его администрации, они охватили достаточно большую территорию и широкие слои населения — якуты отказы­вались платить ясак, нападали на сборщиков; была даже идея орга­низовать покушение на воеводу (для этого планировалось использо­вать раба, который должен был сыграть роль убийцы-смертника). Однако восстание было достаточно быстро и жестоко подавлено. Против «острожков» мятежников были посланы казачьи отряды, которые «многих изменников побили». Так, отряд В. Пояркова ата­ковал поселение князца Камыка, где находилось несколько сотен человек. Якуты пытались вступить с Поярковым в переговоры и послали ему 50 соболей. Однако тот «соболи у них взял, а в вине их якутов челобитья не принял и к городку с их служилыми людь­ми приступал и городок их якуцкой зжог». При этом более 300 жителей острожка было убито или сгорело заживо, а остальные были взяты в плен^[513]. В Якутске П. Головин устроил жестокую расправу с попавшими к нему участниками восстания — «пытал и огнем жег и кнутом бил больше месяца в три палача без по­щады». Показательно, что при этом Головин пытался использо­вать факт восстания в целях борьбы со своими соперниками — вто­рым воеводой М. Глебовым и дьяком Е. Филатовым. По свидетель­ству челобитной, поданной преемникам Головина — В. Н. Пушкину и К. Супоневу:

«И Петр же Головин после того своего сыску тех якутов лутчих людей и аманатов повесил 23 человека, а иных выбрав же лутчих людей бил кнутьем без пощады, и с того кнутья многие якуты по­мерли, и тех мертвых Петр вешал же

Да в том же изменном деле многие якуты с пыток и с холоду в тюрьмах померли и Петр их якутов бил и морил голодом, чтоб они якуты измену и в убойстве говорили на них Матвея [Гле­бова! ^и [Еуфимья] Филатова... » ^[514].

Однако такие сравнительно крупные и массовые выступления случались относительно редко и, в основном, на ранних стадиях становления русского господства в том или ином регионе. Так, в конце 1640-х — начале 1650-х годов упорную борьбу с русскими ве­

ли охотские тунгусы^[515]). С упорным сопротивлением русским при­шлось столкнуться в Прибайкалье^[516]. Гораздо чаще имели место отдельные бунты и стычки. При этом удары аборигенов могли быть весьма ощутимыми. Так, Н. Н. Оглоблин упоминает документ, «об истреблении в 149 г. [1640-1641 гг.[ Березовской “самоядью” отря­да Енисейского казачьего атамана Максима Перфильева, сопро­вождавшего соболиную казну (из Енисейска, Красноярска, Нары- ма, Березова), которую отгромили самоеды»^[517]. Можно предполо­жить, что эта казна была весьма немалой. На русском севере против русских — неоднократно выступала часть ненцев — «юрацкая само- ядь». Они регулярно нападали на русские караваны с хлебом, в 1644 г. разорили посад Пустозерска, зимой 1662-1663 гг. захватили и сожгли сам Пустозерский острог, в 1679 г. осаждали Обдорск и т.д.^[518]

Вооруженные конфликты русских и аборигенов вплоть до на­чала XVIII в. происходили почти повсеместно, хотя наиболее на­пряженной ситуация была на южных границах Сибири, а также на северо-востоке, где русских было относительно немного и их пози­ции были более слабы. Различные конфликты там зачастую сме­шивались и накладывались один на другой. Потери русских в них были весьма значительны. Н. В. Слюнин приводит информацию из синодика Охотской церкви, где поминались казаки и служилые лю­ди, погибшие от рук аборигенов. В нем говорится, что в 1662 г. на реках Юдоме, Охоте и Инде было убито 66 человек; в 1663 г. —от рук «иноземцев» погиб ясачный сборщик-Мухо плев с 50 товарища­ми; в 1670 г. потери составили 52 человека; в 1678 г. на р. Ураке был убит сборщик Томилов с 87 людьми; в 1680 г. на р. Юдоме убили Данилу Бибикова и с ним еще 62 человека^[519].

В начале XVIII в. регулярно происходили стычки между рус­

скими и считавшимися уже «приведенными в ясачный платеж» коряками. В частности, последние регулярно нападали на отряды казаков, шедших с Камчатки с ясаком в Якутск^[520]. Так. в 1705 г. коряки убили приказчика сына боярского Протопопова и с ним 7 казаков, а затем В. Шелковникова с 10 казаками^[521]. Выступления коренных жителей Камчатки продолжались и в последующие го­ды^[522].

На все это русские отвечали карательными экспедициями, кото­рые часто оборачивались кровопролитием и жестокостями с обеих сторон. Так, в 1720 г. с Камчатки для наказания коряков Паланы, отказавшихся платить ясак, был послан сын боярский Харитонов с 60 казаками. Коряки встретили их с притворной покорностью, но ночью напали на спящих русских. Сам Харитонов и с ним 9 че­ловек были убиты, а еще 14 казаков ранено, однако оставшиеся в живых смогли взять верх над коряками, и в отместку сожгли все их поселение^[523]. Во время другой карательной экспедиции против коряков А. Шестаков сжег селение Таватум вместе со всеми его жи­телями^[524][525].

Подобных примеров можно привести достаточно много. А. А. Бродников, специально рассматривавший различные аспекты процесса объясачивания народов Восточной Сибири (в частности тунгусов) отмечает, что в XVII в. «сопротивление ясачным сбор­щикам было, может быть, не очень интенсивным, но стабильным. Убийства служилых и промышленных людей происходили регуляр­но, и причины их были в стремлении тунгусов отстоять свои охотни­чьи территории от нахлынувших в тайгу промышленных людей или освободить своих аманатов. Довольно часто потерявших бдитель­ность казаков в зимовьях побивали сами аманаты, которые нередко по численности превышали своих охранников»²³'. Однако вслед за этой констатацией А. А. Бродников делает странный вывод о том, что «нет необходимости видеть в этих действиях борьбу угнетен­

ных с завоевателями: на протяжении всего рассматриваемого пери­ода у тунгусов происходили не только межплеменные, но и межро­довые столкновения, причем достаточно кровопролитные. Поэтому их борьба с ясачными сборщиками принимает “нормальные” для об­щества, где еще не вызрели даже зачатки государственности, очер­тания войны всех против всех»!?^[526] Если следовать этой логике, то получается, что ни один народ или этническая группа, находящаяся на догосударственной стадии развития, не способна оказать сопро­тивление чужакам, вторгшимся на занимаемые ей территории, и насильно навязывающим ей свои правила игры, а этих чужаков, соответственно нельзя называть «завоевателями». Тогда получает­ся, что и индейцы Северной Америки, о которых речь пойдет ниже, не могли бороться с европейскими колонизаторами в силу того, что у индейцев к началу контактов с белыми еще не сложилось государ­ственности, и среди них происходили межплеменные и межродовые столкновения^[527].

В первые десятилетия XVIII в. русская политика в отношении аборигенов претерпевает некоторые изменения. С одной стороны, к этому времени во многих районах из-за резкого сокращения по­головья соболя несколько поутихла пушная лихорадка. Это объек­тивно привело к сокращению масштабов активности в первую оче­редь на севере ясачных сборщиков и особенно промышленников. Как отметил Ю. Слезкин, «чем меньше становилось шкурок, тем меньше становилось русских»^[528] (конечно, к районам земледельче­ской колонизации эти слова не относятся). В большинстве районов (за исключением самых отдаленных — Камчатки, Чукотки, а так­же пограничных территорий) прекратились или, по крайней мере, стали существенно более редкими открытые столкновения русских и аборигенов.

С другой стороны, Петр I провозгласил курс на массовую хри­стианизацию аборигенов, реализация которого была поручена си­бирскому митрополиту Филофею (Лещинскому). В 1706 г. ему было приказано царем: «ехать во всю землю вогульскую и остяцкую и в татары, в тунгусы и якуты, и в волостях, где найдет их кумиры и кумирницы и нечестивыя их жилища, и то все пожечь, и их вогулов и остяков Божиею помощью и своими труды приводить в Христову веру»^[529]. Светской администрации предписывалось оказывать мис­сионерам всяческое содействие. В то же время важно отметить, что если раньше добровольное крещение «иноземца» означало его пе­реход в качественно новое состояние —он переставал платить ясак и мог быть фактически приравнен к русским (отчасти именно по­этому в XVII в. власти особо не стремились поощрять проповедь христианства), то теперь в его статусе ничего не менялось — креще­ный «иноземец» получал лишь некоторые временные льготы (осво­бождение от ясака на три года).

В результате деятельности православных миссионеров, шедшей двумя «волнами» (первая пришлась на 1700-е — 1710-е годы, а вто­рая—на 40-50-е годы XVIII в.^[530]), произошло массовое обращение сибирских «иноземцев». Однако это обращение носило достаточ­но поверхностный и во многом формальный характер. Количество русских миссионеров было невелико, подробным разъяснением дог­матов христианства аборигенам и тем более переводом Священного писания на их языки они не занимались. Для побуждения к приня­тию крещения в качестве кнута использовалась угроза репрессий, а в качестве пряника — обещание подарков и льгот. Миссионеры также уничтожали изображения божеств, разрушали капища, ста­рались искоренить обычаи, явно идущие в разрез с христианской моралью (в первую очередь многоженство).

Безусловно, среди миссионеров встречались и искренние по­движники—в первые десятилетия XVIII в. это был сам «апостол Сибири» митрополит Филофей, позднее — Иннокентий Кульчиц­кий, Иннокентий Нерунович и др. Однако большинство из тех, кто проповедовал аборигенам христианство, составляли священнослу­жители, сосланные в Сибирь за какие-либо прегрешения и не слиш­ком заинтересованные в добросовестном исполнении возложенной на них миссии.

Неудивительно, что большинство новообращенных «иноземцев» были «некрепки» в новой вере и по-прежнему не слишком скрыва­ли своей приверженности традиционным верованиям — они обра­щались к шаманам, верили в духов, поклонялись идолам и прино­сили им жертвы и т. д. При этом они пытались включить новые для них элементы православной обрядности и культа в традици­онные практики (помещали иконы рядом с «истуканами», изоб­ражали христианские символы на шаманских бубнах). Православ­ные священники в некоторых случаях старались бороться с этим — уничтожали «шайтанчиков», наказывали новокрещенных кнутом за неисполнение церковного устава, в особо серьезных делах об­ращались за помощью к светским властям. Впрочем, последние применяли силу весьма редко —только против особо упорствую­щих «колдунов» (некоторых сажали в тюрьмы, а один шаман был даже сожжен на костре). В то же время бывали случаи, когда свя­щенники за известную мзду закрывали глаза на те или иные язы­ческие обряды, или даже сами вступали в контакты с шаманами. Так, в 1723 г. стал достоянием гласности случай, когда священник Троицкой церкви Богородской волости Дорофей Скосырев даже «побратался» с остяцким «идолом»^[531].

Что касается религиозных представлений аборигенов, то в их со­знании христианство накладывалось на традиционные верования, и в результате формировался тот самый синкретизм, элементы ко­торого у некоторых коренных народов Сибири сохраняются по сей день.

В Петровскую эпоху в России наряду с утилитарно-практическим интересом к аборигенам Северной Азии появляются первые ростки научного интереса, а также элементарного любопытства. В част­ности, сам царь-реформатор неоднократно требовал присылки не только сибирских диковинок, но также «шаманов, которые бы со­вершенно шаманить умели», и при этом предписывал «велеть, что им к шаманству надобно взять с собою»^[532]. Любопытно, что в 1703 г. подобное распоряжение поставило в совершеннейший ту­пик Березовского воеводу, который считал, что в шаманах нет и не может быть ничего интересного^[533] (дальнейшие распоряжения о

присылке шаманов и «мужиков Шитых Рож»^[534], очевидно, уже не обсуждались). В последние годы царствования Петра I в Сибирь была отправлена первая научная экспедиция (под руководством Д. Г. Мессершмидта), которая помимо разыскания «раритетов и аптекарских вещей» должна была заниматься изучением сибир­ских народов и их языков. Работу, начатую Д. Г. Мессершмидтом и его сотрудниками (в первую очередь И. Ф. Страленбергом), в по­следующие десятилетия продолжили участники Академического отряда Великой северной экспедиции (Г. Ф. Миллер, И.Г. Гмелин и др.).

Однако важно отметить, что в допетровское время коренное на­селение Северной Азии воспринималось русскими хотя и безразлич­но-утилитарно, но именно в качестве «иноземцев», положение кото­рых и отношение к которым определялось прежде всего фактом их завоевания. Это восприятие не включало каких-либо элементов то­го, что можно назвать цивилизационным превосходством. Теперь на смену «татаро-монгольскому» взгляду на аборигенов Сибири, как на неких абстрактных данников (отличающихся от остального населения прежде всего тем, что они должны платить ясак), по­степенно приходит «европейский» взгляд на них как на «дикарей», находящихся на более низкой ступени развития, по сравнению с русскими и другими народами Российской империи (естественно, это было связано с теми общими изменениями российского самосо­знания и притязаниями России на «европейскость», которые проис­ходили в начале XVIII в.). В то же время одновременно они как бы инкорпорировались в имперское пространство, и из «иноземцев» превратились в «инородцев»^[535]. Соответственно возникла мысль о необходимости преодоления этой «дикости» с помощью не только христианизации, но также просвещения и воспитания в «правиль­ном» духе.

Однако вплоть до конца рассматриваемого нами периода (да и гораздо позднее) на местах в этом направлении практически ни­чего не делалось. По-прежнему, аборигены контактировали, в ос­новном, с ясачными сборщиками и купцами, поведение которых не претерпело существенных изменений по сравнению с допетровским временем. Само взимание ясака приобрело несколько более упоря­доченную и мирную форму, однако злоупотребления сборщиков не

прекратились (при этом страдали не только аборигены, но и инте­ресы казны).

Правда, во второй половине 1720-х годов правительство раз­решило уплату ясака деньгами, что несколько стимулировало то­варообмен между аборигенами и русскими. В то же время центр был озабочен неуклонным сокращением объемов ясачного сбора и ухудшением его качества. Чтобы воспрепятствовать этому, неод­нократно издавались распоряжения, запрещающие вмешательство во внутренние дела аборигенных сообществ, промысел на их охот­ничьих угодьях и даже посещение территорий их проживания. Од­нако далеко не всегда они давали должный эффект.

В целом в первой половине XVIII в. русская политика по отно­шению к аборигенам стала более многоплановой (по сравнению с достаточно примитивным сочетанием утилитаризма, безразличия и декларируемого патернализма, характерным для предшествующей эпохи). Представители коренных народов рассматривались теперь не только как абстрактный источник ясака (хотя это тоже никуда не делось), но также как существа, стоящие на более низкой сту­пени развития, которых должно христианизировать, воспитывать, просвещать и т. д. В то же время эта политика оставалась (быть мо­жет, к счастью для ее адресатов) достаточно невнятной, не всегда последовательной и далеко не первоочередной для властей²⁴⁸.

* * *

Коренные жители Нового Света отнеслись к высадке первых английских и французских колонистов в целом достаточно добро­желательно или, по крайней мере, нейтрально. Каких-либо попы­ток воспрепятствовать высадке европейцев или строительству их первых поселений индейцы в большинстве случаев не предприни­мали. Впрочем, сами колонисты также не стремились обосноваться «в гуще» аборигенов и выбирали для своих первых опорных пунк­тов действительно свободные или очистившиеся в результате эпи­демий участки (например, Бостон был основан на землях, где рань­ше жило племя массачусетсов, практически полностью уничтожен­ное эпидемиями 1616-1617 гг.²⁴⁹). По отношению к соседним пле­менам они также первоначально вели себя достаточно осторожно,

²⁴⁸Определенные изменения здесь стали происходить уже в Екатерининскую эпоху, рассмотрение которой выходит за рамки интересующего нас периода.

²⁴⁹Cm.подробнее: Vaughan А. Т.The New England Frontier: Puritans and Indi­ans, 1620-1675. 3rd ed. 1995. P. 103.

так как ясно осознавали всю хрупкость своего положения в незна­комой стране, чуждых условиях и т. п. Возможно, это отношение порой было вынужденным, однако в противном случае колониаль­ное предприятие было обречено на провал. Во многом именно из- за того, что англичане с самого начала не смогли установить нор­мальных отношений с индейцами, потерпела крах так называемая колония Пофема (или колония Сагадахок), которую Плимутская Вирджинская компания пыталась основать на территории совре­менного штата Мэн в 1607-1608 гг. Посетивший эти края несколь­ко лет спустя и общавшийся с местными индейцами французский миссионер о. Пьер Биар отметил:

«Они [англичане] совершенно бесцеремонно прогоняли дикарей, они били их, возмутительно жестоко и дурно обращались с ними, никак себя не сдерживая; в результате эти бедные измученные лю­ди, обеспокоенные своим настоящим и опасаясь еще более худшего будущего, решили, как они сказали, убить волчонка пока его зубы и когти не станут сильнее»^[536].

Впрочем, во всех других случаях и англичанам и французам удавалось устанавливать в целом мирные и дружественные отно­шения с индейцами или на худой конец просто избегать каких-либо контактов с ними. В некоторых случаях помощь индейцев в бук­вальном смысле спасала пионеров от голодной смерти — в частно­сти, такое было несколько раз на заре истории Вирджинии и Нового Плимута.

Однако, вскоре после того как поселенцам удалось «встать на ноги», между ними и «краснокожими» в ряде точек Североамери­канского континента стали происходить конфликты и столкнове­ния. Наиболее напряженная ситуация складывалась в английских приатлантических колониях. На протяжении всего рассматривае­мого нами периода эти колонии сами определяли свою политику по отношению к аборигенам; роль метрополии в этом вопросе была не слишком большой. Только в 1755 г. Лондон попытался устано­вить общий контроль над отношениями своих колонистов с индей­цами путем учреждения специальной должности суперинтендантов по индейским делам (одного на севере и одного на юге), однако на практике их деятельность имела ограниченный эффект.

В своем большинстве английские поселенцы изначально отно­сились к индейцам, с одной стороны, с презрением и высокомери­

ем, а с другой, с очень большим недоверием, подозрительностью и враждебностью. Эти последние черты они приписывали и отноше­нию индейцев к белым. Причем дело не менялось даже тогда, когда «краснокожие» вели себя подчеркнуто мирно и дружелюбно. Еще в 1607 г. один из основателей Вирджинии К. Ньюпорт признавая доброжелательность индейцев поухаттанов к колонистам, все рав­но оставался убежден в том, что все они «по своей природе склонны к вероломству»^[537]. Причину же тех или иных благоприятных для них действий «краснокожих» англичане предпочитали усматривать в воле Провидения. Вот очень характерный пассаж, относящий­ся к первым годам существования Вирджинии: «Бог, видя нашу крайнюю нужду, соблаговолил растрогать индейцев, и они принес­ли нам зерна, правда, недозрелого, чтобы поддержать нас, хотя мы более ожидали, что они нас уничтожат»^[538]. Отцы-пилигримы Нового Плимута считали помогавшего им индейца Скуанто, о ко­тором шла речь выше, «особым орудием, посланным Господом для их блага»^[539]. В записках капитана Р. Клэпа есть такая фраза: «Вог повелел индейцам помочь нам — принести нам рыбу по очень деше­вой цене»^[540].

Хотя идеологи английской экспансии много говорили о необ­ходимости приобщения индейцев — «варваров» и «язычников» к христианству и цивилизации, на практике первые поселенцы ча­сто забывали об этом. Как отметил американский историк А. Дебо, «убеждение в необходимости развития аборигенов более явно при­сутствовало в метрополии, чем в самой колонии»^[541]. Деятельность отдельных энтузиастов-проповедников (вроде Дж. Торпа в Вир­джинии) не слишком влияла на общую картину. В то же время большинство английских поселенцев негативно и с отвращением относились к самым разным сторонам жизни индейцев. Это ка­салось и их верований, их моральных норм, их представлений об одежде, их поведения и т. д. Как отметил У. Джекобс, индейцев ча­сто описывали как людей развращенных, наделенных животными инстинктами, нечестивых мошенников, которые живут в грязи и едят отвратительную пищу (в России подобные описания сибир­

ских аборигенов, которые «никакой чистоты не наблюдают» по­явились спустя сто лет —в первой половине XVIII в.). Лондон, в свою очередь, не имел ни возможности, ни большого желания на­правлять или корректировать индейскую политику своих колоний (особенно крупнейших), предоставив им здесь фактически полную свободу действий. Колониальные же власти абстрактно считали, что индейцы в будущем, конечно, должны обратиться в христи­анство и кардинальным образом изменить свой образ жизни: вы­учить английский язык, начать носить европейскую одежду, за­няться оседлым земледелием, перейти к моногамии и т. д., т.е. по сути, превратиться в англичан. Пока же индейцы должны были, во-первых, «не мешать» колонистам — ни коим образом не препят­ствовать их деятельности; во-вторых, помогать им или, лучше ска­зать, служить для них подспорьем — поставлять нужные англича­нам товары (от продовольствия до рабов), безропотно уступать им свои земли, в случае необходимости защищать их от врагов и т. п.

Очевидно, что такая перспектива устраивала не всех индейцев, проживавших в зонах интенсивной английской колонизации. Одна­ко многие племена также стремились использовать появление ан­глийского «племени» в своих интересах и охотно вступали с ним в союзы. Поэтому применительно к рассматриваемому нами периоду не совсем верно говорить о конфликтах между «бледнолицыми», с одной стороны, и «краснокожими», с другой, — в большинстве слу­чаев это были конфликты англичан и их индейских союзников с другими индейцами (не говоря уже о межколониальных войнах, где обе стороны, как правило, активно использовали поддержку индейцев).

Одним из немногих собственно англо-индейских столкновений была «Великая резня» в Вирджинии, когда поухаттаны, по сосед­ству с которыми обосновались английские поселенцы, решили из­бавиться от непрошенных, неведомо откуда взявшихся и очень бес­покойных соседей, которые не только торговали с ними, но также не гнушались вымогательством и грабежом. Непосредственным по­водом, вероятно, послужил отказ вирджинцев разобраться с делом об убийстве поселенцами одного из вождей. 22 марта 1622 г. ин­дейцы стали повсеместно нападать на английские поселения, убив в общей сложности 347 человек (т. е. около четверти всех жителей колонии). Жертв могло быть и больше, если бы жители колониаль­ной «столицы» — Джеймстауна не были заранее предупреждены о

готовящемся нападении неким Чанко — одним из немногих креще­ных индейцев.

Показательно, что поухаттаны действовали в соответствии с ин­дейской традицией ведения войны. Нанеся внезапный удар, они прекратили боевые действия, ожидая ответной реакции английско­го «племени» (переселения на другое место, предложения начать переговоры). Однако вирджинцы, мобилизовали все имеющиеся си­лы и предприняли крупномасштабную карательную операцию про­тив поухаттанов, заявив, что своими действиями те сами поставили себя вне закона и теперь по отношению к ним позволены любые действия. В одном из памфлетов того времени говорилось:

«Нашим рукам, которые раньше были связаны добротой и честным обращением, теперь вероломным насилием дикарей дана свобода

Итак дабы мы, которые по сию пору имели основанием нашего вла­дения [землями] их пустынность и покупку нами за достойную пла­ту к их [индейцев] собственному удовлетворению, можем теперь по праву войны и закону наций, вторгнуться в ту страну и истреблять тех, кто собирался истребить нас Теперь расчищенные участ­ки во всех их селениях (которые расположены на плодороднейших землях) будут заселены нами, поскольку прежде корчевание леса было величайшим трудом»²⁵⁶.

С весны до осени 1622 г. английские поселенцы провели несколь­ко рейдов против поселений поухаттанов, убивая всех, кто попа­дался им под руку. Обескураженные индейцы предложили начать переговоры. Вирджинцы притворно согласились, но во время це­ремонии заключения мира напоили явившихся к ним поухаттанов отравленным алкоголем. Из 250 участвовавших в этой церемонии индейцев около 200 умерло сразу, а остальные были перебиты ко­лонистами. Карательные операции продолжались до 1632 г.

В аналогичном ключе развивались события второй войны меж­ду вирджинцами и поухаттанами (1644-1646 гг.), когда в результате внезапной атаки индейцев было убито около 500 поселенцев. Од­нако поскольку численность «бледнолицых» в Вирджинии все эти годы стремительно росла, этот удар не мог оказаться для колонии смертельным (потери составили не более 10% от общего количества ее жителей). Наоборот, ответный удар вирджинцев по поухаттанам

^35βThe Records of the Virginia Company of London: In 4 Vols. ∕ Ed. by S.M. Kingsbury. Vol. III. Washington, 1933. P. 556-557.

имел для этого племенного объединения весьма тяжелые послед­ствия— оно фактически перестало существовать.

В Новой Англии события развивались по несколько иному сце­нарию. С рядом местных племен колонисты заключили союзы, ока­завшиеся достаточно прочными (союз Нового Плимута с вампа- ноагами сохранялся более полувека). Естественно, что эти союзы они использовали в своих интересах — для обеспечения собственной безопасности, борьбы с теми индейцами, которых считали опасны­ми и враждебными, захвата территорий и т. п. Однако индейские союзники англичан также стремились (хотя и не всегда удачно) извлечь из сложившейся ситуации определенную выгоду для себя.

Примером этого может служить знаменитая Пекотская война 1637 г. Решение о начале боевых действий против племени пеко- тов, обитавшего в долине р. Коннектикут (к западу от бухты Нар- рангансет), было принято властями Массачусетса (поводом послу­жила весьма темная история с убийством английского торговца, последовавшая за ней карательная экспедиция и стычки индейцев с английскими поселенцами). Однако в походе на пекотов наря­ду со 110 новоанглийскими ополченцами участвовал также отряд их союзников могикан и насчитывавшая до 500 человек «армия» наррангансетов. Ночью объединенные силы окружили и подожгли крупнейшее селение пекотов на р. Мистик. По разным данным от 400 до 700 человек сгорело заживо или было убито нападавшими на месте, а оставшиеся — взяты в плен. Показательно, что союзники англичан — наррангансеты — были поражены жестокостью белых, заявив, что это не «правильная» война, а убийство. Уцелевшие в резне и проживавшие в других селениях пекоты пытались продол­жить сопротивление, однако быстро потерпели поражение и были частично уничтожены, частично пленены (некоторых пленных об­ратили в рабство, некоторых отдали другим племенам для «усынов­ления»). За немногими уцелевшими пекотами охотились могикане, наррангансеты и другие племена, которым англичане обещали на­граду за пекотские скальпы. В результате племя, которое до начала конфликта насчитывало около 3-3,5 тыс. человек, было почти пол­ностью уничтожено (лишь нескольким десяткам удалось откоче­вать на новое место). Естественно это коренным образом изменило баланс сил среди индейцев Новой Англии.

Уже эти первые конфликты вскрыли всю сложность и трагизм складывавшейся ситуации. Вряд ли можно говорить о том, что у английских поселенцев на Атлантическом побережье в тот момент

имелся какой-то четкий план уничтожения индейцев, оказавших­ся в зонах наиболее интенсивной колонизации, или их вытеснения оттуда. Однако объективно специфика развития колонизационного процесса в этой части Английской Америки практически не остав­ляла шансов на то, что «бледнолицым» и «краснокожим» удастся найти какой-либо способ взаимодействия, который позволил бы им сосуществовать в пределах достаточно ограниченной территории. И в Новой Англии и в Вирджинии и в других приатлантических колониях жителей с каждым десятилетием становилось все боль­ше, соответственно им было нужно все больше земли, свободной от чьего-либо присутствия.

Как уже отмечалось, свою роль в «очищении» земель Севе­роамериканского континента от индейцев играли занесенные ев­ропейцами болезни и алкоголь. Колонисты, особенно новоанглий­ские пуритане, рассматривали вымирание аборигенов как прояв­ление Божественной воли — «Бог покончил с этим спором [«бедло- лицых» и «краснокожих»], наслав на индейцев оспу», а также как знак благоволения небес по отношению к их собственной деятельно­сти. Дж. Уинтроп риторически спрашивал: «Если бы Господу было неугодно, чтобы мы наследовали эту страну, разве стал бы Он из­гонять ее первых жителей перед нашим приходом? И почему Он также создал пространство для нас, уменьшив их [численность], когда наша [численность] возросла». По поводу очередной эпиде­мии оспы, выкосившей значительную часть племени нарангансетов он писал: «.. .без этого поразительного и ужасного удара Господа по первым жителям [нам] было бы гораздо труднее найти место и [нам] бы пришлось получать и приобретать земли с гораздо боль­шими затратами»^[542].

Однако индейцы вымирали все же не так быстро, как, может быть, хотелось некоторым английским поселенцам и поэтому по­следним приходилось прибегать к другим способам приобретения земель аборигенов. Безусловно, англичане были не прочь достичь своих целей мирным путем. Хотя, как уже отмечалось, они в це­лом не признавали за индейцами каких-либо юридических прав на занимаемые теми территории, колонисты тем не менее заключа­ли договоры о покупке de facto занимаемых / контролируемых / используемых аборигенами земель, так как считали, что такие до­говоры будут залогом более или менее мирного развития событий.

Конечно, юридический статус этих договоров — даже если они были письменными (а встречались и устные) —был весьма неопределен­ным^[543][544].

Обычно в этих документах речь шла о том, что то или иное пле­мя уступает или продает англичанам определенную (или неопреде­ленную) территорию за некую плату. Например, 8 февраля 1673 г. небольшой участок земли на берегу р. Дэлавер (700 акров) был с разрешения губернатора Нью-Джерси куплен у индейцев двумя частными лицами, которые дали за него пол-анкера (15,5 литра) алкоголя, два плаща, два топора, два куска сала, четыре горсти око пороха, два ножа и немного краски .

Часто договоры содержали различные юридические тонкости, в которых индейцы, естественно, не разбирались; в итоге часто ока­зывалось, что индейцы «уступили» гораздо больше земли, чем они предполагали и/или за гораздо меньшую цену. Так, в частности, было в случае с двумя сделками, заключенными с наррангансе- тами администрациями Массачусетса и Коннектикута в 1659 г. В результате этих сделок племя лишилось половины своей террито­рии, а когда индейцы попытались воспротивиться этому, англичане повернули дело так, что тем пришлось еще платить компенсацию вампумами (эти ожерелья из раковин использовались тогда в каче­стве своеобразной «валюты») компании-посреднику^[545].

В то же время были и случаи, когда белые заключали вполне честные (без какого-либо обмана или подвоха) договоры с индейца­ми о продаже или уступке их земель. К их числу относится приобре­тение земли Роджером Уильямсом для колонии Провиденс, а так­же вызывавшие восхищение Вольтера соглашения Уильяма Пенна с делаварами (ленапе) и саскуэханноками.

Что касается индейцев, то они придерживались иных, чем бе­лые, взглядов на землю вообще и земельную собственность в част­ности, однако это ни в коем случае не означает, что таких взглядов у них не было вообще. Например, индейцы Новой Англии очень четко представляли границы владений того или иного племени и в принципе допускали возможность их изменения^[546]. В то же вре­мя другие племена полагали, что земля не может быть отчуждена

(в том числе и в пользу белых), и что речь может идти лишь о 9fi2

регламентации пользования ею .

Возвращаясь к индейской политике, проводившейся властями Массачусетса, следует отметить, что после Пекотской войны, ими была начата кампания по христианизации племен, проживавших на территории Новой Англии (это был редкий случай для Английской Америки рассматриваемого нами периода). В 1646 г. соответству­ющее решение (Act for the Propagation of the Gospel amongst the Indians) было принято колониальной Ассамблеей. Определенную поддержку этому начинанию оказали также власти метрополии — в 1649 г. Долгий парламент принял решение о создании «Корпо­рации для продвижения и распространения евангельской веры в Иисуса Христа в Новой Англии» (всего корпорацией было собрано более 12 тыс. фунтов пожертвований).

Собственно миссионерскую работу возглавил Джон Элиот — пастор церкви в Роксбери. Он искренне симпатизировал индейцам и стремился не только проповедовать им христианство, но и при­водить их к цивилизации, не стараясь при этом полностью «пере­делать» их в англичан, а, наоборот, выступая за сохранение индей­ских языков, культуры и т. и. Элиот выучил один из алгонкинских диалектов и произносил на нем проповеди, перевел на него Биб­лию и в 1663 г. издал ее. Для подготовки индейских проповедников Элиот основал «на Гарвардском дворе» индейский колледж. Ста­раниями Элиота и его помощников к 1674 г. около 1100 индейцев Новой Англии приняли христианство (есть и другие цифры, — в частности, весьма популярно утверждение о том, что крестилось около 20% тогдашнего индейского населения Новой Англии, а это около 4 тыс. человек). Эти «молящиеся индейцы» (Praying Indians) обосновались в 14 небольших поселках, расположенных на «грани­це» между территориями, занимаемыми «бледнолицыми» и «крас­нокожими», образовав своего рода «буфер» между ними.

Появление «молящихся индейцев» было свидетельством глубо­кого кризиса и раскола, наметившегося в 1660-е — первой половине 1670-х годов среди индейцев Новой Англии. К этому времени белые поселенцы уже как минимум в два с половиной раза превосходили их по численности. Страна в буквальном смысле слова изменилась до неузнаваемости — индейские селения были со всех сторон окру­жены территориями, которые белые считали принадлежащими им;

²⁶²См.: Рулан Н. Историческое введение в право. М., 2005. С. 418.

значительная часть лесов была сведена; количество дичи резко со­кратилось; даже климат стал не таким, как раньше (более мягким и влажным —это произошло из-за массовой вырубки леса). Соот­ношение сил «краснокожих» и «бледнолицых» изменилось корен­ным образом —если раньше белые зависели от индейцев, то теперь индейцы оказались в зависимости от белых (от их товаров, от тор­говли с ними и т.п.), так как лишились многих прежних традици­онных навыков и источников существования. Неудивительно, что в этой ситуации определенная часть индейцев искала для себя выход в принятии религии белого человека, полагая, что она поможет им выжить в изменившемся мире. Другая часть, наоборот, относилась к белым все более враждебно.

В 1675 г. индейцы Новой Англии подняли восстание против бе­лых, вошедшее в историю как Война короля Филиппа. Его лидер — вождь вампаноагов Метаком (которого англичане называли коро­лем Филиппом) смог создать союз с наррангансетами и некоторыми другими племенами. Он говорил своим соратникам: «.. .от владе­ний моих предков осталось так мало. Я решил не ждать того дня, когда у нас не будет страны... »^[547]. Война началась в индейском стиле с внезапного нападения. Летом 1675 г. индейцы атаковали и полностью уничтожили двенадцать английских поселений и мно­жество ферм, убив при этом около 600 колонистов. «Краснокожие» угрожали даже Плимуту — старейшему поселению Новой Англии. Однако колонисты быстро собрали против них значительные силы. На стороне Новой Англии также выступили ее традиционные со­юзники могикане, часть ирокезов и что удивительно — уцелевшие пекоты.

«Молящиеся индейцы», принадлежавшие в своем большинстве к восставшим племенам вампаноагов и нарангансетов, оказались в драматическом положении. Некоторые присоединились к восстав­шим, но многие сохранили лояльность к англичанам. Известно, что представители «молящихся индейцев» неоднократно предупрежда­ли белых о готовящемся восстании и даже называли приблизитель­ную дату его начала, однако англичане им не верили. После нача­ла войны власти Массачусетса предприняли попытку использовать «молящихся индейцев» в своих интересах —из них была сформи­рована рота разведчиков, которая в июле-августе 1675 г. оказала очень большую помощь колониальной милиции. Однако под давле-

ниєм населения, относившегося к «молящимся индейцам» с враж­дебностью и недоверием, уже через два месяца эта рота была распу­щена, а самим «молящимся индейцам» было приказано находиться в своих поселениях и не отходить от них дальше, чем на одну милю (причем даже это им разрешалось делать только в сопровождении англичан). Еще через два месяца —в октябре 1675 г. колониальная администрация приняла решение переместить всех «молящихся ин­дейцев» на небольшой Олений остров (Deer-Island), находящийся в Бостонской гавани, дабы изолировать их в равной степени и от бе­лых и от их соплеменников. В итоге 500 человек были отправлены на этот остров, где их продержали в очень тяжелых условиях до 1677 г.

Впрочем, положение тех «молящихся индейцев», которые избе­жали депортации, было еще хуже. С одной стороны, их поселения подверглись нападениям со стороны восставших, с другой, они так­же стали жертвой карательных операций англичан. При этом и те и другие обвиняли «молящихся индейцев» в предательстве. Послед­ние в буквальном смысле слова оказались меж двух огней. В итоге к моменту окончания войны короля Филиппа численность «моля­щихся индейцев» сократилась до нескольких сотен человек (те из них, кто участвовал в восстании и попал в плен, предстали перед английским судом, который вынес им смертные приговоры). После этого власти Новой Англии потеряли к ним и вообще к делу обра­щения язычников всякий интерес (единственным кто пытался их поддерживать и защищать оставался престарелый Джон Элиот).

Что касается самого восстания, то, несмотря на упорное сопро­тивление Метакома и его соратников, оно было подавлено англи­чанами и их союзниками уже в 1676 г. Борьба носила чрезвычай­но ожесточенный характер с многочисленными эксцессами с обе­их сторон (к милосердию и миру призывали только Дж. Элиот и Р. Уильямс, но их никто не слушал). Сам Метаком был убит ин­дейскими союзниками англичан, а его голова двадцать лет торчала на колу в Плимуте. Жена и сын мятежного вождя, как и многие другие захваченные в плен участники восстания, были проданы в рабство на Бермудские острова. Общая численность индейского на­селения Новой Англии резко сократилась.

Война короля Филиппа на практике была серией отдельных стычек, диверсий, партизанских рейдов; Метаком вел бои не толь­ко с англичанами, но также с другими индейскими племенами, по разным причинам выступившими против него на стороне «бледно­

лицых». И все же это все-таки была именно национально-освободи­тельная борьба, происходившая в том виде, в котором она только и могла происходить в то время.

В зонах интенсивной колонизации основной целью политики ан­гличан по отношению к индейцам было обеспечение приобретения их земель или, лучше сказать, «очищения» тех или иных террито­рий от «краснокожих» (в более мягких или более жестких формах это происходило в Новой Англии, Вирджинии, Каролинах, Мэри­ленде и т. д.). В то же время на периферии Английской Амери­ки в рассматриваемый нами период индейская политика строилась несколько в ином ключе. Там земельный вопрос либо вообще не ста­вился (как, например, на канадском севере) или пока еще не приоб­рел большой остроты. В такой ситуации от тех индейских племен, с которыми контактировали англичане, требовалось следующее. Во- первых, чтобы они не угрожали безопасности белых поселенцев; во- вторых, чтобы они, там где это было возможно и/или необходимо, поставляли «бледнолицым» нужные им продукты (продовольствие, меха); в-третьих, чтобы они могли выступать в качестве военных союзников англичан в случае возникновения у тех конфликтов с другими индейцами или европейцами. Именно в этом ключе стро­ились отношения англичан с большинством племен, обитавших к западу от основных приатлантических очагов колонизации, а так­же с индейцами канадского севера. Свою роль здесь играли также такие факторы, как уровень развития того или иного племени, сте­пень его военной мощи, хозяйственные возможности занимаемой им территории, стратегическое значение последней и т. д.

Так, на протяжении длительного времени (с 1670-х годов и до Войны за независимость США) англичане поддерживали союз­нические отношения с могущественной Лигой ирокезов. Это бы­ло связано с такими моментами, как исключительная стратегиче­ская важность территории, занимаемой племенами Лиги (между английскими и французскими колониями), высокий уровень раз­вития ирокезского общества, значительная военная мощь Лиги, ее традиционно враждебное отношение ко многим племенам, находив­шимся в орбите французского влияния, а также к самим француз­ским поселенцам, наконец, наличие устойчивых торговых связей между ирокезами и европейскими (сначала голландскими, затем английскими) поселениями долины Гудзона.

Еще голландские торговцы из Нового Амстердама и форта Оранж установили тесные торговые контакты с ирокезами. Эти

контакты не прервались, а наоборот продолжали развиваться и по­сле английского завоевания Новых Нидерландов. Дополнительный стимул им придало обострение отношений англичан с французами. В этой ситуации в 1677 г. было положено начало формированию так называемой Договорной цепи (или Цепи завета — Covenant Chain), которая представляла своего рода сложносоставной иерархический союз, включавший Лигу ирокезов, зависимые от нее племена и ряд английских колоний²⁶⁴. Безусловно, ирокезы и англичане тракто­вали установившиеся между ними отношения по-разному. Индей­цы, например, считали заключавшиеся ими договоры обязатель­ными только для тех племен, кланов и родов, представители кото­рых участвовали в церемонии их подписания. Они также по-своему трактовали факт существования различных английских колоний (например, считали возможным, находясь в мире с одной из них, воевать с другой). Англичане, со своей стороны, считали, что дого­вор дает им право считать ирокезов подданными британской коро­ны (что не осознавали ирокезы и против чего долгое время высту­пали французы). Тем не менее союз англичан и ирокезов стал ре­альностью и сыграл значительную роль в ходе англо-французского соперничества в Северной Америке (большинство ирокезов встало на сторону британцев также и во время Войны за Независимость, что имело для Лиги весьма тяжелые последствия). Французы же неоднократно пытались расколоть этот союз — в 1701 г. им удалось добиться определенного успеха, когда в Монреале при француз­ском посредничестве был заключен так называемый Великий мир; однако в целом большинство ирокезов оставалось на пробританских позициях. Зимой 1709-1710 гг. властями колонии Нью-Йорк была организована поездка четырех ирокезских вождей в Лондон — это был первый в истории Английской Америки «официальный» визит представителей индейцев в метрополию (до этого их привозили в Англию только в качестве диковинок, рабов и т. п.).

На южных границах, где англичане столкнулись с испанской и французской конкуренцией, они, с одной стороны, были не прочь опереться на индейцев, а с другой, стремились не дать сделать этого своим соперникам. В то же время там, где поселенцам требовалась земля — по мере расширения ареала сельскохозяйственной колони­зации, неизбежно возникали конфликты по этому поводу.

²⁶⁴См.: Beyond the Covenant Chain: The Iroquois and Their Neighbors in Indian North America, 1600-1800 ∕ Ed. by D. K. Richter and J. H. Merrell. University Park (PA). 2003. P. 41-43.

В этом плане весьма показательна ситуация, сложившаяся в Северной и Южной Каролине. Северная Каролина в течение пер­вых десятилетий своего существования поддерживала мирные ней­тральные отношения с соседними племенами, наиболее могуще­ственным из которых было племя тускарора. Однако развитие плантационного хозяйства и продвижение белых на индейские зем­ли привело к конфликту, который развивался приблизительно по тому же сценарию, что и Война короля Филиппа. Вождь южной группы тускарора Хэнкок в 1711 г. начал войну с белыми внезап­ной атакой на их поселения. Как и в Новой Англии, первый удар индейцев обескуражил белых (погибло около 100 человек), однако не был (да уже и не мог быть) для них смертельным. Так же как и в Новой Англии, власти Северной Каролины смогли эффектив­но использовать в своих интересах межплеменную и межклановую вражду индейцев. Из Южной Каролины на помощь дважды прихо­дили отряды, состоящие из нескольких десятков ополченцев и сотен индейцев (первый раз ямасси, второй — чероков, криков и катоба). Кроме того, северная группа самих тускарора во главе с вождем Блантом сначала не вмешивалась в конфликт, а на заключитель­ном этапе перешла на сторону белых и приняла участие в разгроме своих соплеменников. В итоге южные тускарора были разгромлена (впоследствии они откочевали далеко на север и были приняты в состав Лиги ирокезов), северные — заключили с белыми мир, «усту­пив» им при этом значительную часть своих земель.

Южными и западными соседями английских поселенцев в Юж­ной Каролине были высокоразвитые племена апалаче, ямасси, кри­ков, чероков, чокто, чикасов, которые наряду с охотой занимались сельским хозяйством и вели преимущественно оседлый образ жиз­ни. Еще с конца XVI в. эти племена стали контактировать с испан­цами из Флориды, которые пытались втянуть их в орбиту своего влияния посредством торговли и особенно миссионерской деятель­ности. В так называемой Стране апалаче испанцами было сооруже­но несколько десятков миссий. Позднее, на рубеже XVII-XVIII вв., в этом регионе появился еще один игрок французы, обосновав­шиеся на западе —в Луизиане и также стремившиеся опереться на индейцев. Все это создавало весьма непростую ситуацию для англичан, так как им, во-первых, нужны были индейские земли (причем в гораздо большем количестве, чем французам и испан­цам). Во-вторых, им было необходимо обеспечивать безопасность своих границ как от индейцев, так и от своих европейских соседей.

В-третьих, они были заинтересованы в торговле с аборигенами; так. до конца колониального периода англичане из Южной Каролины активно занимались скупкой оленьих шкур (например, в 1748 г. бы­ло закуплено 160 000). В-четвертых, у них у самих имелись опреде­ленные агрессивные намерения, и они были не прочь использовать индейцев в качестве не только оборонительного, но и наступатель­ного «орудия». В результате индейская политика англичан в этом регионе оказалась весьма жесткой, а порой откровенно беспринцип­ной, коварной и жестокой.

В годы войны за Испанское наследство (1701-1713/14) англи­чане из Южной Каролины с помощью своих индейских союзни­ков нанесли ряд ударов по «испанским» и «французским» индей­цам. Так, в 1703-1704 гг. была организована крупномасштабная экспедиция в Страну апалаче, в которой приняло участие 50 опол­ченцев и более тысячи индейских воинов. В результате были раз­громлены практически все испанские миссии к северу от полуост­рова Флорида, а их обитатели либо перебиты, либо обращены в рабство. Зверства англичан и их союзников были столь вопиющи­ми, что этот эпизод вошел в историю как «одна из самых чер­ных страниц» колониальных войн. В 1705-1706 гг. англичанам уда­лось спровоцировать конфликт между своими союзниками чика- со и племенами, державшими сторону французов (чокто, таэнса, туника и др.). В 1711 г. был организован еще один поход против чокто —на сей раз уже объединенными силами англичан и «ан­глийских» индейцев (чикасов, криков и др.), правда, успеха он не имел.

В 1715 г. произошло одно из крупнейших антианглийских вы­ступлений индейцев на юго-востоке — война ямасси. Это племя пер­воначально поддерживало дружественные отношения с жителями Южной Каролины и даже участвовало вместе с ними в походе про­тив тускарора Северной Каролины, сыграв очень большую роль в разгроме этого племени. Однако продвижение английских поселен­цев на земли ямасси спровоцировало их выступление, начавшееся по уже известной нам схеме — внезапными нападениями на белых поселенцев, разгромом отдельных плантаций и т. п. Всего было уби­то до 400 белых. Поселенцы были в панике — индейцы «убивают всех, кто им встретится, разрушают и опустошают плантации, ку­да они приходят грабить и сжигать дома; скрываются в засадах в зарослях и болотах мы не знаем, где искать их, и не можем преследовать их — это все равно, что идти на войну с волками и

медведями»²⁶⁵. Ямасси подержали крики и некоторые другие пле­мена. Однако белых поселенцев в Южной Каролине фактически спасли чероки — одно из крупнейших племен региона, которое сна­чала объявило о своем нейтралитете, а затем выступило на стороне белых против своих заклятых врагов — криков и ямасси. В 1716 г. ямасси и крики были побеждены. Однако после этого до полови­ны земель в колонии оказались заброшенными в течение многих десятилетий.

В дальнейшем англичане в Южной Каролине продолжали до­статочно эффективно использовать в своих интересах вражду мест­ных племен. Как говорилось в одном из официальных донесений, отправленных из колонии в Лондон в 1717 г., задача англичан со­стоит в том, чтобы стараться сохранять дружественные отношения со всеми индейцами «и, не принимая чьей-либо стороны, помогать им перерезать глотки друг друга. Это та игра, которую если будет возможно, мы [англичане] намереваемся играть, и которая, если вести ее с толком, в короткое время облегчит наше положение, по­скольку, если мы не сможем разрушать одну нацию индейцев ру­ками другой, наша страна может быть потеряна»²⁶⁶. Действуя в этом ключе, англичане смогли в целом обезопасить свои позиции на юго-востоке и обеспечить жителей Южной Каролины, а затем и Джорджии землей. В первой половине XVIII в. их основной опо­рой служили союзы с чероками и криками — вожди этих племен также посещали Лондон (в 1730 и 1734 гг. соответственно). В то же время продвижение англичан в глубь континента вплоть до конца Семилетней войны здесь сдерживал «французский фактор».

Наконец еще один сценарий взаимодействия англичан и индей­цев был реализован далеко на канадском севере —на территори­ях, контролировавшихся Компанией Гудзонова залива. Специфи­ка этого региона состояла в том, что, во-первых, в силу особенно­стей его климата ведение сельского хозяйства там было абсолютно невозможно, и, следовательно, вопрос о земледельческой колонии и о земле вообще там не возникал. Во-вторых, только в началь­ный период освоения этого региона европейцами (с конца 1660-х годов и до первых лет XVIII в.) там имело место соперничество между англичанами и французами, которое могло затрагивать ин­дейцев. Однако уже в 1713 г. по условиям Утрехтского мира побе-

²⁶⁵Цит. по: Weir R. М.Colonial South Carolina: A History. Millwood, 1997. P. 84. ²⁶⁶Calendar of State Papers, Colonial Series: America and West Indies. Vol. 29: 1716-1717. London, 1930. P. 280-293.

режье Гудзонова залива (Земля Руперта) было закреплено за Ан­глией. В-третьих, поскольку основной целью английского присут­ствия здесь была добыча пушнины, поставщиками которой были индейцы, перед англичанами неизбежно возникала проблема нала­живания с ними дружественных или, по крайней мере, мирных и деловых связей.

На всем протяжении рассматриваемого нами периода все ан­глийское присутствие на побережье Гудзонова залива сводилось к нескольким фортам и факториям, в которых находилось очень небольшое количество служащих одноименной компании — к нача­лу 1770-х годов их общая численность не превышала 200 человек²⁶⁷ (а других белых там не было). Однако эта горстка англичан с успе­хом контролировала обширную сеть поставщиков, роль которых выполняли племена канадского севера — кри, оджибва, ассинибой- ны, чиппева. Под воздействием торговли с англичанами в самых различных сферах их жизни произошли весьма значительные из­менения, касающиеся не только их быта, но также путей сезонных миграций, отношений с соседями, не имеющими прямых контактов с европейцами и т. п. Например, некоторые группы кри обоснова­лись вблизи английских факторий и выполняли функции своего рода обслуживающего персонала — снабжали англичан не только мехами, но также продовольствием (мясом, жиром), часто служи­ли в качестве проводников, посредников и т. п.

Однако и на побережье Гудзонова залива контакты англичан и индейцев носили, в основном, «деловой» характер — какого-либо иного взаимодействия (военные союзы, миссионерская деятель­ность) там не было. Основная «торговля» происходила летом в те­чение нескольких недель, около стен того или иного форта — ино­гда через специальные окна, так как внутрь индейцев, как правило, не пускали. Какого-либо неформального общения между англича­нами и индейцами (даже на уровне разговоров) также не проис­ходило, — по крайней мере, оно явно не поощрялось руководством компании. Впрочем, в некоторых факториях имели место случаи, когда служащие Компании Гудзонова залива вступали в браки или хотя бы во временные союзы с индеанками (свою роль играло то обстоятельство, что Компания долгое время не позволяла своим работникам, даже высшего звена, привозить с собой жен²⁶⁸). Од-

²⁶⁷Hornsby S.J. British Atlantic, American Frontier: Spaces of Power in Early Modern British America. Hanover; London, 2004. P. 65.

²⁶⁸ Collins D. N. Sexual Imbalance in Frontier Communities... P. 169.

нако весьма показательно, что дети от этих союзов, как правило, не инкорпорировались в английское общество и не считались ан­гличанами, а оставались со своими матерями (большинство союзов распадалось, когда у мужчин заканчивался срок контракта и они уезжали в Англию).

В Английской Америке в целом количество смешанных браков (или хотя бы временных союзов) белых с индейцами было невели­ко и отношение к ним было, скорее, негативным. Причем в этом случае дело не ограничивалось отмеченными нами в главе I чисто утилитарными соображениями колонистов-земледельцев, полагав­ших, что индеанки — «бесполезные жены». По словам У. Джекобса, дело было в барьерах, «воздвигнутых верой белого человека в его собственное превосходство»^{[548][549][550]}.

На почти полное отсутствие смешанных браков между англи­чанами и индейцами обратили внимание современники. В 1717 г. лейтенант-губернатор Вирджинии А. Спотсвуд писал в Совет по торговле и колониям:

«... в том, что касается начала более тесной дружбы, посредством смешанных браков (что является обычаем у французов), наклон­ности наших людей здесь не такие как у этой нации; несмотря на длительное общение между жителями этой страны и индейцами, и их проживание среди друг друга на протяжении столь многих лет, я не могу найти ни одного англичанина, который имел бы индей­скую жену, или одного индейца, который был бы женат на белой 270

женщине» .

Несколько лет спустя вирджинский плантатор и историк- любитель У. Бёрд констатировал: «Индейцы не могли никакими средствами убедить себя в том, что англичане являются их искрен­ними друзьями, поскольку те пренебрегали браками с ними Ибо, в конце концов, истинная Любовь — самый действенный Мис­сионер, какого можно послать к ним или к любым другим языч­никам». При этом Бёрд с иронией замечал, что индейцы могли бы уступить свои земли мирно в форме приданого, если бы они бы­ли уверены, что их дочери будут приняты в белое общество как 271

равные^^{, 1}.

Со своей стороны власти метрополии предпринимали попытки (впрочем, не слишком активные) поощрять смешанные браки. В 1721 г. Совет по торговле и колониям обратился к королю с таким предложением:

«Именно по этой причине в проекте Инструкций для губернато­ра Новой Шотландии мы позволили себе предложить Вашему Ве­личеству надлежащим образом поощрять тех подданных Вашего величества, которые вступят в брак с индейцами; и мы полагаем, что для пользы Вашего Величества названные инструкции надобно распространить на все остальные Британские колонии»²⁷².

Политика англичан в отношении индейцев варьировалась в за­висимости от конкретной ситуации в той или иной колонии. Од­нако в ее основе лежало ощущение превосходства, пренебрежения и враждебности. Большинство рядовых английских поселенцев и большинство представителей колониальной элиты, определявшей эту политику, ставило себя выше «дикарей» и в то же время не счи­тало, что этих «дикарей» можно и / или нужно стремиться каким- то образом специально «поднимать» до уровня белого человека. Безусловно, имеется множество примеров уважительного и добро­желательного отношения англичан к индейцам на уровне как ин­дивидов, так и сообществ (в частности, до середины XVIII в. весь­ма достойные отношения с индейцами поддерживала квакерская Пенсильвания), однако в Английской Америке оно все же не было господствующим. Англичане использовали индейцев — как военных союзников, торговых партнеров и т. п. — в тех случаях, когда это было им нужно (и иногда это объективно шло на пользу индейцам). Однако в большинстве случаев индейцы рассматривались ими как враждебная сила и ненужная помеха, которую следовало устра­нить любым способом —от «мирного» оттеснения на запад (пока это было возможно) до физического уничтожения. Так, в 1763 г. во время подавления восстания Понтиака генерал Джефри Эмхёрст высказал следующую мысль: «Нельзя ли подумать о распростра­нении оспы среди этих предательских племен? Мы должны в этих обстоятельствах использовать любую возможность, которая у нас есть для того, чтобы покорить их»²⁷³.

(1728) ∕∕ The Prose Works of William Byrd of Westover ∕ Ed. by L.B. Wright. Cambridge: Belknap Press, 1966.

²⁷² Documents Relative to the Colonial History of the State of New York: In 15 Vols. ∕ Ed. by E. B. O’Callaghan and B. Fernow. Vol. V. Albany, 1855. P. 627.

²⁷³Цит. no: Parkman F. The Conspiracy of Pontiac ∕∕ Parkman F. The Ore-

Взаимодействие индейцев с французами с самого начала ста­ло развиваться несколько иначе, чем в Английской Америке. Ес­ли говорить об официальных установках, то следует отметить, что в патентах и хартиях, которые выдавались организаторам первых колониальных предприятий в Париже, содержались положения, во многом напоминающие наказы Москвы русским землепроходцам. С одной стороны, предписывалось с жителями новых земель «вести переговоры, поддерживать мир, союз, добрые отношения, дружбу и общение Поддерживать, уважать, тщательно соблюдать договоры и союзы, которые будут с ними заключены». С другой — разрешалось «вести с ними открытую войну для того, чтобы обеспечить установление, поддержание и сохранение нашей [фран­цузской] власти среди них»^[551][552].

Власти метрополии также предписывали колониальным адми­нистраторам обходится с аборигенами «ласкою». В королевских ин­струкциях неоднократно говорилось, что «офицеры, солдаты и все другие его [короля) подданные должны обходиться с индейцами с мягкостью и справедливостью, не причиняя им никакого вреда или насилия... ». По поводу торговли с индейцами король писал, что «его намерение таково, чтобы все это осуществлялось доброволь­но и чтобы названные индейцы участвовали в ней, руководству­ясь своим собственным интересом»^[553]. Центральные власти стре­мились также защитить аборигенов от злоупотреблений со стороны властей рядовых поселенцев. В 1681 г. Людовик XIV писал интен­данту Дюшено:

«... также очень важно обходиться с дикарями с мягкостью, препятствовать тому, чтобы губернаторы требовали с них какие- либо подарки, следить за тем, чтобы судьи сурово наказывали жи­телей, которые допускают против них какое-либо насилие. Именно таким поведением можно добиться их приручения»^[554].

Однако практика и здесь существенно отличалась от теории и не всегда следовала правительственным установкам. Прежде всего следует подчеркнуть, что установление «французской власти» сре­ди индейцев означало скорее своеобразные союзнические и парт­нерские отношения («консенсусный колониализм», по определению П. Сид'^[555]), нежели прямое подчинение. Это было обусловлено ря­дом факторов. Во-первых, свою роль играла отмеченная нами спе­цифика французской колонизации — малое число ее участников в целом и колонистов-аграриев, которым были бы нужны «свобод­ные» земли, в частности, ориентация колониальной экономики на мехоторговлю, а значит на взаимодействие с индейцами и т. п. Во-вторых, сказывалась особенность политической ситуации на Се­вероамериканском континенте в рассматриваемый нами период, где французам в той или иной форме приходилось сталкиваться с су­щественно более сильными английскими колониями и для борьбы с которыми военные союзы с индейцами были жизненно необходи­мы. Наконец, в-третьих, французы в отличие от англичан были в большей степени открыты для контактов с индейцами, да и в целом относились к ним существенно более доброжелательно.

В первые десятилетия существования Новой Франции взаимо­действие французов с индейцами развивалось по следующим основ­ным направлениям — торговля пушниной, миссионерская и просве­тительская деятельность, а также тесно связанное с ними исследо­вание внутренних районов континента. С середины XVII в. к ним добавилось еще одно направление — военное сотрудничество.

Что касается торговли, то в отличие от англичан на Гудзоно­вом заливе, французские скупщики пушнины в рассматриваемый нами период не ограничивались строительством факторий на по­бережье, а активно продвигались в глубь континента. Естественно, это было возможно только при условии установления дружествен­ных отношений с индейцами, которые могли выступать в качестве проводников, переводчиков, посредников и т.п. Чтобы облегчить налаживание этих отношений, еще С. де Шамплен стал отправлять к различным племенам, обитавшим в непосредственной близости от долины р. Св. Лаврентия, молодых колонистов, чтобы те изучали их языки и в целом знакомились с индейской жизнью «изнутри». Сам «Отец Новой Франции» описывал первый такой опыт, имев­ший место в 1611 г., так:

«У меня был парень, который уже два раза зимовал в Квебеке и ко­торый хотел уйти к алгонкинам, чтобы изучить их язык. Понграве и я подумали, что если у него есть такое желание, то было бы лучше всего отправить его туда, чем куда-либо еще, чтобы [он мог] узнать какова их страна, увидеть Большое озеро [озеро Гурон], выяснить, куда текут реки, какие народы там обитают, какие там имеются залежи и диковинные вещи чтобы по его возвращении мы смогли бы получить достоверные сведения»²⁷®.

Опыт удался и вслед за первым «стажером» (рассказывая о нем, Шамплен не назвал его имени, но предположительно это был буду­щий известный путешественник и «лесной бродяга» Этьен Брюле) к индейцам отправились другие. В результате французы получи­ли множество ценной информации самого разнообразного свойства, а также «кадры» толмачей (truchement), которые могли не просто изъясняться на индейских языках, но и ориентировались в реалиях индейской жизни.

Первыми торговыми партнерами французов стали в Канаде — гуроны, алгонкины и монтанье, а в Акадии — микмаки и абена­ки. Особенно важной была роль гуронов, которые к началу 1630-х годов стали главными посредниками между французскими скуп­щиками пушнины и индейскими племенами, обитавшими в районе Великих озер. В 1646 г. ирокезы начали серию войн против гуро­нов, стремясь полностью уничтожить это племя. Одной из причин этих войн (их иногда называют «Бобровыми войнами») было же­лание ирокезов отобрать у гуронов их посреднические функции и самим играть выгодную роль посредника — только по отношению к голландцам из Новых Нидерландов. В этой ситуации в середине XVII в. французским торговцам пришлось искать себе новых тор­говых партнеров — теперь ими стали ийдейцы, обитавшие в долине р. Оттава, а также в районе оз. Верхнее — алгонкины, петуны, «ней­тральные», оджибва и др., а роль главных посредников перешла к Оттава. В дальнейшем, по мере развития французской экспан­сии в товарообмен с коммерсантами из Квебека и Монреаля (а с начала XVIII в. и из Луизианы) втягивалось все большее количе­ство племен внутренних районов Североамериканского континента. Определенную роль в растягивании французских торговых комму­никаций в последний период существования Новой Франции сыг- ^[556]

рала конкуренция английских торговцев из Компании Гудзонова залива, стремившихся перенаправить потоки пушнины в северном направлении. Для противодействия этому французы в 1730-е — пер­вой половине 1750-х годов установили торговые контакты с племе­нами прерий (кри, ассинибойнами, сиу, черноногими и др.), где ими было построено несколько фортов, служивших одновременно тор­говыми постами (самым отдаленным из них был форт Ля Корн на Р- Саскачеван).

Следует подчеркнуть, что важнейшим условием нормального функционирования товарообмена был внутренний мир в «индей­ской стране». Поэтому французы стремились не просто к установ­лению торговых контактов с максимально возможным количеством племен, но и к тому, чтобы между ними не возникало конфликтов. Добиться последнего было достаточно сложно, учитывая и наличие традиционного межплеменного соперничества (восходящего еще к доконтактной эпохе), и возникновение новых столкновений, связан­ных с появлением «бледнолицых», и втягивание индейцев в борьбу самих европейцев друг с другом. Тем не менее французам в ряде случаев удавалось если не полностью прекращать, то, по крайней мере, несколько сглаживать конфликты среди аборигенов, тем бо­лее, что этого часто требовали не только интересы торговли, но и французской экспансии в целом (как это было в случае с уже упо­минавшимся «Великим миром» 1701 г. или с попытками первого гу­бернатора Луизианы Ж.-Б. Ле Муан де Бьенвиля положить конец вражде чикасо и чокто). Более «коммерческие» цели преследова­ли торговцы и исследователи из семьи Вареннов де Ла Верандри, стремившиеся в 1740-е годы примирить сиу с их традиционными врагами —кри и ассинибойнами.

Товарообмен с индейцами носил неэквивалентный характер, по­скольку и для французов и для англичан стоимость мехов много­кратно превышала стоимость тех предметов, которые они отдавали взамен (особенно на первых порах). Поэтому, с одной стороны, его можно считать эксплуатацией более высокоразвитой (в экономиче­ском и хозяйственном отношении) цивилизацией менее развитой. С другой стороны, следует признать, что торговля с белыми все же в определенной степени была выгодна и для участвовавших в ней индейцев. Причем многие из них со временем стали достаточно хорошо разбираться в «ценах» на те или иные товары, научились извлекать выгоду из наличия конкуренции между французами и англичанами и т. п. Следует также отметить, что предметы, кото­

рые индейцы получали в обмен на меха, имели для них двоякое значение. Первое заключалось в том, что они были ценны сами по себе — приносили пользу в хозяйстве, повышали его продуктив­ность, обеспечивали военное преимущество и т. п. (хотя, конечно, ненужных бесполезных, а также откровенно вредных товаров у ев­ропейских торговцев тоже всегда хватало). Второе касалось их сим­волического значения в индейском сообществе — наличие котлов, ножей, зеркал и т. п. часто свидетельствовало о статусе того или иного племени в целом, или какого-то отдельного вождя и исполь­зовалось для поддержания союзов, укрепления власти и авторитета и т.п.^[557]

Миссионерская деятельность французов среди индейцев нача­лась в первые десятилетия после основания Новой Франции и до­стигла своего апогея уже в 1630-40-е годы. Основные усилия пропо­ведников были направлены на обращение в христианство племен, обитавших в непосредственной близости от первых французских поселений — алгонкинов, монтанье и особенно гуронов. В Стране гуронов (район между озером Симко и бухтой Джорджиан-бей, представляющей собой залив оз. Гурон) в 1630-е годы было осно­вано более десятка миссионерских станций; кроме того, для других лаврентийских племен была создана миссия в Сийери (недалеко от Квебека).

На первых порах миссионеры столкнулись со множеством труд­ностей самого различного свойства. Для начала проповедникам пришлось взяться за изучение индейских языков, так как тех зна­ний, которыми располагали имевшиеся в колонии толмачи, как пра­вило, было недостаточно для объяснения догматов христианства (а во многих аборигенных языках просто не было слов для обозначе­ния отвлеченных понятий, собирательных терминов, абстракций и т. п.). Появление миссионеров далеко не всеми индейцами восприни­малось положительно. Многие считали, что именно «черные рясы» (robes noires) — виновники всех катаклизмов и потрясений, которые обрушились на индейские сообщества с началом контактной эпохи. При этом, хотя объективно цели и интересы миссионеров и тор­говцев пушниной часто были диаметрально противоположны (одни стремились склонить индейцев к оседлому образу жизни, другие — к кочевому; одни хотели максимально изолировать аборигенов от

пороков цивилизации, другие были заинтересованы в том, чтобы они потребляли ее плоды и т.п.), на первых порах именно жела­ние сохранить торговые контакты с французами часто удерживало индейцев от физической расправы с проповедниками²⁸⁰.

Однако миссионеры достаточно быстро освоились в индейской среде и добились определенных успехов в деле обращения «язычни­ков». Этому, безусловно, способствовали как выдающиеся качества ряда французских священнослужителей, так и те подходы к хри­стианизации, которых они придерживались. В частности, иезуиты (в отличие от протестантских проповедников Английской Амери­ки) в целом уважительно относились к индейским обычаям и об­разу жизни, не стремились сразу навязать аборигенам чуждый и непривычный для них стереотип поведения, старались не осуждать их манеры, поступки и т. п. Кроме того, они часто апеллировали к традиционным верованиям индейцев (вера в духов, души предков и т.п.), стараясь придать им христианский характер. Важным мо­ментом было то, что миссионеры активно занимались благотвори­тельностью — раздавали нуждающимся пищу, пытались бороться с эпидемиями и т. п. Как признают современные исследователи, иезу­иты были «относительно прогрессивнее» других миссионеров того времени, хотя конечно руководствовались европейскими культур­ными практиками²⁸¹.

Наконец, следует признать, что католицизм (особенно в его «упрошенной» форме), который проповедовали французы, был бо­лее доступен для восприятия индейцев, нежели протестантизм. Ж. Авар и С. Видаль отмечают три момента, которые в глазах ин­дейцев «сближали» католицизм с их верованиями. Во-первых, его «квази-политеистический» характер — Богородицу, святых и анге­лов язычники воспринимали как знакомый им пантеон языческих божеств. Во-вторых, наличие элементов, которые можно было при­нять за «магию», — обращения к ангелам и святым, благословления и т. д. В-третьих, наличие «посредников» между Богом и челове­ком в виде священников и в целом менее индивидуалистический и менее рациональный характер католицизма по сравнению с проте­стантизмом²⁸².

За полтора десятилетия (1634-1649 гг.) французским миссио- ²⁸°Cm., например: Abenon L.-R., Dickinson J. A. Les Frarιςais en Am6rique. Р. 45.

²⁸¹ См.: Starkey A. European and Native American Warfare, 1675-1815. London, 1998. P. 8.

²⁸² Havard, G., Vidal C. Histoire de ΓAmdrique Franςaise. P. 339.

перам удалось крестить в общей сложности до 10 тыс. индейцев. Правда, значительную часть из них составляли находящиеся при смерти больные, старики и младенцы. Тем не менее были и взрос­лые люди, которые сознательно решили принять христианство. Ча­сто это решение было продиктовано более или менее прагмати­ческими соображениями: некоторые считали, что «боги» и вера «бледнолицых» лучше защитят их и позволят выжить в меняю­щемся мире; другие полагали, что обращение позволит получить определенные материальные выгоды (крещеным индейцах! разда­вали подарки, им было легче купить огнестрельное оружие и т. п.). В то же время среди крещеных индейцев были и искренне веру­ющие, рвение которых отмечали сами миссионеры. Некоторые из неофитов сами стали проповедниками, другие — прославились сво­им аскетизмом.

Христианская Гурония просуществовала недолго —в конце 1640-х годов она была разгромлена ирокезами. Практически все миссии были уничтожены или (как крупнейшая миссия Сент-Мари) разрушены самими миссионерами, с тем, чтобы они не достались язычникам. После этого интенсивность миссионерской деятельно­сти французов несколько сократилась, однако она продолжалась вплоть до самого падения Новой Франции. Власти метрополии пе­риодически напоминали, что главная задача французов в отноше­нии индейцев состоит в том, чтобы «обеспечить их обращение в христианскую веру так быстро, как это будет возможно».

Священнослужители отправлялись к самым разным племе­нам - в том числе и к недружественным французам. Они действо­вали даже среди племен Лиги ирокезов и смогли обратить в хри­стианство группу мохоук — правда, остальные ирокезы сочли их предателями, и им пришлось переселиться поближе к французам (ирокезы-католики обосновались на южном берегу р. Св. Лаврен­тия, где до сих пор существует их резервация Каухнаваке). Кста­ти именно из мохоук происходила блаженная Катери (Екатерина) Текаквита (ок. 1656-1680)— индейская подвижница, прославивша­яся своей аскезой (ее чудовищные самоистязания поражали даже отцов-иезуитов). Впоследствии она стала почитаться католической церковью (в 1884 г. был начат процесс ее канонизации, в 1943 г. она была объявлена преподобной, а в 1980 г. — причислена к лику святых).

В целом проповедь французских миссионеров оказала значи­тельное влияние на религиозную жизнь индейцев Новой Франции.

Даже противники католицизма апеллировали к его отдельным дог­матам. Например, не желавшие креститься гуроны распространяли слух о том, что души умерших, вернувшиеся с неба, рассказывают, как в раю французы мучают крещеных индейцев, а некрещеные вкушают блаженство^[558] (при том, что у самих индейцев до контак­тов с миссионерами не существовало представлений о загробном воздаянии!). Во время очередной эпидемии оспы в Стране гуро­нов среди индейцев получило распространение известие о том, что одному юноше приснился дух или божество, которое сказало ему следующее:

«Я хозяин земли, которого, вы, гуроны, знаете под именем Иускеха (Iouskeha). Я тот, которого французы ошибочно называют Иису­сом, но они не знают меня. Мне жаль вашу страну, которую я взял под свою защиту. Я пришел, чтобы открыть вам разом и причи­ну ваших несчастий и средство от них. Это чужеземцы — они одни корень всего. Они путешествуют по этой стране, с замыслом везде распространять болезни. Они не остановятся на этом. После оспы, которая сейчас делает безлюдными ваши жилища, появятся коли­ки, которые меньше, чем в три дня сведут в могилу, всех тех, кого не уничтожила эта болезнь. Вы можете предупредить эти несчастья — выгоните из вашей деревни двух людей в черных рясах, которые сейчас находятся там... »^[559] .

У большинства крещеных индейцев в рассматриваемый нами период католицизм в целом достаточно мирно уживался с тради­ционными верованиями — так же как в XVIII в. это происходило у сибирских народов с православием и шаманизмом. Известные французские специалисты М. и Ж. Руссо отмечали, что в созна­нии индейцев «обе религии — христианство и язычество — развива­лись параллельно, без взаимного проникновения» и сделали вывод о религиозном дуализме у индейцев^{[560][561][562]}. Применительно к Северной Америке (а отчасти и к Сибири), с нашей точки зрения, правиль­нее говорить о религиозном синкретизме, так как отдельные эле­менты христианства влились в аборигенные культы. Кроме того, в

Северной Америке у некоторых народов в дальнейшем появились религиозные учения, с одной стороны, реформаторские, а с другой, явно несущие в себе и христианский, и языческий субстрат (учение пророка Прекрасное озеро и др.).

Практически на всем протяжении существования Повой Фран­ции важнейшей заботой ее властей было поддержание союзниче­ских отношений с индейцами. В первые десятилетия XVII в. остро­та этой проблемы осознавалась, быть может, еще не полностью, однако затем колониальным администраторам стало ясно, что без использования аборигенов в качестве военной силы Новая Франция не сможет выжить и тем более осуществить те амбициозные пла­ны, которые строились в Париже. С 1680-х годов это уже никем не подвергалось сомнению. Как говорилось в одном из официаль­ных донесений, отправленных из Канады во Францию в 1708 г., «Поддержание прочного союза со всеми дикарями» — это ключ к обеспечению «благоденствия и безопасности этой колонии»²⁸⁶.

Следует признать, что в целом французам это неплохо удава­лось (хотя отдельные сбои и имели место). Во всех колониальных войнах в Северной Америке между англичанами и французами на стороне последних всегда выступало существенно большее число индейских племен. Большинство специалистов сходятся на том, что союз с индейцами был одной из ключевых причин того, что Новая Франция, существенно более слабая по сравнению с соседними ан­глийскими колониями, многие десятилетия вела с ними упорную борьбу и наносила по ним весьма чувствительные удары²⁸⁷. Это же отмечали и некоторые современники. Так, Л.-А. де Бугенвиль — будущий знаменитый мореплаватель, служивший в Северной Аме­рике в годы Семилетней войны, — писал, что «Именно та привя­занность, которую они [индейцы] к нам [французам] испытывают, сохранила Канаду до настоящего времени»^[563].

Военные союзы французов с индейцами — гуронами, абенаки, алгонкинами, оттава, чокто, иллинойсами и др. — часто накладыва­лись на те торговые контакты, которые эти племена поддерживали с торговцами из Квебека и Монреаля. Однако жесткой зависимости

между этими двумя формами взаимодействия «бледнолицых» и «краснокожих» в Северной Америке не было! Известны случаи, ко­гда племена — союзники французов, воевавшие на их стороне про­тив англичан, в то же время продолжали приобретать более деше­вые и / или более качественные английские товары (обычно через посредников, но иногда и напрямую — у пограничных торговцев). Сами англичане неоднократно с негодованием отмечали, что на­падавшие на них вместе с французами индейцы были вооружены английскими ружьями.

Установление, а затем поддержание союзнических отношений с индейцами требовало от французов определенных моральных уси­лий и материальных затрат. При заключении союзов и перед на­чалом совместных военных операций нужно было проводить цере­монии в соответствии с индейскими представлениями и обычаями (взаимные клятвы, обмен вампумами, ритуальные действия, пир­шества и т. п.). От того, насколько тщательно это делалось, часто зависела судьба переговоров. В 1690 г. во время Войны Аугсбург­ской лиги, когда готовилось нападение англичан на Новую Фран­цию и властям последней было жизненно необходимо обеспечить себе поддержку со стороны индейцев, — генерал-губернатор граф Фронтенак во время встречи в Монреале с гуронами, Оттава, од- жибва, потоватоми, кри и ниписсингами лично исполнял «военную песнь», размахивая топором, а затем участвовал в пляске воинов^[564]. Французские командиры часто «братались» с вождями, обменива­лись с ними одеждой, оружием и т. п.

Важную роль в поддержании союзов играли подарки, которые французы раздавали своим индейским «друзьям». Эти подарки но­сили как символический, так и материальный характер (одеяла, одежда, ружья, боеприпасы, табак, алкоголь; с 1739 г. вождям ста­ли также раздавать специальные медали). С 1680-90-х годов сум­мы, идущие на подарки, стали составлять заметную часть расходов на содержание колонии (от 5 до 10% ее бюджета). Власти метро­полии не всегда одобрительно относились к этому и стремились урезать данную статью расходов (особенно в мирное время); кроме того, в Париже считали, что подарок — признак вассальной зависи­мости (вассалы делают подарки сюзерену, а не наоборот), и делать подарки индейцам от имени короля унизительно. Однако колони­

альные администраторы были убеждены в необходимости раздачи подарков, так как прекрасно знали, что «с дикарями нельзя гово­рить с пустыми руками». В результате, если в начале XVIII в. на подарки индейцам в Канаде ежегодно тратилось 20 тыс. ливров, а в Луизиане— 4 тыс., то к середине века эти суммы возросли до 75 тыс. и 60 тыс. ливров соответственно^[565].

Для укрепления союзнических отношений колониальные адми­нистрации Новой Франции неоднократно организовывали «ознако­мительные» поездки индейских вождей в метрополию для демон­страции французского могущества. Так, в 1705 г. в Европу был отправлен вождь абенаки Нескамбиуит (он был принят в Версале Людовиком XIV). В 1725 г. три месяца в Париже провели несколько вождей и индейская «принцесса» из Луизианы — (это были пред­ставители миссури, ото, осейджей и иллинойсов), которых показы­вали юному Людовику XV.

Безусловно, поддерживать союзнические отношения со всеми без исключения племенами, проживавшими на огромной террито­рии, входившей в сферу французской колониальной активности в Северной Америке, было чрезвычайно сложно. В рассматриваемый нами период конфликты и столкновения французов с теми или иными индейскими племенами также имели место, однако все же были относительно редки (мы не говорим о тех случаях, когда ин­дейцы воевали на стороне англичан в межколониальных войнах). Наиболее серьезным был уже упоминавшийся затяжной конфликт с ирокезами, которые, разгромив союзных французам гуронов, на­чали нападать на французские поселения. В 1650-е—первой поло­вине 1660-х годов положение Новой Франции было критическим: за период 1640-1666 гг. было убито 153 человека и еще 143 попа­ли в плен (многие из них также поґибли) — это при том, что все население колонии в 1663 г. составляло около 2500 человек. В рай­оне Монреаля и Труа-Ривьера французские поселенцы в 1650-1653 и 1660-1662 гг. находились фактически на осадном положении, так как за пределами укрепленных поселений их в любой момент могли настичь ирокезы.

«...Они везде. Они скрываются за пнями по десять дней, пита­ясь лишь горстью зерна — ожидая того, чтобы убить мужчину или женщину. Это самая жестокая война в мире. Они не удовлетворя­ются тем, что сжигают дома, они также сжигают пленных, кото­

рых они захватывают и предают их смерти только после того как промучают их самым жестоким образом, какой только они смогут 291

придумать»

Лишь прибытие относительно крупных подкреплений из Фран­ции позволило тогда отвести (хотя и не полностью ликвидировать) ирокезскую угрозу.

Помимо этого к числу относительно крупных собственно франко-индейских столкновений можно отнести их конфликт с ута- гами (фоксами) в начале XVIII в. и войны с натчезами в Луизиане в конце 1720-х —1730-е годы. Причем в обоих случаях французы ак­тивно использовали помощь своих индейских союзников (так, вой­ны с натчезами велись фактически руками дружественных фран­цузам чокто).

Юридический статус индейцев в Новой Франции определялся несколькими моментами и прежде всего фактом крещения того или иного индейца и/или наличием соглашения между племенем и французами. Крещеные индейцы с самого начала считались фран­цузскими подданными, и на них распространялось действие фран­цузского права (в первую очередь это, конечно, касалось тех ин­дейцев, которые проживали в самих французских поселениях или в непосредственной близости от них). В 1660-70-е годы в Новой Франции были приняты постановления о том, что французское пра­во (прежде всего уголовное) должно распространяться на всех або­ригенов, однако на практике этого не произошло. Известно очень мало случаев, когда индейцы в колонии подвергались какому-либо наказанию (об этом хорошо знали сами колонисты и порой поль­зовались этим, совершая противозаконные действия, переодевшись «в дикарей»^[566][567]).

Что касается договоров с индейцами, то французы часто стара­лись включить в них пункты о том, что то или иное племя при­знает власть французского короля, его верховный суверенитет над своими землями, переходит под его покровительство и т. п. Одна­ко здесь так же, как и в других рассматриваемых нами случаях, аборигены часто воспринимали содержание договоров иначе, чем европейцы, или просто игнорировали те положения, которые каза­лись им неприемлемыми.

В то же время французам удалось донести до индейцев идею о монархе как носителе верховной власти и о том, что генерал- губернатор — его представитель. С конца 1630-х годов в языке гуро­нов, а затем и других контактировавших с французами племен по­явился термин «Ононсио», что означает «Большая Гора». Это был буквальный перевод фамилии генерал-губернатора Новой Фран­ции Монманьи (Montmagny, т. е. Большая гора), однако в дальней­шем индейцы стали называть так всех генерал-губернаторов Но­вой Франции. За французским королем закрепилось наименование «Ононсио Гоа» — Большой (или великий) Ононсио. Это свидетель­ствовало о том, что власть Ононсио (губернатора) происходила от власти Большого Ононсио (короля). В целом, сам этот термин был не только своего рода «династическим титулом», но и нарицатель­ным обозначением французских губернаторов и военачальников (а в переносном смысле — французов вообще). Например, вице-короля маркиза де Траси индейцы назвали «величайшим из всех Ононсио на земле» .

Отношения французов и индейцев также выражались термина­ми родства. Первоначально французы и индейцы называли друг друга «братьями» и / или «двоюродными братьями» — последнее было связано с тем, что вожди считали себя равными королю, т. е. его «родными» братьями, а их подданные соответственно стано­вились «двоюродными» братьями его подданных^[568][569]. Однако уже с середины 1640-х годов французские власти стали вводить в упо­требление метафору «отец-дети», называя губернатора «общим от­цом» (рёге commun) аборигенов в соответствии с французской тра­дицией Старого Порядка, согласно которой король считался отцом всех своих подданных. С 1660-70-х годов эта практика утвердилась окончательно, что отметили и сами индейцы. В этом смысле весь­ма показательно обращение известного вождя гуронов Кондиарон- ка к графу Фронтенаку, т. е. Ононсио, во время переговоров 1682 г. (вождь говорит о себе в третьем лице):

«[Кондиаронк] — твой сын, Ононсио, он назывался в другие времена твоим братом, но он перестал им быть, так как теперь он твой сын, и ты его породил той защитой, которую ты ему дал от его врагов. Ты — его отец, и он знает тебя таким, он тебе подчиняется, как

дитя подчиняется своему отцу, он слушает твой голос, он делает только то, что ты хочешь, поскольку он должен чтить своего отца и подчиняться ему»^[570].

В то же время следует учитывать, что в ряде индейских об­ществ Северной Америки роль отца была не такой значимой, как у европейцев (у некоторых племен старшим считался не отец, а дядя по материнской линии). Может быть, поэтому индейцы наделяли могущественного Ононсио не только мужскими, но и женскими / материнскими чертами, в частности, говорили, что Ононсио дол­жен кормить их грудью.

Тем не менее на всем протяжении существования Новой Фран­ции за индейскими племенами, обитавшими на ее территории, при­знавалась определенная автономия. Не случайно в официальных документах они, как правило, назывались «союзными дикарями», «нациями дикарей», «союзными нациями» и т.п., хотя при этом и подчеркивалось, что они находятся под «покровительством» коро­ля, его «защитой» и т.п. Как заметил испанский ученый и госу­дарственный деятель А. де Уллоа, посетивший крепость Луисбур во время своего путешествия в Западное полушарие, индейцы «не являются в полной мере ни подданными короля Франции, ни людь­ми, абсолютно независимыми от него. Они признают его в качестве сеньора этой страны [Канады), но так, что это не меняет их об­раза жизни и не заставляет подчиняться его законам»^[571][572]. Приве­дем мнение современных французских исследователей Ж. Авара и С. Видаль:

«В политической риторике монархии аборигены занимали проме­жуточное положение между статусом, предоставляемым провин­ции, которая пользуется некоторой автономией или привилегиями, и тем статусом, которым располагают суверенные государства. Не признавая официально за ними полного суверенитета, французы вели с ними переговоры так же как с европейскими державами, принимая их вождей как “послов”. Колониальное государство при­миряло, таким образом, французский суверенитет (теоретический) 297

с признанием автономии индейцев под сенью империи»

Во французской политике по отношению к индейцам была весь­

ма ярко выражена также цивилизаторская составляющая. Причем в отличие от англичан французы не ограничивались только де­кларациями о необходимости прививания аборигенам европейских обычаев, образа жизни, нравов и т. п. В Париже вполне серьезно полагали, что «дикарей» можно и должно не только крестить, но и «офранцузить» и при этом считали естественным, что в этом случае индейцы ничем не будут отличаться от других подданных короля, но образуют с ними «единый народ». Так, еще в 1627 г. в уставе Компании Ста участников говорилось, что крещеные ин­дейцы будут приравниваться к французским подданным. В даль­нейшем идею «офранцуживания» индейцев активно поддерживал Кольбер^[573].

На практике эта идея должна была реализовываться в первую очередь с помощью образования и смешанных браков. Еще в 1620-е годы миссионеры начали создавать школы для индейских детей, пытались отправлять молодых индейцев для обучения во Фран­цию, побуждали колонистов усыновлять индейских детей-сирот и т. п. Они надеялись, что, воспитав и выучив молодое поколение по французским образцам, смогут быстро «переделать» всех индейцев во французов. Этой же точки зрения придерживалось и государ­ство. В одной из инструкций Кольбера говорилось, что миссионеры должны не только «наставлять в вере» свою индейскую паству, но также знакомить ее «со всем французским»^[574].

Однако на практике обучение индейцев оказалось чрезвычайно сложной задачей. Индейским детям и подросткам были абсолют­но чужды предметы, которые им пытались преподавать, не гово­ря уже о самой организации учебного процесса, дисциплине и т. п. Миссионеры быстро убедились, что большинство их учеников «за­бывают за три дня то, чему их учили' четыре». Попытки усынов­ления индейских детей и/или взятия их на воспитание часто ока­зывались неудачными (многие просто убегали). В то же время те редкие случаи, когда отдельным индивидам из числа аборигенов удавалось более или менее глубоко приобщиться к европейской ци­вилизации, перенять французские обычаи, манеры и т. п. — также не имели большого значения (такие офранцуженные индейцы не могли вернуться к прежней жизни, и их судьба порой была траги­ческой).

К концу XVII в. французы стали относиться к идее приобщения индейцев к «цивилизации» более скептически. Как писала М. де л’Энкарнасьон, хорошо знакомая с усилиями сестер-урсулинок на поприще воспитания и обучения индейских девочек и девушек: «Это, однако, задача очень трудная, если не сказать невозможная, их офранцузить или цивилизовать. У нас в этом есть опыт больший, чем у всех других, и мы заметили, что из сотни тех, которые про­шли через наши руки, нам едва ли удалось цивилизовать одну... ». В другой раз она жаловалась, что с трудом собранные в монастыре воспитанницы-индеанки, разбегаются оттуда «как белки»^[575].

Когда на рубеже XVII~XVIII вв. основатель форта Детруа (со­временный Детройт) Ля Мотт Кадийяк предложил организовать там обучение молодых индеанок, интендант Шампиньи заявил, что опыт показывает, что «те дикарки, которые учились у урсулинок и выучили французский язык, — оказываются наихудшими потас­кухами», поскольку они «путаются не только с дикарями, но и с французами»^[576]. В последние десятилетия существования Новой Франции ее руководство, в принципе не отказываясь от своих пер­воначальных цивилизаторских установок, постепенно стало свора­чивать усилия по их реализации. Так, интендант А. Родо утвер­ждал, что «офранцуживание» индейцев — задача на многие века; генерал-губернатор Ш. де Боарне говорил, что для этого необходи­ма большая постепенность, что «время еще не пришло» и т. п.^[577]

Говоря о смешанных франко-индейских браках и неофициаль­ных союзах, мы увидим, что Новая Франция занимала в этом во­просе своего рода промежуточное положение между Английской Америкой и Русской Сибирью. Прежде всего следует отметить, что во Французской Америке смешанные браки в целом, особенно на первых порах, одобрялись духовными и светскими властями и от­носительно нейтрально воспринимались общественным мнением. И церковь и колониальная администрация видели в смешанных бра­ках, с одной стороны, инструмент «офранцуживания» индейцев, с другой, одно из средств подкрепления и поддержания союзниче­ских отношений с ними, а с третьей — средство увеличения чис­ленности французских поселенцев. Однако на практике ситуация оказалась более сложной.

Основную часть брачных союзов между французами и индей­цами в рассматриваемый нами период составляли союзы, которые заключали с индеанками торговцы пушниной и «лесные бродя­ги». Для них (так же как и для английских трапперов и русских промышленников) спутница аборигенного происхождения, помимо прочего представляла большую «практическую» ценность как де­ловой партнер, помощник, посредник, переводчик и т. п. Однако большинство таких союзов носило неофициальный характер и за­ключалось согласно «местным обычаям». Такие союзы часто рас­падались, причем дети от них в большинстве случаев оставались жить с матерью-индеанкой. Случаи интеграции этих детей в «бе­лое» общество были достаточно редкими (в Новой Франции были случаи, когда французские поселенцы отдавали на воспитание ин­дейцам своих собственных незаконнорожденных детей). Позднее, в середине XVIII — первой половине XIX в. на канадском Западе дети от смешанных браков стали основой формирования особой эт­нической общности франко-индейских метисов, существующей до настоящего времени. Церковь относилась к таким «свободным» со­юзам отрицательно, всячески обличая «либертинаж», — тем более, что действительно бывали случаи, когда французы, занимавшие­ся пушным промыслом и жившие среди индейцев, заводили себе сразу по нескольку «подруг», а некоторые при этом еще и име­ли официальных французских жен (русские первопроходцы порой поступали сходным образом. Например, Е. П. Хабаров имел «якут­скую женку» из ясырей, а также законную русскую жену^[578]). Впро­чем, бывали и случаи, когда «гражданские» союзы перерастали в официальные. Так, собственник фактории на р. Пенобскот барон Ж. В. Аббади де Сен-Кастен, живший одновременно с двумя до­черьми одного из местных вождей, в конце концов женился на од­ной из них.

Индейцы же воспринимали эти брачные союзы в целом положи­тельно, даже учитывая их относительно непрочный и временный характер. Это было связано с тем, что в индейском обществе бы­ло принято иное отношение к институту брака (у многих племен северо-востока считались допустимыми и разводы, и полигамия). Немаловажным было и то обстоятельство, что наличие даже таких браков служило в глазах индейцев наглядным подтверждением их союзнических отношений с французами. Наконец, родство с торгов­

цами могло приносить вполне ощутимую выгоду конкретной семье, роду, клану.

В зоне основного «ядра» французских поселений смешанные браки встречались гораздо реже. Одной из причин, несомненно, бы­ло нежелание поселенцев-аграриев брать в жены индеанок, не уме­ющих вести хозяйство на европейский лад. Попытки же, по словам интенданта Ж. де Мёлля, «переделать молодых индеанок во фран­цузских селянок», в большинстве случаев оказывались неудачными (хотя в конце XVII в. на это даже выделялись средства из бюджета колонии). Сами индейцы также относились к подобным бракам до­статочно сдержанно (их беспокоил статус индейской жены, ее иму­щественные и наследственные права, возможность развода и т. п.).

Впрочем, некоторое количество браков все же имело место и в долине р. Св. Лаврентия — наиболее известный случай — женитьба губернатора Труа-Ривьера Пьера Буше на Мари Кретьен. Всего за весь период французского колониального господства в Канаде было официально зарегистрировано около 120 смешанных браков. Дети от них считались французами и в своем большинстве успешно интегрировались в колониальное общество.

Французам не удалось реализовать свою идею создания в Новой Франции «нового» или «единого» народа (если, конечно, не считать группу метисов), однако в целом следует признать, что их отноше­ние к индейцам и их контакты с ними в рассматриваемый нами период носили в целом гораздо более мирный и дружественный характер по сравнению с тем, что наблюдалось в английских коло­ниях на Атлантическом побережье. Как и у русских, у французов практически отсутствовала «расовая неприязнь» к аборигенам. По­казательно, что они не пользовались определением «краснокожий» (оно пришло во французский язык из английского только в конце XVIII —начале XIX в.) и вообще не считали, что индейцы прин­ципиально отличаются от европейцев по цвету кожи. По мнению французов того времени, смуглый цвет кожи индейцев был всего лишь следствием того, что они часто ходили почти голыми и по­долгу находились под солнцем. Отец Поль Ле Жён писал: «Их [ин­дейцев] естественный цвет такой же, как у тех французских попро­шаек, которые обожжены солнцем, и я не сомневаюсь, что дикари были бы совершенно белыми, если бы они были как следует покры-

³⁰⁴The Jesuit Relations... Vol. V. Cleveland, 1897. P. 23.

Французы называли индейцев дикарями, однако следует учи­тывать, что в рассматриваемый нами период этот термин имел несколько иное значение и не содержал отрицательной коннотации. Изначально он обозначал «лесных людей» (о чем свидетельствует его этимология: фр. sauvage — ст.-фр. saulvages — лат. silvaticus — от silva —лес). Однако французы в Северной Америке быстро убеди­лись, что индейцы — это вовсе не покрытые шерстью существа, ма­ло отличающиеся от животных — такое представление об абориге­нах существовало, скорее, в метрополии и подвергалось критике со стороны тех, кто был осведомлен о реальном положении дел. Так, в конце XVII в. миссионер К.Ле-Клерк осуждал широко распро­страненное заблуждение «считать индейцев дикарями» и полагать, что «все они покрыты шерстью как медведи и более бесчеловеч­ны, чем тигры и леопарды»^[579]. В 1720-е годы Ж.-Ф. Лафито писал, что не надо представлять дикарей голыми существами, покрытыми шерстью, живущими подобно зверям в лесу без всякой социальной организации^[580].

Именно благодаря запискам французских путешественников и сочинениям историков-хронистов Новой Франции во французскую, а затем и в мировую литературу и общественную мысль вошел об­раз «благородного» или «мудрого» дикаря, использовавшийся пи­сателями и мыслителями просвещения. Одним из первых «благо­родных дикарей», критиковавших пороки европейской цивилиза­ции, стал гурон Адарио — персонаж, появившийся еще в самом на­чале XVIII в. на страницах сочинений барона де Ля Онтана — пу­тешественника, военного и мемуариста, прекрасно знакомого с ре­алиями Французской Америки^[581].

Конечно, политику французов по отношению к индейцам Но­вой Франции не следует идеализировать. Проводя ее, французы преследовали прежде всего свои собственные цели и исходили из своих собственных представлений, установок и практик. Однако объективно французская политика в целом была существенно ме­нее болезненной для аборигенов, нежели действия других колони­

альных держав. Между французами и большинством контактиро­вавших с ними аборигенных сообществ установились мирные, парт­нерские отношения — конечно, в том виде, в котором это было воз­можно в то время и при том уровне развития как индейского, так и французского общества. Не случайно столь широкое распростране­ние получило представление об «особых» отношениях французов и индейцев, отличных от тех, которые имели место в других ча­стях колониальной Америки. Еще первый хронист Новой Франции М. Лекарбо отметил, что французы «естественным образом более человечны, мягки и учтивы», чем испанцы³⁰⁸. Почти сто лет спустя в 1708 г. первый губернатор Луизианы Ж.-Б. Ле Муан де Бьенвиль писал: «Очевидно, что дикари любят французов, а к англичанам привязаны только по необходимости и из-за [материального] инте­реса»³⁰⁹. В опубликованной в 1744 г. фундаментальной «Истории Новой Франции» П.-Ф.-К. де Шарлевуа говорилось, что францу­зы — единственная нация, «которая заполучила секрет приобрете­ния привязанности» индейцев³¹⁰.

* * *

Русские в Северной Азии, англичане и французы в Северной Америке столкнулись с различными народами и культурами. Одна­ко и одни, и вторые, и третьи восприняли аборигенов прежде всего как некую единую, иную, противостоящую европейцам общность. Отсюда собирательные термины «иноземцы», «инородцы», «индей­цы», «дикари», получившие столь широкое распространение. Весь­ма существенные различия между отдельными элементами, состав­ляющими эту общность, учитывались европейцами лишь в той сте­пени, в какой это было необходимо для реализации ставившихся ими задач (военных, политических, миссионерских и т.д.).

По уровню интеграции аборигенов на уровне сообществ в импер­ские структуры на первое место следует поставить Россию, где все «ясачные люди» занимали в этих структурах определенную сту­пень. На втором окажется Новая Франция с ее союзными нациями дикарей, признававшими верховную власть Большого Ононсио. Од­нако характер и степень этого признания была не одинаковой (она

³⁰⁸ Lescarbot М.Histoire de la Nouvelle France. Paris, 1617. Chap. IV.— http://www.gutenberg.org/ebooks/22268

³⁰⁹Il∏τ. no: Havard G., Vidal C. Histoire de l’Amerique Franςaise. P. 252.

³¹⁰ Charlevoix P. F. X., de. Histoire et description generale de la Nouvelle France: 3 t. T. I. Paris, 1744. P. VII.

не имела такого четкого индикатора, как ясак) и не повсеместной. В Английской Америке степень интеграции индейцев в имперские структуры была наиболее слабой и далеко не всеобъемлющей; по отношению к этим структурам во многих колониях на Атлантиче­ском побережье индейцы вообще занимали, скорее, внешнее поло­жение.

Смешанные брачные союзы европейцев и аборигенов — весьма редкие в Английской Америке —были существенно более распро­страненным и терпимым явлением в Сибири и Новой Франции; однако если в Сибири все дети от таких союзов могли интегри­роваться и, как правило, интегрировались в русское общество, то во Французской Америке это касалось только детей от законных браков (отчасти это объясняет, почему в Канаде сложилась особая общность метисов, а в Сибири нет). В то же время во всех трех рас­сматриваемых нами случаях большинство смешанных союзов при­ходилось не на колонистов-аграриев, а на жителей «пограничья» — торговцев, промышленников, трапперов, лесных бродяг и т. п.

И для англичан, и для французов, и для русских большое зна­чение имело то обстоятельство, что коренные жители осваиваемых ими территорий были язычниками (на это обращалось внимание и это постоянно подчеркивалось и в Сибири, и в Северной Амери­ке). Однако реакция на это обстоятельство была во всех случаях разной. Англичане и французы официально объявили распростра­нение христианства одной из главных целей своего присутствия в Новом Свете, однако если последние действительно весьма активно и целенаправленно (хотя и не всегда успешно) занимались мисси­онерской деятельностью, то у первых она носила спорадический характер (и далеко не всегда встречала поддержку у колонистов). Русские в допетровское время не ставили перед собой задачи спасе­ния душ аборигенов в масштабах всей Сибири, а затем в XVIII в. на­чали осуществлять насильственную христианизацию «инородцев», результаты которой были во многом сходны с плодами усилий мис­сионеров Новой Франции.

Другим важным моментом была «дикость» и «нецивилизован- йость» аборигенов, выражавшаяся в грубости, грязи, невежестве, распущенности и т. д. Англичане и французы обратили на это вни­мание с самого начала, однако отнеслись к этому по-разному. В Английской Америке преобладало высокомерное пренебрежение, а в Новой Франции — пестрая смесь из любопытства, экзотизма и просветительско-цивилизаторских устремлений. Соответственно

большая часто английских колонистов отвергала идею о том, что индейцы могут войти в белое общество через смешанные браки и ассимиляцию, тогда как французы придерживались (пусть и не все­гда последовательно) противоположного мнения.

Что касается русских, то вплоть до начала XVIII в. они не счи­тали аборигенов Северной Азии дикарями, чуждыми цивилизации (отчасти потому, что сами не были знакомы с этими понятиями — слово «дикарь» встречается в русских документах допетровской эпохи крайне редко), и воспринимали их лишь как «других», при­чем, как правило, без какого-либо высокомерия или предубежде­ния. Однако затем и в России (особенно среди элиты) утвердилось представление об «отсталости» коренных жителей Сибири, хотя для ее преодоления в рассматриваемый нами период никаких мер не предпринималось.

Политика русских, англичан и французам по отношению к або­ригенам определялась теми общими целями, которые они ставили перед собой в ходе экспансии в рассматриваемый нами период, их военным, экономическим и людским потенциалом, идеологически­ми и ментальными установками, а также теми властными техноло­гиями, которыми они обладали. Свою роль играл, конечно, и сам аборигенный фактор (как в количественном, так и в качественном измерении).

И русские, и англичане, и французы были твердо убеждены в правоте и справедливости своих действий по отношению к корен­ным обитателям осваиваемых ими территорий. Однако сами эти действия были весьма различными. Так, ясачный сбор, практико­вавшийся русскими, не имел аналогов ни в Английской Америке, ни в Новой Франции. Очевидно, что русские собирали ясак не только потому, что им нужна была пушнина, а аборигены ее добывали, но также потому, что были знакомы с такой практикой и считали ее вполне законной и справедливой. Англичане и французы тоже бы­ли заинтересованы (хотя и в разной степени) в получении мехов от индейцев, однако добивались этого только путем установления с ни­ми торговых отношений. Причина здесь состоит отнюдь не только в наличии конкуренции между представителями двух колониаль­ных держав и не в недостаточности и у англичан и у французов сил для прямого подчинения аборигенов, как полагал специально исследовавший этот вопрос Дж. Д. Трейси^[582]. Важным моментом

являлось то обстоятельство, что институт ясака был просто не зна­ком, ни англичанам, ни французам (для применения его хотя бы на ограниченной территории сил и у тех и у других было достаточ­но; а конкуренция не была столь непреодолимым препятствием, как считает Трейси, так как русские собирали ясак в пограничных районах).

Что касается французов, то их отношения с аборигенами бы­ли также обусловлены как общим характером и установками всей французской экспансии, которая остро нуждалась в индейцах и в значительной степени зависела от поддержания контактов с ними, так и факторами морального и психологического свойства, спо­собствовавшими налаживанию контактов и проявлению взаимной комплиментарности. В свою очередь, во многих частях Англий­ской Америке последняя почти напрочь отсутствовала. Впрочем, определяющую роль там все же играло то обстоятельство, что для англичан индейцы в большинстве случаев были в первую очередь не необходимым (пусть и подчиненным) элементом хозяйственной, военной, политической и т. д. системы, но лишь ненужной «внеш­ней» помехой для создания табачных плантаций или строительства новых обществ, которую надо было устранить любым (желатель­но, конечно, наиболее легким) способом. Если же ситуация была иной (как, например, на побережье Гудзонова залива), то англичане вполне успешно налаживали взаимовыгодное взаимодействие с ин­дейцами (будь то торговля или военные союзы), хотя от своих идей­ных установок и предубеждений по отношению к «краснокожим» при этом не отказывались. В то же время еще раз подчеркнем, что в густонаселенной и весьма неоднородной Английской Амери­ке отношение к индейцам также было неоднородным и не только однозначно отрицательным. Кроме того, там имелись весьма суще­ственные расхождения между общими установками метрополии и политикой отдельных колоний — официальный Лондон объектив­но относился к индейцам если и ненамного лучше, то, по крайней мере, осторожнее и взвешенней, чем многие колониальные админи­страции (особенно ярко это проявилось в середине XVIII в.).

Говоря о реакции аборигенных сообществ на появление евро­пейцев и их действия, следует учитывать, что, с одной стороны, в жизни этих сообществ в рассматриваемый нами период происходи-

Canada: A Note on Comparisons between fur traders ∕∕ Russian History/Histoire Russe. 2001. Vol. 28, No 1-4 (Spring-Summer-Fall-Winter). P. 403-409.

ли колоссальные потрясения и изменения самого различного свой­ства, затрагивавшие все без исключения сферы. С другой стороны, и индейцы, и коренные жители Сибири, далеко не сразу осознали всю глубину этих потрясений и изменений, не всегда были в состо­янии адекватно установить их истинную причину, и в то же время часто не были подготовлены к ним и не понимали, как на них следу­ет реагировать (более или менее «подготовленными» были только те народы Северной Азии, которые еще до прихода русских кон­тактировали с другими государственными образованиями). Отсюда и попытки инкорпорировать европейцев в систему традиционных представлений, и стремление использовать их в своих интересах, и готовность к сотрудничеству (от заключения союзов до принятия крещения), и жесткое неприятие всего нового (по крайней мере, ле­жащего на поверхности). Еще одним общим моментом и в Сибири и в Северной Америке было то, что аборигенные сообщества были и разнородны и разобщены и уже только в силу этого имели весьма ограниченные возможности противостоять европейцам, не говоря уже о техническом превосходстве последних. Безусловно, все это не исключало сопротивления коренных жителей (прежде всего в английских приатлантнческих колониях и Сибири), проявлявшего­ся, порой в весьма ожесточенной форме, но объективно обреченного на поражение.

В обоих рассматриваемых нами регионах колонизаторы весьма успешно применяли традиционную имперскую политику «разде­ляй и властвуй», используя межплеменную и межклановую враж­ду среди аборигенов в своих интересах. В то же время следует при­знать, что в ряде случаев европейцы были наоборот заинтересованы в установлении мира среди аборигенов и прилагали определенные усилия к его установлению и поддержанию (хотя, конечно, полно­стью искоренить межплеменную вражду в то время они не могли).

«Столкновение цивилизаций», происходившее и в Северной Азии и в Северной Америке было процессом неизбежным и в то же время весьма болезненным, а порой и трагическим для абориген­ных сообществ. Конечно, предотвратить появление европейцев они не могли, оно было исторически закономерным. Однако насколько закономерны были его последствия — другой вопрос. Мы видели, что взаимодействие с местными жителями в разных случаях могло проходить по-разному. Объективно для аборигенов был относитель­но более благоприятен тот вариант развития событий, при котором они были нужны европейцам. В рассматриваемый нами период та­

кой вариант реализовывался на большей части территории Сибири и Новой Франции, а также в английских владениях на канадском севере. Он также не исключал эксцессов, однако оставлял абори­генным сообществам существенно больше шансов на выживание и развитие.

На долю аборигенных сообществ обоих рассматриваемых нами регионов выпала не простая историческая судьба. И нынешние аме­риканцы, канадцы и русские хотя и невольно, отчасти в долгу у ин­дейцев, эскимосов, сибирских народов, на земли которых они при­шли несколько веков тому назад. Один из способов возвращения этого долга — признание, уважение и изучение их истории, неотъ­емлемой от истории тех стран, коренными жителями которых они являются.

Заключение

Между историческими событиями и процессами, происходивши­ми в конце XVI — первой половине XVIII в. в Северной Азии и Се­верной Америке, имеется немало общего. Это общее обусловлено прежде всего определенной схожестью «объектов» русской, фран­цузской и английской экспансии, тех «вызовов», с которыми стал­кивались участники колониальных предприятий, а также подходов центральных властей. В то же время ряд моментов присутствовал только в двух из трех интересующих нас случаев, либо проявлялся неодинаково в разных частях Русской Сибири, Английской Амери­ки и Новой Франции.

Применительно к рассматриваемому нами периоду в первую очередь следует отметить большое сходство «внешних показате­лей» русской и французской экспансий. Это и весьма высокие тем­пы продвижения французов и русских в глубь континентов, и мас­штабы исследованных и включенных ими в орбиту своего влия­ния территорий, и поверхностный характер этого влияния, и огра­ниченное число участников колонизационного процесса, и особая роль «пушного» фактора, и использование речных коммуникаций. Для английской экспансии все это было характерно только на Ка­надском севере — где, действуя крайне малыми силами, англичане осваивали побережье Гудзонова залива и эксплуатировали его пуш­ные богатства.

Русскую Сибирь и Новую Францию также сближало то обсто­ятельство, что их освоение и развитие были в очень большой мере делом рук государства, направлявшего и контролировавшего эти процессы, хотя в число приоритетов политики Москвы / Петербур­га и Парижа конца XVI —середины XVIII в. это самое освоение и развитие, как правило, не входило. Основное внимание и фран-

цузских и русских правителей того времени было сосредоточено на внутренних проблемах метрополии / европейской части и перипети­ях «большой» европейской политики. Ситуация в Англии в XVII в. в целом была аналогичной, однако в XVIII в. внимание властей к колониальным сюжетам там стало постепенно возрастать. В то же время возникновение и быстрый прогресс Английской Америки (прежде всего приатлантических колоний) были результатом уси­лий не столько английского правительства, сколько английского общества (заслуга властей состояла в том, что они не вмешивались в деятельность своих подданных и не препятствовали ей). Следу­ет также учитывать, что Английская Америка в рассматриваемый нами период в целом представляла собой более сложную структуру по сравнению с Сибирью и Новой Францией — в ее разных частях реализовывались различные колонизационные схемы.

Русские владения за Уралом и Французская Америка в XVII в., а отчасти и в первой половине XVIII в. одинаково состояли из небольшого аграрного ядра (ядер) с населением европейского про­исхождения и обширной промысловой периферии—территорий, где проживали аборигены, а европейское присутствие ограничи­валось гарнизонами, миссиями, факториями и т.п. В Английской Америке на Атлантическом побережье нынешних США, наоборот, к мощному переселенческому ядру (или, точнее, цепочке ядер) при­мыкала очень тонкая периферия (кое-где ее почти вообще не было). Зато на побережье Гудзонова залива отсутствовало какое-либо яд­ро — можно сказать, что Земля Руперта представляла собой одну сплошную промысловую периферию.

Движителями европейской экспансии в Северной Америки и в Северной Азии были как экономические, так и политические, соци­альные, моральные, идеологические мотивы. Все они в рассматри­ваемый нами период присутствовали и у русских, и у французов, и у англичан. Однако сочетание этих мотивов у них было разное. Так, французские колониальные предприятия носили ярко выраженную политическую и религиозно-миссионерскую окраску; больших эко­номических выгод Парижу обладание Новой Францией не приноси­ло (мехоторговля была частным делом), но повышало его престиж. Английская экспансия была, наоборот, обусловлена в большей сте­пени причинами экономического и социального свойства. Сибир­ская эпопея русских была связана как с идейно-политическими, так и экономическими соображениями.

Россию иногда упрекают в том, что она в течение долгого време­

ни не могла должным образом использовать природные богатства и ресурсы Сибири и удерживала ее только для подтверждения своего великодержавного статуса^[DLXXXIII]. Однако и в Северной Америке аграр­ное освоение многих территорий произошло только в XIX — нача­ле XX в., а разработка и эксплуатация минеральных ресурсов —в XX в., кое-где и в XXI в. (многие разведанные ресурсы, особенно на Канадском Севере и на Аляске вообще не используются). До этого значительная часть Североамериканского континента (как и Сибири) производила на экспорт фактически только пушнину.

Говоря о политическом и социально-экономическом устройстве переселенческих ядер, следует признать, что в целом, конечно, наибольшее сходство здесь прослеживалось между Сибирью и Новой Францией — владениями феодальных самодержавно-абсолю­тистских монархий. Однако тот факт, что в Англии в то время уже интенсивно развивался капитализм, парламентаризм, либерально­рыночные отношения и т. п., — вовсе не означал, что то же самое будет повсеместно происходить и в ее колониях. Наоборот, Лондон порой стремился перенести в Северную Америку весьма архаич­ные институты и отношения, которые уже исчезли в самой Англии. Другое дело, что это ему не особенно удалось —во многом из-за только что отмеченной нами специфики английской колонизации. Сходство было обусловлено также тем, что и в Северной Азии, и в Северной Америке европейские политические и социально-эконо­мические институты, практики и т. п. попадали в схожие условия, которые воздействовали на них в одинаковом ключе. В результате если не совсем исчезали, то, по крайней мере, значительно ослабе­вали классовые и сословные барьеры, менялся характер отношений между представителями различных социальных групп, ослабевал уровень эксплуатации податных сословий, возрастала социальная мобильность. В то же время появлялись новые возможности —за счет неэквивалентной торговли с аборигенами, эксплуатации рабов из их числа.

Сходство Сибири и Новой Франции проявлялось и в их адми­нистративном устройстве. И там и там оно было жестко централи­зованным и носило авторитарно-бюрократический характер, а ад­министраторы регулярно и в весьма крупных масштабах злоупо­требляли своим служебным положением. В обоих случаях един­

ственным институтом, способным хотя бы как-то «конкурировать» с воеводами и губернаторами, была церковь прежде всего в лице местных епископов / митрополитов. И также в обоих случаях меж­ду светскими администраторами и духовными властями периоди­чески возникали конфликты на почве вмешательства в дела друга. В Английской Америке же одновременно существовали различные модели административного устройства — некоторые из них, конеч­но, были весьма передовыми для того времени и разительно отли­чались от тех, которые реализовывались в Новой Франции и тем более в Сибири. Однако в ряде своих периферийных колоний Лон­дон ввел более жесткий и централизованный порядок управления — более близкий к тому, который существовал во владениях Москвы / Петербурга и Парижа.

Контакты русских, англичан и французов с коренным населе­нием осваивавшихся ими территорий представляли собой важней­шую составляющую рассматриваемых нами колонизационных про­цессов. Эти контакты были неизбежны, и во многом детерминиро­ваны самим уровнем развития аборигенов и европейцев — поэтому давать им какую-либо оценку можно только исходя из этих обсто­ятельств. В России, Англии и Франции правители и их подданные были убеждены в правоте и справедливости всех своих действий по отношению к индейцам/сибирским народам, как и в праве на ис­торически занимаемые ими земли. Аборигены же просто не были готовы к контактам с иной, более развитой, в то же время сильной и агрессивной цивилизацией.

В то же время, находясь в схожих условиях, сталкиваясь с сооб­ществами, находящимися примерно на одинаковом уровне развития (и сравнимыми по численности), — французы, русские и англичане в разных случаях вели себя по-разному! Это могло быть и установ­ление с аборигенами мирных и союзнических (пусть и неравноправ­ных) отношений, налаживание торгово-обменных контактов, мис­сионерская и просветительская деятельность, установление данни­ческой зависимости, наконец, просто взгляд на них как на ненуж­ную помеху для реализации тех или иных установок.

Конечно, свою роль здесь играли особенности экспансии пред­ставителей той или иной державы — массовый «тотальный» плот­ный характер экспансии у англичан в приатлантической полосе, нуждавшихся там в действительно свободных землях, и более по­верхностный, редкий и соответственно менее массовый у русских, французов и тех же англичан на Канадском Севере, которым (по

крайней мере, поначалу) хватало земель и которым аборигены бы­ли нужны как поставщики пушнины и/или военные союзники. Также следует учитывать сословный характер русского и фран­цузского общества, облегчавший инкорпорацию коренных жите­лей в имперские структуры. Кроме того, представляется, что опре­деленную роль играли морально-психологические, этнопсихологи­ческие и идейные факторы, во многом обусловившие эффектив­ность франко-индейских контактов, в целом нейтральный характер русско-аборигенного взаимодействия, враждебность и отчуждение, преобладавшее в отношениях индейцев и английских поселенцев.

* * *

Мы рассмотрели только несколько аспектов истории Сибири и Северной Америки конца XVI — середины XVIII в. Однако уже это дало нам возможность увидеть сколь сложным и многомерным яв­лением были колонизационные процессы, развернувшиеся в этих частях света, процессы, которые во многом определили конфигу­рацию и облик современного мира. Ведь именно рассматриваемые нами случаи обусловили очертания нынешнего евроатлантическо­го пространства, простирающегося от Ванкувера до Владивосто­ка, — иначе говоря, от оконечности Североамериканского континен­та, пройденного англичанами, французами и их потомками, до око­нечности «Большой Сибири», осваивавшейся нашими предками. И именно в конце XVI — середины XVIII в. европейское (в широком смысле этого слова) влияние, с одной стороны, перевалило за Урал, а с другой — пересекло Атлантику. Русские в Северной Азии, англи­чане и французы на Североамериканском континенте действовали по-разному и в то же время в едином ключе и с похожим результа­том.

Почти 150 лет назад сибирский патриот Н.М. Ядринцев отме­тил, что «сравнения жизни и условий существования коло­ний у различных народов, ввиду изучения колонизационного во­проса, весьма поучительны»^[DLXXXIV]. Сегодня к этому необходимо доба­вить, что такие сравнения необходимы для понимания как своей собственной истории, так и происхождения того мира, в котором мы живем, и который становится все более тесным.

Yury Akimov

North America and Siberia at the end of the XVIth — middle of the XVIIIth century:

An Essay on comparative history of colonization