ВОЗНИКНОВЕНИЕ И РАЗВИТИЕ МЫШЛЕНИЯ И РЕЧИ

Среди многих проблем истории первобытного общества эта про­блема является едва ли не самой сложной. До нас не дошли никакие документальные свидетельства того, каковы были средства комму­никации в стадах австралопитеков, питекантропов и неандерталь­цев, тем более нет никаких прямых данных о формировании и пер­вых этапов развития подлинно человеческого мышления.

Уже во второй половине XIX в. появилась трактовка проблемы начала мышления и речи и их совместного дальнейшего развития. Некоторые ученые подчеркнули неразрывность подлинно человече­ского мышления и его внешнего проявления с помощью языка: без языковой стихии нет мысли, как и не может быть самого языка без мыслительного процесса, который этот мыслительный процесс об­служивает. Это было крупное научное достижение, так как многие лингвисты пришли к осознанию и аргументации этого положения на несколько десятилетий позже. Но, разумеется, постулирование единства языка и мышления, исключительно важное само по себе с философской точки зрения, и принятие этого положения не про­ясняют вопроса о конкретных формах речи, которые она имела у древнейших гоминид и принимала на протяжении истории перво­бытного общества вплоть до появления человека современного вида.

Примерно 60 лет тому назад Николай Яковлевич Марр, замеча­тельный русский лингвист, филолог, историк культуры, даже этно­лог и археолог, выдвинул и пытался обосновать идею кинетической речи — языка жестов, который был якобы присущ древнейшему пер­вобытному человечеству и предшествовал звуковому языку. Среди критики, которой подверглись многие теоретические положения Марра в более поздней науке, досталось и его теории кинетической речи: она была признана ненаучной выдумкой и похоронена в архи­ве истории.

приобретал смысл, нес какое-то сообщение, сообщение и жест кано­низировались, сообщение прикреплялось к жесту, возникла посте­пенно совокупность жестов с определенными привязанными к ним смыслами, образовавшая дозвуковой этап в развитии речи. Развивая дальше эту гипотезу, можно легко представить себе, как в этих усло­виях формировались разные жестовые языки в отдельных стадах: разные сообщения в силу случайности или в силу каких-то еще не вскрытых современным знанием глубинных свойств человеческой психики прикреплялись к разным жестам, и, следовательно, систе­мы жестовой коммуникации, будучи однотипными по существу, раз­нились по форме вплоть до взаимного непонимания.

Гипотеза Марра, находясь в забвении многие годы, неожиданно приобрела поддержку в недавних опытах обучения шимпанзе язы­ку глухонемых. Опыты были проведены на нескольких животных и оказались на редкость впечатляющими. Все многочисленные попытки научить шимпанзе звуковой речи окончились неудачей в самом начале из-за неприспособленности их голосового аппарата к произношению человеческих звуков. Но когда эта анатомическая трудность была снята, шимпанзе оказались очень способными уче­никами: на протяжении года-полутора они овладели словарным за­пасом, превышающим сотню слов, и абсолютно адекватно употреб­ляли их даже в неожиданных для себя не предусмотренных экспери­ментом обстоятельствах, Любопытно, что овладение языком жестов перестроило поведение антропоидов: при объединении их с «негово­рящими» особями они чувствовали свое отчуждение от них и тяну­лись к экспериментаторам — людям.

И все же, как ни блестящи оказались все результаты этих экспе­риментов, гипотеза кинетической речи имеет один крупный органи­ческий недостаток — речь жестов не дистанционна и не пригодна в темноте, этим ее функциональные возможности сразу же резко ог­раничиваются. Выше говорилось, что древнейшие гоминиды не мог­ли не пугать животных при загонной охоте каким-то шумом, в том числе и голосом. Все обезьяны, включая и человекообразных, — во­кализованные животные, произнесение тех или иных звуков для них естественно. Хотя все это и косвенные, но все же достаточно полно­весные доказательства вокализации древнейших гоминид и наличия у них очень слабых начальных, но все же вполне ощутимых начатков звуковой коммуникации. Весьма вероятно, что на первых порах она сопровождалась жестовой, но гораздо более богатые потенциаль­ные возможности звуковой коммуникации не могли не оказаться решающими и вытеснить жестовые способы общения, как гораздо

более бедные, а главное, функционально ограниченные. Если гово­рить о непосредственной основе звуковой речи у древнейших гоми­нид, то она образована вокализацией, типичной для высших прима­тов и, видимо, очень похожей на нее по своему характеру, но, конеч­но, не по форме звучания, которая могла быть совсем иной. В этой вокализации выделяются два типа или две основные группы зву­ков — обычные звуки, выражающие угрозу, ярость, страх и т. д. (их насчитывается от 20 до 30 у разных видов), и так называемые жиз­ненные шумы, которые обезьяны издают постоянно, но которые связаны больше с их эмоциональным состоянием, удовлетворением от еды, например, и не несут информативной нагрузки, кроме той, может быть, что все члены стада, пока издаются поочередно эти зву­ки одним за другими членами стада, чувствуют себя в безопасности. Крупнейший русский антрополог В.В. Бунак, посвятивший два спе­циальных исследования происхождению речи, считал, что жизнен­ные шумы — тот именно материал, на основе которого формируется звуковая речь, но последующее изучение вопроса не принесло под­тверждения его правоты: по-видимому, все же звуки, имеющие ре­альную смысловую нагрузку, у приматов — предков человека послу­жили истоком для оформления простейшей звуковой человеческой коммуникации.

Выше было бегло сказано, что зарождавшаяся система речи должна была обслуживать формирующееся общественные отноше­ния. В принципе это верная, но недостаточная формулировка. Речь должна была обслуживать и все функции развившегося мышления, служила для него внешним выражением. Здесь мы пока блуждаем в области догадок. Многие лингвисты полагают, что первым было осознание действия, и, следовательно, в языке раньше всего возник­ла глагольная номинация. В то же время совершенно очевидно, что не менее, чем обозначение действия, важно обозначение объекта. Та­ким образом, именная номинация, хотя бы в каких-то ограниченных пределах, должна была сосуществовать с глагольной. Состав лексики трудно восстановить — наверное, это были наименования съедоб­ных растений, объектов охотничьей добычи, частей туши, орудий труда, обозначение ближайших родственных отношений, неболь­шой набор необходимых глаголов. Пользование этой лексикой мог­ло быть эффективным лишь при осознании местоименных отноше­ний и изобретении служебных слов, прежде всего обозначавших на­правление действия. Так можем мы сейчас восстановить начальные формы звуковой речи, хотя, конечно, они восстанавливаются гипо­тетично, и пока мало надежды указать для них конкретные звуковые реалии.

Опубликовано довольно много работ с пространными рассужде­ниями об этапах развития мышления и речи. Но все они малоубеди­тельны из-за отсутствия конкретных данных, и научное значение их больше в том, что они указывают на какие-то возможности исследо­вания темы, чем в том, что они дают конкретные результаты. Бес­спорно можно утверждать, что постепенно росла лексика языка и совершенствовалась его операционная сфера, т. е. та рабочая часть языка, с помощью которой все более тонко выражаются отношения между обозначаемыми языковыми средствами понятиями. Дальше мы узнаем, что в мустьерское время появляются определенные за­чатки идеологии, что не могло не повести к дальнейшему обогаще­нию языка. Наконец, в соответствии с общепринятым мнением, с появлением человека современного типа язык достиг того уровня развития, при котором он по структуре своей стал уже вполне совре­менным, отлился в те формы, которые свойственны с теми или ины­ми модификациями всем изученным языкам мира.

4.