ВОЗНИКНОВЕНИЕ ОБЩИННО-РОДОВОГО СТРОЯ

Наступление верхнего палеолита ознаменовано крупными сдви­гами в развитии производительных сил, о которых будет подробно сказано дальше. Эти сдвиги повлекли за собой не менее крупные из­менения в организации общества.

Что представляла собой эта организация? До недавнего времени отечественные исследователи, да и значительная часть зарубежных, видели в ней открытый уже Л.Г. Морганом материнский род. Это ар­гументировалось несколькими важными обстоятельствами. Во-пер­вых, при очень низком уровне развития того общества, в условиях которого начала складываться новая организация, едва ли не един­ственной основой для упрочения социальных связей было осозна­ние общности интересов в форме родства. Во-вторых, наиболее ста­бильной частью тогдашних коллективов были женщины, игравшие исключительную роль в заботе о потомстве и ведении домашнего хозяйства. В-третьих, как при нестабильности гаремных семей, так и при неупорядоченности полового общения, а следовательно, не­определенности отцовства отношения родства, по-видимому, долж­ны были начать осознаваться как однолинейное родство между по­томками одной матери, т. е. строиться по материнской, женской, линии. В силу всего этого той упорядоченной формой организации общества, которая в конце концов сменила праобщину, вероятно, считался коллектив сородичей, связанный общим происхождением по материнской линии, т. е. материнский род.

В то же время этнологами было обнаружено немало наименее раз­витых обществ, не знавших родовой организации ни в какой ее форме или ведших счет по отцовской линии. Другие общества, стоявшие на одном уровне развития, жили кто материнско-родовым, а кто отцов­ско-родовым строем; находились и такие, которые вели счет родства

по обеим линиям. Появились различные объяснения этого феномена. Осознание общности по родству? Но оно могло возникнуть как осоз­нание общности по проживанию на одной земле. Параллельное су­ществование материнского и отцовского счета родства или даже пер­вичность последнего? Но это могло быть вызвано особенностями эко­логии, например, преобладанием собирательского или охотничьего хозяйства. Тесная связь детей не с матерью, а с отцом? Но ведь извест­ны представления о так называемом социальном отцовстве, т. е. при­знании отцовства определенного круга мужчин. И т. д. и г. п.

Однако этому противостоят многие фактические данные. Это прежде всего то подмеченное уже Э. Тайлором обстоятельство, что эт­нологии известно множество фактов перехода от материнского счета родства к отцовскому и почти ни одного обратного перехода. Соответ­ственно этому в подавляющем большинстве отцовско-родовых об­ществ засвидетельствованы пережитки материнского рода, обратная же картина никогда не наблюдалась. Это также постепенное обнару­жение во все новых и новых отцовско-родовых обществах остатков материнско-родового строя, позволяющее полагать, что в дальнейшем такие остатки будут найдены и у многих из тех племен, у которых они в настоящее время не зафиксированы. Это, наконец, новейшие свиде­тельства приматологии о матрифокальности уже в стадах высших обезьян, из чего следует, что представления о материнском родстве должны были намного опережать представления о родстве отцовском. Другое дело, что у ряда наиболее отсталых племен материнский счет родства вследствие тех или иных конкретных причин очень рано сме­нился отцовским; это особый сложный вопрос, который не следует смешивать с вопросом о первоначальной форме рода.

Возникновение на стадии перехода к верхнему палеолиту общин­но-родового строя косвенно подтверждается некоторыми археологи­ческими данными. На ориньякских стоянках бывшего СССР вскры-

«Длинный дом» ирокезов

ты остатки огромных, в несколько десятков, а иногда даже и сотен квадратных метров, коллективных жилищ, строительство и исполь­зование которых могло быть связано только с деятельностью прочно спаянных производственных коллективов. Некоторые из этих жи­лищ (Костенки-1, Костенки-V) в деталях напоминают известные этнологии обиталища материнских родовых коллективов, в частнос­ти так называемые длинные дома ирокезов. К этому же времени относятся многочисленные находки, дающие известные основания говорить о зарождении материнского счета родства. Это ориньяк- ские и солютрейские женские статуэтки с подчеркнутыми признака­ми пола, так называемые верхнепалеолитические Венеры. Многие археологи вслед за Π. П. Ефименко рассматривают их как свидетель­ство появления культа матерей-прародительниц. Другую трактовку дал им С.А. Токарев, видевший в них не прародительниц, а хозя­ек и охранительниц домашнего очага, олицетворяющих в себе это средоточие жизни родовой группы. Вторая точка зрения подкрепле­на многочисленными этнологическими параллелями и, вероятно, ближе к истине. Но кто бы ни был прав, позднепалеолитические фигурки говорят об особом месте женщины в жизни и мировоззре­нии общества и, возможно, действительно указывают на зарождение материнско-родового культа.

Вопрос о времени зарождения рода и его первоначальной форме не может считаться однозначно решенным. Однако мы склонны придерживаться устоявшегося взгляда: род возник с наступлением верхнего палеолита и, как правило, в материнской форме.

Наряду с однолинейным счетом родства другим важнейшим при­знаком рода был обычай экзогамии, т. е. запрещение брачного общения внутри рода и предписание этого общения за его пределами.

По вопросу о происхождении экзогамии существует множество различных теорий, ни одна из которых не является общепринятой. Первая из них была предложена в 60-х годах XIX в. Мак-Леннаном, введшим в науку понятие экзогамии, хотя и запутавшим его разде­лением всех первобытных племен на экзогамные и эндогамные. По мнению Мак-Леннана, истоки экзогамии лежали в обычаях «воинственных дикарей», убивавших бесполезных на войне девочек, а поэтому вынужденных искать себе жен на стороне.

Дарвин, обратив внимание на то, что самцы оленногонных собак предпочитают чужих самок самкам своей стаи, объяснял происхож­дение экзогамии взаимным отвращением к половому общению, ко­торое должно было возникнуть у близких, повседневно общавшихся

Позднепалеолитическое жилише в Острава-Петровиче (Силезия). Реконструкция

между собой родственников. В пользу этого предположения, возмож­но, в какой-то степени говорят данные современной демографи­ческой статистики по некоторым странам Юго-Восточной Азии, свидетельствующие о более высокой детности в семьях, основан­ных на неродственных браках. К теории Дарвина близка довольно распространенная теория «инстинктивного» отвращения к кровосме­сительным половым связям. Еще один взгляд на происхождение ин­ститута экзогамии (Бриффолт, а среди отечественных ученых Б.Ф. Пор- шнев) представлен выведением ее из такого якобы свойственного праобщине порядка, при котором более подвижные охотники-муж­чины постоянно отрывались от женщин и встречались с женщинами других праобщин, в свою очередь отстававшими от своих мужчин. Отметим также гипотезу Э. Дюркгейма, искавшего истоки экзогамии в боязни перед человеческой кровью вообще и дефлорационной и мен­струальной кровью женщин из своего рода в особенности.

Заметный след в истории вопроса оставил Морган, связывав­ший возникновение экзогамных запретов со стремлением избежать биологически вредных последствий кровосмешения. Однако позд­нейшие данные науки показали, что теория Моргана не бесспор­на.

Во-вторых, если даже такие браки и были вредоносны, это не могло быть принято во внимание формировавшимся родовым обществом хотя бы потому, что мустьерский человек, вероятно, еще не вполне понимал связь между половым актом и деторождением, о чем свиде­тельствуют остатки некоторых верований австралийцев. В-третьих, в большинстве случаев родовое общество не только допускало, но и считало обязательными браки между определенными категориями близких родственников. Учитывая все это, большинство современ­ных ученых считают «биологическую» теорию возникновения экзо­гамных запретов недостаточно обоснованной.

Разрабатывая сложную проблему происхождения экзогамии, на­ши ученые стремятся найти внутреннюю взаимосвязь между этой формой регулирования половых отношений и всем ходом развития производственной деятельности первобытных человеческих коллек­тивов. Идя этим путем, некоторые исследователи (А.М. Золотарев, С.А. Токарев) связали возникновение экзогамии со стремлением мустьерских праобщин преодолеть свою первоначальную замкну­тость и установить хозяйственные контакты с соседними праобщина- ми. Однако одного этого объяснения, по-видимому, недостаточно. Тенденция к расширению хозяйственных связей в своем развитии должна была бы привести к появлению большого количества взаимо­связанных групп; между тем, как мы увидим дальше, первоначальной структуре первобытного общества было присуще наличие только двух

экзогамных взаимобрачных коллективов. Другие исследователи (из современных особенно Ю.И. Семенов) объясняют возникнове­ние экзогамии необходимостью упорядочения хозяйственной жизни внутри первобытных коллективов. Они исходят из того, что нерегу­лируемые половые отношения должны были сопровождаться непре­рывными столкновениями на почве ревности и тем самым расша­тывали праобшину как хозяйственную и общественную ячейку.

Однако вынесение половой жизни за рамки коллектива, укреп­ляя его, должно было повести к учащению конфликтов с другими коллективами, причем понятно, что чем больше было бы таких взаи­мобрачных групп, тем шире была бы арена конфликтов. Поэтому простейший естественный путь устранения создавшихся противоре­чий вел к постепенному возникновению дуальной организации — со­четания только двух экзогамных групп в одно постоянное взаимо- брачное объединение, зародыш эндогамного племени.

Ко времени первых этнологических описаний общественного строя наиболее отставших в своем развитии племен ни одно из них уже не сохраняло дуальной организации в ее первоначальном ви­де, т. е. не состояло только из двух групп. С ростом народонаселения последние поделились на несколько новообразований. Однако дочер­ние группы не порвали связи между собой и продолжали составлять две особые половины племени, названные Морганом фратриями. Ос­татки дуальной организации в виде деления племени на две экзогам­ные взаимобрачные фратрии широко прослежены в историческом прошлом многих племен и народов. Так, у австралийцев Западной Виктории существовали фратрии Черного и Белого какаду, у мелане­зийцев новой Ирландии — Орла-рыболова и Сокола, у бразильских индейцев — Востока и Запада, у ирокезов-сенека — Медведя и Оленя, у селькупов — Кедровки и Орла и т. д. В некоторых случаях, как, на­пример, у ирокезов-сенека, сохранились предания о происхождении всех дочерних групп от двух первоначальных, названия которых сов­падают с названиями фратрий. У ряда народов (меланезийцы, индей­цы, обские угры и др.) удалось обнаружить остатки былого хозяйст­венного, общественного и идеологического единства фратрий.

Еще шире прослеживаются явления, которые многие ученые счи­тают отголосками дуальной организации, у племен и народностей, утративших древнее фратриальное деление, но, возможно, удер­жавших воспоминание о нем в «четности» своей родоплеменной или сменившей ее политической структуры, в генеалогических

традициях, мифах и поверьях. Таковы, например, сведения о 4 фи- лах древних афинян, 6 племенах мидийцев, 12 коленах древне­го Израиля, 24 племенах огузов, 24 старейшинах гуннов, сведения о 2 «странах» в древних Египте и Перу, 2 правителях в Спарте, Риме и Карфагене и т. п. Таковы же многочисленные легенды о двух пра­родителях, или «культурных героях», — Ромуле и Реме у римлян, Са- насаре и Багдасаре у армян, Эхирите и Булагате у бурят, Гету-Шаба- не и Баца-Какове у лезгин и пр. Однако следует иметь в виду, что пе­режиточная связь таких явлений с древней дуальной организацией все же проблематична. В ряде случаев «четность» социальной или иной структуры могла вызываться и различными другими причина­ми, в частности дуалистичностью первобытного сознания.

Широкое распространение дуального деления, находимого у на­родов, совершенно различных по своей этнической принадлежности и уровню развития, свидетельствует о глубокой древности и универ­сальности дуальной организации. Оно показывает несостоятель­ность взглядов значительного ряда ученых, которые, пытаясь оп­ровергнуть концепцию универсальности дуальной организации, рассматривали ее как один из частных первобытных институтов, связанных с существованием «двухклассового культурного круга» (В. Шмидт, В. Коппере), со случайным соединением двух племен (У. Риверс) или же со стремлением иметь двух слабых вождей вза­мен одного сильного (некоторые этнологи-функционалисты).

Таким образом, казалось бы, что гипотеза о связи экзогамии с упорядочением внутренней жизни праобшины более всего соответ­ствует общим логическим соображениям и фактам этнологии. Одна­ко и она уязвима для критики. В последнее время установлено, что даже в животных сообществах существует известная система домини­рования, иерархия особей, оставляющая немного места внутренним столкновениям. Проблема возникновения экзогамии остается от­крытой. Одна из причин этого состоит в том, что при ее решении за отсутствием прямых этнологических сведений приходится обращать­ся к косвенным данным, к анализу пережитков, а подчас даже огра­ничиваться чисто логическими доводами. Но возможно, что здесь есть и другая причина: стремление найти одно-единственное доста­точное объяснение, в то время как во многих из существующих гипо­тез содержатся свои рациональные зерна. Так, допустимо предполо­жить, что недостаточно многочисленные популяции пришли к экзо­гамии из-за отрицательных последствий близкородственных браков, тесно соседствующие между собой группы — для упрочения кон­тактов, а группы с недостаточно эффективной системой доминиро­вания — из-за внутригрупповых конфликтов. Во всех этих случаях

установление экзогамии было, разумеется, не сознательным актом, а длительным стихийным процессом, в ходе которого пришедшие к экзогамии группы оказывались более жизнеспособными и вытес­няли своих соседей. В то же время известную роль мог сыграть и ле­жащий на поверхности осознанный стимул к экзогамии — действи­тельно широко распространенная табуация крови сородичей.

В отличие от праобшины настоящая община была уже сформиро­вавшимся человеческим обществом. В нем достигли наивысшего раз­вития начала первобытного коллективизма, тесное сотрудничество и спайка общинников, причем, как об этом можно судить по этнологи­ческим аналогиям, отношения родства осознавались как экономиче­ские отношения, а экономические отношения — как отношения род­ства. Тем самым признание родовых связей получило общественное значение, стало как бы основным конституирующим признаком при­шедшего на смену праобщине нового производственного коллектива.

2.