§ 2. Возникновение человеческого общества

Лраобщина (первобытное человеческое ста­до). Историческая реконструкция первоначаль- ного человеческого общества представляет собой, пожалуй, самую сложную проблему первобытной истории.

Как уже говорилось, начальную форму ор­ганизации общества в советской науке часто называют «первобытным человеческим ста­дом». В то же время некоторые ученые счи­тают, что употребление этого термина непра­вомерно, так как в нем объединены несовмес­тимые понятия — стадный характер взаимоот­ношений приписывается первобытным челове­ческим коллективам, следовательно, допуска­ется вульгаризация, биологизация процессов общественного развития. Но это возражение вряд ли основательно. Термин «первобытное человеческое стадо» как раз хорошо переда­ет диалектическое своеобразие организации древнейших и древних людей, ее переходное состояние о г предчеловеческого стада живот­ных к «готовому», сформировавшемуся об­ществу. Поэтому пользуясь здесь, подобно многим другим специалистам, термином «праобщина», мы руководствуемся только тем, чТо он короче и удобнее.

Какими хронологическими границами дати­руется эпоха праобщины? Ее начало, очевид­но, совпадает с выделением человека из животного мира и образованием общества.

Прогрессивное развитие каменных орудий, изменение физического типа самого человека, наконец, то обстоятельство, что общинно-ро­довой строй не мог возникнуть сразу, в го­товом виде,—-все это показывает, что пра­община не была застывшей во времени единообразной формой. Поэтому часто раз­личают раннюю праобщину древнейших лю­дей и более развитую праобщину неандер­тальцев. Некоторые ученые даже называют эту более позднюю праобщину неандерталь­цев особы/ли терминами («первобытная об­щина» и др.). Однако ни сколько-нибудь об­щепринятого мнения, ни сколько-нибудь установившейся терминологии в данном слу­чае не существует.

Праобщина представляла собой, по-видимо­

му, небольшую группу людей. Маловероятно, чтобы большая группа могла прокормить себя при слабой технической вооруженности ран­непалеолитического человека и трудности до­бывания пищи. Собирательство требует боль­шой затраты времени, а дает относительно мало пищи, притом чаще всего низкокало­рийной; что же касается охоты на крупных животных, уже известной первобытному чело­веку, то она была сопряжена с большими трудностями, сопровождалась множеством жертв и не всегда была удачной.

Жизнь праобщины скорее всего не была жизнью беспорядочно передвигавшихся с мес­та на место собирателей и охотников. Рас­копки в Чжоукоудяне рисуют картину осед­лой жизни на протяжении многих поколений. Об относительной оседлости говорят и многие пещерные стойбища раннепалеолитического времени, раскопанные в разных частях Евра­зии на протяжении последних 60 лет. Это тем более вероятно, что богатство четвертичной фауны давало возможность длительного поль­зования кормовой территорией и, следова­тельно, позволяло занимать удачно располо­женные и удобные навесы и пещеры под постоянное жилище. Вероятно, эти естествен­ные жилища в одних случаях использовались на протяжении нескольких лет, в других — на протяжении жизни нескольких или даже многих поколений. В установлении такого об­раза жизни важную роль, несомненно, сы­грало развитие охоты.

Роль охоты в развитии праобщины. Трудно сказать, какая из двух отраслей хозяйства древних и древнейших людей — собиратель­ство или охота — была основой их жизни. Вероятно, соотношение их было неодинаково в разные исторические эпохи, в разные сезо­ны, в разных географических условиях. Одна­ко несомненно, что именно охота была более прогрессивной отраслью хозяйства, во мно-

Мамонты, водившиеся в степях и тундре Европы, Северной Азии и Север­ной Америки в верхнем плейстоцене

Охота неандертальцев на пещерного медведя. Рисунок-реконструкция 3. Бу­рмана

гом определившей развитие первобытных че­ловеческих коллективов.

Объектами охоты в зависимости от фауны той или другой области были различные жи­вотные.

Охоту на крупных животных, особенно на тех из них, которые держатся стадами, труд­но представить себе без загонного способа. Вооружение ашельского охотника было слиш­ком слабым, чтобы он мог убить крупное животное непосредственно. Конечно, такие случаи бывали, но их нельзя не рассматри­вать как исключение, да и то преимущест­венно при охоте на отставших от стада боль­ных и слабых животных. Как правило же, древнейшие люди могли отважиться на убий­ство крупных млекопитающих только при за­гонной охоте. Вероятно, их пугали шумом, огнем, камнями и, как показывает местопо­ложение многих стоянок, гнали к глубокому ущелью или большому обрыву. Животные падали и разбивались, и человеку оставалось только добить их. Вот почему именно охота, и прежде всего охота на крупных животных, была той формой трудовой деятельности, ко­торая больше всего стимулировала организо­ванность праобщины, заставляла ее членов все теснее сплачиваться в трудовом процессе и демонстрировала им силу коллективизма.

Вместе с тем охота была наиболее крупным источником получения мясной пищи. Разуме­ется, животную пищу первобытные люди получали не только от охоты на млекопитаю­щих: так же, как это практиковалось позднее в значительно более развитых человеческих обществах, они ловили насекомых, убивали земноводных, пресмыкающихся, мелких гры­зунов. Но добыча крупных животных давала .в этом отношении значительно большие воз­можности. Между тем мясо, содержащее важнейшие для человеческого организма ве­щества — белки, жиры и углеводы, не только было сытной пищей, особенно после обработ­ки его на огне, но и ускоряло рост и повы­шало жизнедеятельность первобытного чело­века. Это обстоятельство было подчеркнуто уже Энгельсом, видевшим в мясной пище важнейший стимул биологического прогресса на ранних ступенях человеческой эволюции.

Развитие первобытного коллективизма. Хо­тя предки человека были стадными животны­ми, их поведение определялось не только стадными, но и, так же как поведение всех животных, чисто эгоистическими рефлексами. Это положение не могло не сохраниться и в ранней праобщине. Более того, существует мнение, что после того, как человек научился изготовлять орудия, столкновения в праобщи­не участились и стали более ожесточенными. Это мнение может быть справедливо только отчасти, так как его сторонники оставляют без внимания факт устойчивости первобытных коллективов. Если бы столкновения в стаде были массовыми, то оно не смогло бы су­ществовать и развиваться до более высоких форм социальной организации. Но так или иначе, несомненно, что в праобщине шла острая борьба между эгоистическими и кол­лективистскими формами поведения. И столь же несомненно, что первые постепенно вы­теснялись вторым, так как в противном слу­

чае праобщинная организация никогда не переросла бы в общинно-родовую.

В самом деле, выделение человека из жи­вотного мира стало возможным только бла­годаря труду, который сам по себе представ­лял коллективную форму воздействия челове­ка на природу.

Постепенный прогресс в изживании эгоис­тических форм поведения имел место на про­тяжении всего раннего палеолита. Уже отме­ченное развитие загонной охоты, совместная защита от хищных животных, поддержание ог­ня — все это способствовало консолидации праобщины, развитию сначала инстинктивных, а затем и осознанных форм взаимопомощи. В этом же направлении сплочения коллектива действовало и усовершенствование языка, речь о котором будет ниже. Но особенно большой прогресс в изживании животного эго­изма приходится на заключительный этап су­ществования праобщины—мустьерское время. Именно к этому времени относятся первые яркие свидетельства заботы о членах коллек­тива— неандертальские погребения. К этому же времени восходят и другие выразительные археологические находки. В альпийских мусть- ерских гротах Петерсхеле и Драхенлох были найдены черепа и кости конечностей пещер­ного медведя. Одни ученые считают их сле­дами больших коллективных запасов охотничь­ей добычи, другие, ссылаясь на то, что чере­па и кости были уложены в определенном по­рядке, видят в этом признак возникновения репигиозных представлений, культа животных.

Все же не следует переоценивать успехи праобщины в утверждении коллективистских форм поведения. На многих неандертальских черепах имеются прижизненные пробоины, ^; в которых многие специалисты видят результат жестоких драк между членами одной праоб­щины. Последнее, правда, аргументируется лишь самым косвенным образом: тем, что частота нахождения таких черепов с прижиз­ненными пробоинами по мере развития пра­общины постепенно убывает. На стоянке Кра­пина в Югославии найдено множество костей древнего человека, обожженных и расколо­тых вдоль для извлечения костного мозга, что свидетельствует о существовании каннибализ­ма, может быть, также в пределах одной пра­общины.

^Половые отношения в праобщине. Одной из основных линий борьбы биологических и социальных начал в праобщине были отноше­ния по детопроизводству, или половые отно­шения. Здесь животные инстинкты должны были сказываться с особенной силой, а следо­вательно, и претерпеть сильнейшее давление со стороны развивавшегося общества.

Прежде всего возникает вопрос: как были организованы половые отношения в предшест­вующем праобщине зоологическом объедине­нии предков человека? Известную, хотя, ко­нечно, далеко не полную аналогию им мож­но видеть во взаимоотношениях приматов, из­учению которых в последние десятилетия бы­ло уделено значительное внимание. Одни ви­ды современных обезьян, такие, как шимпан­зе и горилла, живут парными семьями, другие—так называемыми гаремными семья­ми, состоящими из десятка-другого особей во главе с крупным сильным самцом. Кроме во­жака в гаремную семью входят молодые самцы, но обычно они не участвуют в раз­множении из-за невозможности выдержать соперничество с вожаком. Когда несколько семей объединяется в стадо, каждая из них сохраняет известную обособленность, не ис­ключающую, однако, драк из-за самок.

Можно предполагать, что более или менее сходные порядки существовали и в стадах предков человека. Во всяком случае и здесь гаремная или любая другая зоологическая семья была антагонистична стадному сообще­

ству. Поэтому часть советских ученых считает, что праобщина как начальная форма общест­венной организации могла возникнуть лишь в результате растворения в ней зоологических семей и взаимной терпимости взрослых сам­цов, т. е. установления нерегламентирован- ных, неупорядоченных половых отношений, или промискуитета ^[XXXV]. Сторонники этой гипоте­зы исходят не только из логических сообра­жений, но и из некоторых этнографических данных, а именно — из известных многим от­сталым племенам лромискуитетных оргиасти­ческих праздников, в которых видят пережи­ток первоначальной свободы общения полов. Однако существует и приобретает все больше сторонников и другая точка зрения, по кото­рой праобщина унаследовала от предшество­вавших ее животных объединений гаремную семью со свойственной ей регламентацией половой жизни. Если это так, то праобщина должна была состоять из нескольких гарем­ных объединений, время от времени пере­группировывавшихся вследствие смерти их глав, драк из-за женщин и т. п. и вообще менее устойчивых, чем сама праобщина.

Пока еще нет достаточных данных для то­го, чтобы с уверенностью судить о взаимо­отношениях полов в праобщине, но так как последняя была все же биосоциальным объ­единением, то истина скорее всего лежит где- то посередине между первой, чисто социо­логической и второй, чисто биологической точками зрения. И уж во всяком случае не­сомненно, что и половой промискуитет, и тем более гаремная или подобная ей организация не могли не быть постоянным источником внутренних конфликтов, осложнявших произ­водственную жизнь и консолидацию форми­ровавшегося общества. Потребности развития лраобщины чем дальше, тем больше требо­вали обуздания животного эгоизма в половой сфере, однако вопрос о том, в каких формах протекал этот процесс, составляет еще одну из загадок древнейшей истории человече­ства.

Вопрос о кровнородственной семье.

Л. Г. Морган в своем «Древнем обществе» выдвинул предположение, что первой, древ­нейшей формой брачно-половых отношений была так называемая кровнородственная семья. Морган считал, что в кровнородствен­ной семье брачная общность охватывала толь­ко лиц одного поколения — всех родных, двоюродных, троюродных и так далее брать­ев и сестер, все поколение их родителей, все поколение их дедов и бабок. Брачные отно­шения между лицами разных поколений не допускались. Выдвигая эту гипотезу, Морган исходил из анализа так называемой малай­ской, или гавайской, системы родства, обна­руженной этнографами у населения Гавай­ских островов в Полинезии. Из того факта, что при этой системе мать и отец называют своими детьми не только собственных детей, но и детей всех своих братьев и сестер, а дети, в свою очередь, называют родителями не только собственных родителей, но и всех их сестер и братьев, он сделал вывод, что древнейшей формой регулирования браков, в недалеком прошлом еще сохранявшейся у га­вайцев, была кровнородственная семья.

Однако с накоплением в XX в. новых эт­нографических данных, прежде всего о тех же гавайцах, выяснилось, что сведения Мор­гана были ошибочными. Собранные миссио­нерами материалы, на которых основывался Морган, рисовали гавайцев очень примитив­ным народом, между тем оказалось, что на самом деле гавайцы стояли на грани перехо­да к классовому обществу. Неверной оказа­лась и оценка гавайской системы родства: исследованиями ряда зарубежных и советских этнографов (У. Риверс, Л. Я. Штернберг, А. М. Золотарев, Д. А. Ольдерогге) было установлено, что эта система представляет со­бой очень позднюю историческую форму. Таким образом, гипотеза о существовании кровнородственной семьи лишилась всяких фактических оснований, и в настоящее время она оставлена почти всеми историками перво­бытного общества.

Все же несомненно, что родовой строй с присущими ему формами брачной организа­ции не возник сразу, что ему предшествовал длительный период, на протяжении которого

люди праобщины еще только подходили к выработке брачных институтов последующего времени.