Теория центров происхождения культурных растений

Переход от рассмотрения антропогеоценозов к происхождению земледелия, в сущности, закономерен. Антропогеоценозы — эле­ментарная ячейка первобытного хозяйства, как мы пытались пока­зать выше, а земледелие вместе со скотоводством знаменуют пере­ход на новую, высшую ступень первобытного хозяйства, переход от присваивающего хозяйства, которое мы рассматривали до сих пор, к производящему.

Происхождение культурных растений, как и происхождение домашних животных, уже много десятилетий является традицион­ной главой эволюционной биологии. Но еще до появления книги Ч. Дарвина о происхождении видов, в первой четверти прошлого века, ряд интересных и правильных с современной точки зрения мыслей высказал Р. Браун — один из крупнейших английских ботаников того времени, знаменитый исследователь австралийской флоры. Однако в историю изучения культурных растений он вошел не своими классическими работами по флоре Австралии, а, в сущ­ности, случайным для себя сочинением о растениях долины реки Конго, изданным в 1818 г.

тельного метода, ни строго сформулированной теории происхож­дения культурной флоры нет в этом сочинении, ибо сам вопрос о происхождении культурных растений еще не был отчетливо сформулирован. Но многие частные вопросы, связанные с местом первоначального культивирования того или иного растения, у Р. Брауна, опиравшегося на богатый исследовательский опыт и глубокую ботаническую интуицию, были решены с удивительной прозорливостью: так, он совершенно справедливо и в противовес господствовавшим тогда взглядам высказался за американское происхождение батата, маниока и дынного дерева — папайи.

Проблеме культурных растений швейцарский ботаник А. Де­кандоль (1806—1893) посвятил всю свою жизнь. В его громадном научном наследстве (почти 250 книг и статей общим объемом более 500 печатных листов) треть работ посвящена ботанической географии и происхождению культурных растений. Первая из этих работ была опубликована, когда автору было 28 лет, а послед­няя — в 82 года, за пять лет до его смерти. В двухтомном курсе «Ботанической географии», вышедшем в 1855 г., специальная глава во втором томе, называвшаяся «История и происхождение наиболее культивируемых видов», трактует вопросы происхожде­ния отдельных культурных растений, обобщая весь накопленный к тому времени исторический и ботанико-географический мате­риал. Но по содержанию своему эти страницы еще эмпиричны, они не содержат концепции, в них нет осознания всей важности темы и ее самостоятельного значения в рамках ботанической геог­рафии. Это пришло позже и нашло отражение в книге «Происхож­дение культурных растений», изданной в 1883 г., сразу же пере­веденной на основные европейские языки, в том числе и на русский, получившей полное признание и вызвавшей большой резонанс среди специалистов.

в справочнике Е. В. Вульфа и О. Ф. Малеевой по культурной флоре «Мировые ресурсы полезных растений», вышедшем в свет в 1969 г. названы более 2500 видов, но для второй половины прошлого века книга А. Декандоля носила в смысле полноты информации уникальный характер, что и определило ее долгую жизнь.

Параллельно с А. Декандолем в этой области трудился Ч. Дар­вин, и хотя изданная им в 1868 г. книга «Изменения домашних животных и культурных растений» (строго говоря, это канони­зированное название не вполне точно передает подлинник, ему больше соответствовал бы заголовок «Изменения животных и растений в условиях одомашнивания») в основном трактует вопро­сы разведения домашних животных, но и в исследовании генезиса культурной флоры ее роль была также достаточно значительной. Осуществленный Ч. Дарвином обзор культурной флоры во многом опирался на труды А. Декандоля, не содержал под собой оригиналь­ной фактической базы и даже в соответствии с уровнем науки того времени, как показали примечания Е.

В разработку проблем генезиса, географии, систематики и гене­тики культурной флоры огромный вклад внесли Н. И. Вавилов и его школа. Но как это ни парадоксально на первый взгляд, пр^и всей огромности сделанного Н. И. Вавиловым многое у него оста­лось неоконченным: ранняя трагическая смерть вырвала его из «горнила творения» (сам он очень любил это выражение), остано­вив на подступах к пикам научных достижений, остались неза­вершенными его самые крупные итоговые монографии. При ∏°A'вижности его научной мысли, самокритичности, колоссальной ин­туиции, что отмечают все писавшие о нем ученики и соратники,

_я постоянно развивал и частично менял свои взгляды, формули­ровал все новые и новые подходы при столкновении со старыми Тросами. Это приводило к известной незаконченности его теоре­тических построений на каждом данном отрезке времени, заставля­ло откладывать на будущее окончательное оформление результатов и публикацию обобщающих трудов.

Однако, прежде чем перейти к анализу вавиловской концепции о центрах происхождения культурных растений, нужно охаракте­ризовать его неоценимый вклад в теоретическое изучение пробле­мы происхождения культурной флоры в целом, вклад, который был велик, оригинален и разносторонен. Уже ко времени выхода в свет книги «Центры происхождения культурных растений» (посвятив ее А. Декандолю, Н. И. Вавилов тем самым выделил его из среды своих предшественников, особо подчеркнув его роль в разрабатываемой проблеме) Н. И. Вавилов накопил богатый материал, много путешествовал по странам Старого Света с очень древней земледельческой культурой. В то же время он был ученым очень масштабной и разносторонней книжной эрудиции, глубоко изучавшим труды по истории культуры и знакомым со всеми сколь­ко-нибудь интересными направлениями исследовательского поиска В области сравнительного культуроведения, этнологии, лингвисти­ки и археологии ². Остается, к сожалению, открытым вопрос о знакомстве Н. И. Вавилова с трудами Ф. Гребнера, разрабаты­вавшего гипотезу ^{[CXXXII][CXXXIII]}жившего дискретную модель полицентрического возникновения культуры, встретившую справедливую и очень основательную критику, но по своей внешней форме близкую к полицентрическим взглядам Н.

так называемых культурных кругов и предло-

С. Первое общественное разделение труда, древнейшие

Все положения этой впервые сформулированной в полном виде в 1926 г. теории центров происхождения культурных расте­ний Н. И. Вавилов последовательно развивал, опираясь на материа­лы, собранные в последующих экспедициях им самим и его сот­рудниками ^[CXXXIV]. Наибольшие изменения вносились при этом в систему и географическое размещение самих центров, и мы должны просле­дить их во всех подробностях, ибо концепция Н. И. Вавилова, как уже говорилось, была живым инструментом и постоянно меняю­щимся отражением не прекращавшегося ни на минуту процесса познания.

1926 год — книга о происхождении центров культурных расте­ний. В ней выделены первичные и вторичные культурные растения, то есть сформулирован принцип, подводящий к формулировке

_ервИчных и вторичных центров земледельческой культуры. Уже _в этой книге Н. И. Вавилов определенно пишет о том, что в буду­щем, вероятно, удастся выделить несколько второстепенных цен­тров помимо основных (с. 135). В качестве основных выделены, охарактеризованы с ботанико-географической точки зрения и легли на карту пять центров: юго-западноазиатский, включающий Ин­дию,— мягкие и карликовые формы пшениц, рожь, лен, бобовые, некоторые огородные культуры и азиатский хлопчатник; юго­восточноазиатский, включающий Японию,— некоторые формы овса, ячменя и проса, соя, некоторые плодовые деревья; среди­земноморский — твердые пшеницы, многие формы овса, огородные и плодовые культуры; абиссинский — темноцветные сорта зерно­вых и бобовых, некоторые эндемические растения; мексикано­перуанский с примыкающими горными районами — разнообраз­ные расы картофеля, земляной груши, кукурузы, фасоли, табака, подсолнечника, американского хлопчатника и многие плодовые растения.

1927 год — доклад на V Международном генетическом конг­рессе в Берлине в сентябре 1927 г. «Мировые центры сортовых богатств (генов) культурных растений», позже опубликованный отдельной статьей. Статья не содержит карты, но в ней полностью повторена схема и характеристика центров из книги 1926 г., однако с одним существенным добавлением, которое может быть приве­дено в формулировке автора: «К первым двум очагам Азии с юга примыкает, по-видимому, самостоятельный шестой основной очаг, в частности Филиппинские острова, так называемые острова Восточной Индии. Культурные растения этого очага до сих пор изучены ботанически очень мало» (с. 349). Любопытно отметить, что в этой работе, как и в книге 1926 г., Н. И. Вавилов не очень четко разграничивает термины «центр» и «очаг», пишет преиму­щественно о центрах, но, характеризуя средиземноморский центр, как и новый филиппинский, называет их очагами.

1929 год — доклад на Всесоюзном съезде по генетике, селекции, семеноводству и племенному животноводству в январе 1929 г. «Проблема происхождения культурных растений в современном понимании», параллельно опубликованный в .виде статьи. Позади были собственные большие экспедиции в Афганистан, Эфиопию и по странам Восточного Средиземноморья, экспедиции сотрудни- оков по многим странам мира, карта которых приведена в статье. Все это позволило расширить и изменить схему очагов, а также по- иному картографировать их географическое размещение. Выделено ¹∏θcτb очагов (в этой статье Н. И. Вавилов предпочитает употреб­лять этот термин взамен термина «центр»), для которых не приве­дены специальные ботанико-географические характеристики, но которые отражены вместе с их наименованиями на специальной ^Карте; юго-западноазиатский, восточноиндийский, китайский, средиземноморский, абиссинский и американский. На карте фигу-

Полные хронологические редакции географического распределения центров окультуривания растений по Н, И, Вавилову,

1 — карта 1926 г. I — Юго-Западная Азия, II — Юго-Восточная Азия, Ill — Средиземноморское побережье, IV — Абиссиния и Эритрея, V — горные районы Южной Америки и Мексики.

2 — карта 1930 г. Точками показаны границы основных очагов. I — юго-западноазиатский, II — восточноиндийский, III — китайский, /V — средиземноморский, V — абиссинский, VI — американский. Звездочками показаны кратеры (локусы формообразования отдельных групп культурных растений).

рируют в пределах ареалов очагов локусы, или кратеры (термино­логия Н. И. Вавилова), формообразования отдельных групп куль­турных растений, но они не получили объяснения в тексте. Наиме­нования очагов различаются с теми, которые приведены в книге 1926 г.: мексиканско-перуанский очаг назван американским, юго-восточноазиатский — китайским, но эти терминологические различия малозначимы по сравнению с двумя принципиальными моментами. Первый из них состоит в том, что в пределах юго-за­падноазиатского очага выделены два самостоятельных очага — собственно юго-западноазиатский и восточноиндийский, а второй заключался в том, что дополнительно выделенный в предыдущей работе филиппинский очаг не получил подтверждения. В пределах сформулированной концепции дискретного формообразования ис­следовательская мысль Н. И. Вавилова постоянно ищет все более и более логичные схемы формообразовательных очагов, которые синтетически охватывали бы все многообразие процесса генезиса культурной флоры.

1932 год — брошюра о происхождении мирового земледелия «Проблема происхождения мирового земледелия в свете современ­ных исследований», которая вместе с докладами других советских специалистов предназначалась для II Международного конгресса по истории науки и техники в Лондоне в июне — июле 1931 г. Н. И. Вавилов успел побывать к этому времени еще в Центральной Азии и Японии, расширив свой и без того грандиозный ботанико­географический кругозор. Характеристики выделенных очагов по­этому стали богаче в отношении набора видов культурных расте­ний, но нас больше интересует в связи с рассматриваемой темой сама система очагов. Термины «очаг» и «центр» употребляются Н. И. Вавиловым на этот раз вперемежку в одном и том же смысле. Определенную трудность создает противоречие между текстом и картой в данном случае. На карте показаны семь очагов, а восьмой, средиземноморский представлен в виде нескольких мелких цент­ров. В тексте этот очаг описан в ряду других как самостоятельный, но автор не придал значения тому обстоятельству, что теперь им выделяются два очага в Восточной Азии, и насчитывает поэтому всего семь очагов, хотя на самом деле и в соответствии с картой, и в соответствии с текстом их насчитывается восемь. Очаги эти следующие: юго-западноазиатский, индийский, центрально-во­сточнокитайский горный, восточнокитайский долин Хуанхэ и Ян­цзы, средиземноморский, абиссинский, южномексиканский и пе­руанско-боливийский. Не обращая внимания на мелкие термино­логические расхождения по сравнению с предыдущими работами» следует подчеркнуть, что происходит дальнейшая детализации схемы: два самостоятельных очага вместо одного выделены не толь­ко в Восточной Азии, но и на территории Америки.

1935 год — брошюра «Ботанико-географические основы селеК' ции растений», написанная в связи с подготовкой mhoγotomho^γ°

К проблеме происхождения земледелия

коллективного руководства «Теоретические основы селекции » и включенная в его первый том. Н. И. Вавилов опять оасШйр^{яет и} детализирует схему очагов, а самое главное, зна­чительно обогащает их ботаническую характеристику, распределив ∏o центрам формообразования происхождение 666 видов куль­турных растений, охватывающих весь спектр хозяйственного ис­пользования культурной флоры. Терминология остается по-преж­нему смешанной: в Старом Свете очаги называются очагами, в Новом Свете — центрами. Всего выделено восемь самостоятель­ных очагов и три дополнительных, которые не очень четко от­делены от основных: на карте их ареалы самостоятельны. В схеме восемь очагов: китайский, индийский, среднеазиатский, передне­азиатский, средиземноморский, абиссинский, южномексиканско- центральноамериканский и южноамериканский (перуано-эквадо­ро-боливийский). Дополнительные очаги - индо-малайский в Азии, чилоанский и бразильско-парагвайский в Южной Америке (последний, кстати сказать, не нанесен на карту). Каковы измене­ния по сравнению с предыдущей схемой? Оба китайских очага объ­единены в один, индийский ареал подразделен на два очага — основной и дополнительный, юго-западноазиатский очаг впервые поделен на два самостоятельных — переднеазиатский и средне­азиатский, в Америке выделены два дополнительных очага — в Чили и на территории Бразилии и Парагвая. Таким образом, не изменившись принципиально, схема очагов стала географи­чески детальнее. Но и это еще не конец!

1939 год — доклад на Дарвиновской сессии Академии наук СССР в ноябре 1939 г., опубликован в 1940 г. как статья «Учение о происхождении культурных растений после Дарвина». Н. И. Ва­вилов опять меняет в деталях схему очагов и ареалы их размещения на географической карте. Вся схема как бы генерализуется на основе предшествующей, более детальной схемы 1935 г. В то же время она в какой-то мере и детализируется, но эта детализация, проведена на локальном уровне — на уровне дополнительных второстепенных очагов, выделяемых в составе и в ареалах основных первичных центров. Здесь последовательно проведена в жизнь диф­ференциация терминологии: понятие центра сохранено за основ­ными очагами, понятие очага — за дополнительными. Центров — семь: южноазиатский тропический с тремя очагами — индийским, ^До-китайским и островным, восточноазиатский с двумя очага- ^Ми — китайским и японским, юго-западноазиатский с тремя очага- ^Ми — кавказским, переднеазиатским и северо-западноиндийским, ^сРедиземноморский с четырьмя очагами — пиренейским, апеннин- ^ck∏m,балканским и сиро-египетским, абиссинский с двумя оча- ^г&ми — собственно абиссинским и горноаравийским (йеменским), Центральноамериканский с тремя очагами — южномексиканским θ⁰PHWM, центральноамериканским собственно и вест-индским ^Стровным, андийский с тремя очагами — андийским собственно,

З — карта 1932 г. Основные очаги происхождения культурных видов растений.

4 — карта 1935 г. Основные очаги. I — китайский, II — индийский, Па — индо-малайский, 111 — среднеазиатский, IV — перуано-* азиатский, V — средиземноморский, VI — абиссинский, VII — южномексиканский и центральноамериканский очаги, VIII — южноамери- канский (перуано-эквадоро-боливийский) очаг, Villa — чилоанский очаг. Звездочками показаны центры формообразования главнейших растительных культур.

5 — карта 1940 г. Сплошной линией показаны основные центры. 1 — южноазиатский тропический, II — восточноазиатский, III — юго- запад ноазиатс кий, IV — средиземноморский, V — абиссинский, VI — центральноамериканский, VII — андийский (южноамериканский).

_цИЛоанским и боготанским. Таким образом, 20 очагов сгруппирова­ны в семь центров, вся система мест формообразования приобрела ^_вухэтажный соподчиненный характер. Похоже, это последний вариант классификации центров и очагов происхождения куль­турных растений. В 1967 г. на заседании в ознаменование 80-летия со дня рождения Н. И. Вавилова в Доме ученых в Москве я имел возможность видеть на выставке его работ экземпляр книги 1926 г. с его собственной правкой, подготовленной для повторного расши­ренного издания, в нем повторена изложенная схема. Те же семь центров, правда без подразделения на очаги, названы и в посмертно опубликованном докладе на конференции ботанических садов при Академии наук СССР в январе 1940 г. Доклад носил название «Интродукция растений в советское время и ее результаты» и был издан в 1965 г.

Наш затянувшийся обзор показывает, что сам автор теории центров происхождения культурных растений не придавал осно­вополагающего значения ни числу центров, ни размещению их на географической карте, меняя то и другое в зависимости от накопления конкретных знаний и уровня разработки собранных экспедиционных данных. Он отчетливо понимал, что, как ни важно установление территорий, наиболее значимых для происхождения культурной флоры ввиду видового богатства и интенсивной земле­дельческой культуры, они не охватывают всех форм культурных растений, и сам писал в работе 1940 г., что примерно 3% культур­ных растений сформировались в районах, не входивших в ареалы центров и очагов. Принципиально важным было другое — сама географическая дискретность процесса перехода растений в куль­туру, возможность выделения областей с наиболее интенсивным формообразованием и установление их с помощью изучения из­менчивости культурных растений и вычленения очагов повышен­ного многообразия форм, которое Н. И. Вавилов и считал указа­нием на центры происхождения тех или иных культурных расти­тельных видов. Уже говорилось: он был исследователем, блестяще образованным в историко-культурных дисциплинах и языкозна­нии, постоянно обращался к ним за историческими данными, рас­сматривал динамику центров происхождения культурных растений вместе с динамикой культурного развития человечества, но окон­чательное решение принимал, всегда опираясь в первую очередь ^На ботанико-географическую информацию. Кстати сказать, ар­хеологических данных, скажем, в его время было слишком мало, их сейчас еще недостаточно, чтобы заполнить те пробелы в наших знаниях, которые пока еще остаются из-за неполной изученности географии культурной флоры и в наше время.

Подобная верность ботанико-географическому принципу явля- ^ется не только выражением личного подхода к делу Н. И. Вавилова, и° вообще характерна для русской науки о культурной флоре, вспомним для примера замечательное кругосветное путешествие

в области древнейшего земледелия, совершенное в конце прошло­го века И. Н. Клингеном (1897—1899). Он и его соратники объезди­ли почти все крупные страны тропического пояса Старого Света и привезли в Россию огромный сортовой материал для освоения и распространения. Практически тот же подход демонстрируют и работавшие параллельно с Н. И. Вавиловым исследователи, пришедшие к изучению культурных растений либо от географии, либо от ботанической систематики и исторической географии ра­стений. Географ и ботаник-географ Г. И. Танфильев в своем обзоре «Очерк географии и истории главнейших культурных растений», вышедшем в 1923 г., показал в меру доступного ему в первой поло­вине нашего века материала зависимость многих вариаций стро­ения культурных видов от тех же факторов, которые влияют и на дикие растения, предопределяя законы их распространения по земной поверхности,— характера почв, влагоснабжения, геомор­фологических условий произрастания, природной зональности, климата. Любопытно отметить, что Г. И. Танфильев даже не упоми­нает малоизвестную книгу «Наши садовые цветы, овощи и плоды. Их история, роль в жизни и верованиях разных народов и родина» своего предшественника — едва ли не первую русскую сводку по истории культурных растений Η. Ф. Золотницкого, вышедшую в 1911 г., хотя последний и был пионером. Знаток и исследователь исторической географии растений Е. В. Вульф посвятил в своем капитальном труде 1933 г. «Введение в историческую географию растений» специальную главу культурным растениям. Широкая эрудиция позволила ему указать на то, что специальное изучение культурной флоры должно начинаться с более ранней даты, чем 1818 год — год выхода в свет упомянутой выше работы Р. Брауна. В 1813 г. немцы К. Тюнберг и О. Робзам представили написанную по-латыни диссертацию о географии культурных растений. Но, конечно, основное значение работы Е. В. Вульфа не в этом — он посмотрел глазами флориста-историка на теоретические основания дифференциального ботанико-географического метода, которым пользовались Н. И. Вавилов и возглавляемый им коллектив иссле­дователей, указал на исторические истоки некоторых идей, напри­мер, на аналогии биогеографических идей М. Вагнера и представле­ний Н. И. Вавилова о горных районах как местах, где происходил интенсивный процесс формообразования, и, главное, подтвердил многие наблюдения над географией культурной флоры историко­флористическими соображениями.

Иную, роль сыграла книга «Происхождение культурных расте­ний» В. Л. Комарова (1931), ботаника-систематика по своей основной. специальности. По фактической оснащенности она не представляла собой чего-то оригинального, но автор ее, опираясь на свои колоссальные познания в области дикой флоры, удачно сформулировал ключевую проблему происхождения культурных растений, подчеркнув, что для многих форм мы не только до сих

пор не нашли диких предков, но и никогда не найдем их. Причина заключается в том, что в культуру вводилось не одно растение, а несколько близких видов, огромное место занимал процесс гибридизации, подхватываемый бессознательным отбором, роль этой формы отбора В. Л. Комаров справедливо подчеркивает много раз. В отличие от классификации Е. В. Вульфа, подразде­лившего культурные растения на три группы — не имеющих ника­ких аналогов в диком состоянии, имеющих такие аналоги, но силь­но изменившихся в культуре (Е. В. Вульф замечает, что именно эти две группы образуют подлинно культурные виды), мало изме­нившихся в культуре и дичающих в неблагоприятных условиях (их предложено называть «культивируемыми» видами), класси­фикация В. Л. Комарова более проста (он признает только две основные из перечисленных групп) и более логична. Именно про­исхождение первой группы — культурные виды в полном смысле слова — В. Л. Комаров связывает с гибридизационными процес­сами на заре введения в культуру и действием бессознательного отбора. Многие новые работы подтверждают широкое распростра­нение гибридизации и ее роль в эволюции культурной флоры¹. Несколько критических замечаний в адрес теоретических постро­ений Н. И. Вавилова, в частности якобы ипостазирование указания на преувеличение им роли генов в ущерб целому организму, были обусловлены духом времени (начавшейся дискуссией вокруг теоре­тических основ генетики) и имеют лишь исторический интерес. Более существенно критическое соображение одного из сотрудни­ков Н. И. Вавилова — Г. Н. Шлыкова, впервые отметившего в своей книге «Интродукция растений», вышедшей в 1936 г., что разно­образие форм того или иного культурного растения в пределах ограниченного района не есть еще непременное доказательство его происхождения в данном районе, важно происхождение этого разнообразия — оно может быть следствием гибридизации, позд­ней интродукции и т. д. Это вызвало полемику между ним и Н. И. Вавиловым ^[135][136], но высказанное им соображение сохраняет зна­чение и до настоящего времени.

Итак, теория центров происхождения культурных растений разработана достаточно подробно и аргументирована широко и глубоко ^[137], чтобы рассматривать ее в общих чертах как продуманный итог ботанико-географических исследований в области культурной

флоры, который может быть положен в основу разработки пробле­мы происхождения земледелия. Сам Н. И. Вавилов предполагал посвятить оставшуюся часть жизни проблемам происхождения и развития земледелия, задумал обширный труд на эту тему, собирал сохранившиеся в современной земледельческой культуре архаические земледельческие орудия и сведения о древнейших способах обработки почвы ^,. Критические соображения, высказан­ные в связи с идеями Н. И. Вавилова, затрагивали больше основы разработки конкретного варианта географии центров происхожде­ния культурных растений, чем представление о дискретности формообразования у культурных видов, соответствующее и извест­ным данным о дикой флоре. Количество археологических и палео­ботанических данных, рисующих картину происхождения земле­делия, возросло сейчас по сравнению с 40-ми годами во много раз, во много раз увеличилась и ботанико-географическая информация, примерами чего могут служить знания о земледелии в тропиках и субтропиках ^[138][139], изученность злаков ^[140], но все эти дацные в целом только усиливают вывод о полицентрическом происхождении зем­леделия, который можно было сделать из теории центров происхож­дения культурных растений. Однако, прежде чем перейти к рас­смотрению этих данных и конкретно реконструировать древнейший этап развития земледелия, нельзя не коснуться дальнейшей исто­рии теории центров и дискуссии вокруг нее, а также не довести эту историю до настоящего момента.