Социальная организация и ее основные принципы

Низкий уровень развития производительных сил в первобытно­сти не позволял еще отдельным людям и даже мелким группам су­ществовать автономно от общества в течение сколько-нибудь про­

должительного времени.

Среди них надо назвать прежде всего вышеотмеченную эво­люцию института собственности и формирование порядка ее насле­дования, что стимулировало появление более четких социальных групп с прочной преемственностью. В особенности это касалось соб­ственности на обработанную землю, передача которой из поколения в поколение стала важной, хотя и не единственной, предпосылкой к оседлости. Последнее привело к сужению прежней социальной сети, так как теперь люди стремились искать супругов не в отда­ленных общинах, как раньше, а напротив, в близлежащем соседстве. В итоге, с одной стороны, изоляция отдельных общин усилилась, но с другой, возросла их внутренняя консолидация. Такая картина за­фиксирована этнографами у некоторых народов Юго-Восточной Азии и Южной Африки, переходивших к земледелию в самые последние годы.

Пространственное сужение прежней социальной сети сводило на нет ее действие как механизма нейтрализации кризисов, и это по­требовало выработки новых и укрепления старых институтов, способ­ных восстановить положение. В неолите к таким институтам отно­сились родовая организация, возрастные классы, мужские дома и зарождавшиеся на их основе тайные союзы, партнерство, система лидерства, разнообразные дуальные структуры и т.

Универсальной основой, на которой строились конкретные фор­мы социальной организации в неолите, оставалось родство. В клас­сической первобытности его роль определялась тем, что за почти полным отсутствием каких бы то ни было других принципов общест­венной дифференциации оно одно создавало прочный фундамент, определявший права и обязанности и соответствующие модели по­ведения людей. Вместе с тем еще у низших охотников и собирателей принцип родства²⁸¹ испытывал определенные воздействия со сторо­ны социальной сферы. С переходом к неолиту, когда возникли но­вые факторы, обусловливавшие общественную дифференциацию (общественное разделение труда, зарождение социального и иму­щественного неравенства), влияние социальной сферы на взаимоот­ношения между людьми усилилось. Конечно, социальные факторы, прямо не связанные с концепцией родства (соседские связи, союзы и т. д.), не могли полностью заменить принцип родства, пустивший глубокие корни в идеологии и практике первобытного населения, однако постепенно они оттесняли его на второй план, заставляя ра­ботать на себя.

Вопреки эволюционистам, многие современные исследователи не­однократно справедливо подчеркивали социальный аспект родства в первобытности. Иначе говоря, по современным представлениям, не столько само по себе формальное родство автоматически обусловли­вало определенные отношения между людьми, сколько, напротив, взятые ими на себя права и обязанности позволяли включать людей в круг тех или иных родственников ²⁸². Однако если низшие охотни­ки и собиратели, как правило, не отличали такое родство от естест­венного, биологического (в их понимании) и на практике нередко отождествляли их, то люди эпохи неолита, за редкими исключения­ми, довольно четко представляли себе различия между реальными родственниками по крови и псевдородственниками, и это играло оп­ределенную роль в конкретных ситуациях. Поэтому не удивительно, что во многих неолитических обществах признавался равный вклад отца и матери в формирование физического облика человека, и это придавало определенный вес связям как с отцовскими, так и с ма­теринскими родственниками даже в условиях четко выраженной уни­линейности.

В первобытном обществе социальное родство было той основой, на которой строились самые различные формы общественной орга­низации. Наиболее распространенной из последних была родовая. В неолите родовая организация, за редкими исключениями, приняла сегментарный облик, т. е. в ней постепенно выделились различные иерархические звенья, обладавшие своими собственными функция­ми²⁸³. Вычленение этих звеньев на практике встречает нередко зна­чительные трудности в связи с крайним многообразием их внешних форм и функций в самых различных обществах ²⁸⁴. К настоящему времени в мировой практике принято выделять два основных звена, с которыми связаны все остальные. Это род (клан, сиб) и липидж. Род объединяет унилинейную группу родственников, ведущих свое происхождение от одного предка (женского или мужского) или счи­тающих символом своего единства одно и то же тотемное существо, но не способных четко продемонстрировать свои генеалогические связи. Как правило, род представлял собой экзогамную группу, хотя изредка встречались и такие случаи, как, например, у папуасов-фо- ре, когда экзогамия существовала лишь на уровне линиджа или, как У ленду в Африке, на уровне субклана.

Экзогамия во многих случаях имела прежде всего социально-эко­номическое значение. Это ярко видно у добуанцев, которые могли свободно вступать^в половые отношения со своими классификаци­онными сиблингами, но брак должны были заключать только с пред­ставителями других родов, так как брак приводил к возникновению особых отношений не только внутри брачной пары, но и между ро­дичами супругов ²⁸⁵.

Особенностью рода являлось также единое название. Иногда не­сколько родов образовывали более крупное, часто экзогамное един­

ство, обычно называемое фратрией. При этом во фратрии далеко не всегда имелась концепция происхождения от единого предка, а иногда, как у папуасов-энга, не было и экзогамии.

Род распадался на несколько сегментов разного уровня иерархии. Главным из них был линидж, который в отличие от рода играл выда­ющуюся роль в организации обыденной жизни. Линидж обычно со­стоял из группы близких родичей, четко прослеживавших между собой родство. Члены линиджа составляли костяк отдельных домо­хозяйств и являлись, таким образом, ядром общины или локальной группы, так как члены всего рода были широко рассеяны по обшир­ной территории и обитали в самых разных поселках. Глубина ли- ниджных генеалогий у ранних земледельцев и скотоводов была не­велика и достигала трех-четырех, реже — семи поколений. В этот период значение генеалогий было двойственным. С одной стороны, ценное имущество и притягательные социальные статусы, из-за на­следования которых впоследствии разгоралась самая отчаянная борьба, еще только-только возникали. И пока что их распределение не требовало введения строгого контроля, функцию чего и взяли на себя со временем длинные генеалогии. Кроме того, смягчение послед­ствий всевозможных кризисов в раннеземледельческом обществе, как и прежде, осуществлялось частично за счет сохранения флюид- ности социальной организации. Это тоже препятствовало развитию длинных генеалогий, которые могли бы затруднить действие широко распространенного в этот период обычая адопции.

С другой стороны, необходимость в генеалогиях, придававших строгость социальной структуре, в неолите все же имелась. По срав­нению с низшими охотниками и собирателями в численно возрос­ших неолитических обществах количество хозяйственных и соци­альных проблем увеличилось, и отдельная мелкая группа самостоя­тельно уже не справлялась с их решением. Это и обусловило возник­новение сегментарных родовых структур, призванных поделить ре­шение этих проблем между родовыми сегментами разного уровня

иерархии. А формирование этих структур, во всяком случае на низ­ших уровнях иерархии, шло в соответствии с генеалогическим прин­ципом. На более высоких уровнях этот принцип сохранялся, приоб­ретая облик псевдогенеалогий или мифологического родства.

Всеобщей чертой сегментарных родовых структур являлась, сле­довательно, иерархическая соподчиненность их звеньев и соответст­вующее распределение между ними самых разнообразных функций. При наличии эгалитарной идеологии звенья одного уровня даже в условиях фактического неравенства считались эквивалентными и об­ладали равными статусами. Они могли соперничать друг с другом, но на более высоком уровне объединялись и выступали единством по отношению к внешнему миру. Так, главной функцией линиджа был общий труд, и большинство коллективных работ производилось прежде всего на линиджной основе. Кроме того, линидж устраивал для своих членов некоторые церемонии и ритуалы, например по слу­чаю болезни, брака и т. д.

Наиболее важную в социальном плане единицу составлял род, а чаще всего его подразделение — субклан. Обычно именно в рам­ках субклана собирался брачный выкуп, осуществлялась выплата за пролитую кровь, организовывались некоторые церемонии (погре­бальная, брачная, инициации и пр.) и ритуалы (например, риту­альный каннибализм у бена-бена).

Обладавший гораздо большими размерами, род был, как правило, распылен по значительной территории, в отличие от субклана, чле­ны которого жили если не в едином поселке, то по крайней мере в ближайшем соседстве. Члены рода не могли столь же часто и опе­ративно собираться и действовать вместе, как члены субклана, и поэтому социальные функции рода были более ограничены. Род, как правило, являлся крупнейшей социальной единицей, ведавшей рас­пределением и перераспределением участков возделанной земли. Он организовывал важнейшие церемонии, как, например, обмен· «тее» У папуасов-энга и обмен «мока» у медлпа. Он же ведал устройством крупнейших праздников, на которые приглашались представители Других родов и которые тем самым служили этнической консолида­ции. Внутри рода изредка вспыхивали вооруженные столкновения, но при этом противники стремились избегать смертных исходов. Как правило, родовая солидарность служила гарантом внутреннего

мира. Все это обусловливало чувство общности, и в ряде случаев (например, у гахуку-гама на Новой Гвинее, шавантов Бразилии, некоторых народов Северной Америки) ²⁸⁷именно членов своего ро­да люди относили к категории «одного народа», «наших людей».

Впрочем, вышеотмеченное разграничение функций между родом и субкланом имело в разных обществах разный вид и приближалось к описанной картине лишь в тенденции. Например, такие функции, как кровная месть, устройство набегов, плата за кровь, организация погребальных церемоний и коллективных работ и т. д., могли вхо­дить в сферу компетенции не субклана, а рода. Все зависело от кон­кретной ситуации и прежде всего от размеров соответствующих родо­вых единиц и характера их расселения. Иногда, как в случае с абе- лям или шавантами, роды были еще так малы, что они вообще не сегментировались, и им, следовательно, не с кем было делить много­численные социальные и хозяйственные функции. Напротив, у рав­нинных тонга и некоторых других африканских народов сегменти­ровались даже отдельные линиджи.

Более крупные, чем род, единицы — фратрия и племя — высту­пали как единое целое крайне редко, и их социальные функции бы­ли минимальны, хотя от этого они не теряли своей важности. Чаще всего именно они служили основой для заключения военных оборо­нительных союзов, и именно внутри них действовали рычаги пре­стижной экономики с ее церемониальным обменом и потлачевидными празднествами. Кроме того, внутри них действовали механизмы, до определенной степени смягчавшие последствия вооруженных столк­новений и заставлявшие противников воздерживаться от убийства и вести войну по определенным правилам. Хотя церемонии общепле­менного уровня возникли у ранних земледельцев весьма рано, обще­племенной религиозный культ развился далеко не сразу. Он, напри­мер, был неизвестен папуасам Новой Гвинеи, но встречался у неко­торых отсталых земледельцев Африки, достигших более высокого уровня развития (банту Восточной Африки, иракве и другие земле­дельцы Западной Африки и пр.).

Размеры вышеописанных родоплеменных подразделений и их количество в разных обществах сильно колебались в зависимости от экологии, особенностей хозяйственной жизни и уровня социального развития. В наиболее развитых обществах горных папуасов (эпга и чимбу) размеры племен и фратрий достигали в среднем 1000— 5000 человек, родов — 100—1000 человек, субкланов — 50—200 че­ловек, а в линиджах насчитывалось по нескольку десятков членов. У кубео Бразилии в племени насчитывалось примерно 3000 человек, во фратрии — 1000, а в роде — 100. У ленду Восточной Африки ро­ды достигали размеров 1000 человек, а субкланы — 150—300 чело­век.

Формирование сегментарной организации происходило на протя­жении неолита, о чем можно судить на основе сравнительных этно­графических данных. Первоначально рост населения вел, видимо, не

к образованию сегментарных структур, а к возникновению большого количества однопорядковых групп, полностью порвавших прежние связи друг с другом. Так, разросшиеся роды у абелям делились не на субкланы, а на новые экзогамные роды, полностью независимые друг от друга. Как видно по материалам Северной Америки, этому способствовало в особенности подвижное подсечно-огневое земледе­лие, не стимулировавшее формирование линиджей ²⁸⁸. Описанный процесс некоторые авторы предлагают именовать расколом, в отли­чие от сегментации, при которой вновь возникшие структуры во мно­гом продолжали сохранять прежние отношения друг с другом и в определенных ситуациях выступали как единое целое ²⁸⁹.

Ранний этап сегментации иногда также удается проследить эт­нографически. Так, появление батата у папуасов-каимби в конце XIX в. вызвало быстрый рост населения, в результате чего прежние мелкие родовые группы (по 20—100 человек) разрослись и начали распадаться. В итоге здесь возникла типичная позднеродовая орга­низация с тремя-четырьмя уровнями сегментации ²⁹⁰. Аналогичные примеры можно обнаружить и в Африке²⁹¹. Поводом к сегментации первоначально служили ссоры из-за женщин, имущественных прав, обвинений в колдовстве и т. д., но в их основе лежали более глубокие причины — рост населения и усложнение социально-экономических отношений. Эти базисные процессы поставили перед людьми множе­ство новых проблем, для решения которых еще не выработалось адекватных механизмов. Поэтому-то на первых порах их и решали простейшим способом — путем сегментации, в результате которой враждующие стороны пространственно отделялись друг от друга во избежание эскалации напряженности. Формирование все более раз­ветвленной сегментарной организации с ростом населения просле- жено у папуасов-кума. Здесь роды размерами в 100—300 человек делились только на субкланы, при разрастании их до 200—900 че­ловек они уже делились на субкланы и субсубкланы, а по достиже­нии размеров в 700—1700 человек распадались на две половины, суб­кланы и субсубкланы Каждая из этих иерархических родовых групп обладала теми или иными функциями, но в обыденной жизни наи­большее значение имела мельчайшая единица, насчитывавшая не­сколько десятков человек. Со временем в процессе сегментации все большую роль начали играть амбиции лидеров, соперничавших друг ^cДругом за власть. Однако именно развитие института лидерства в дальнейшем было призвано затормозить процесс сегментации и обус­ловить обратный процесс слияния в рамках единой потестарной ор­ганизации.

Явление сегментации было не сразу осознано людьми, и об этом также свидетельствуют данные этнографии. Например, папуасы-бе- набена отрицали наличие у них социальных единиц, более мелких, чем род, хотя на практике здесь вычленялись и субкланы, и линид- жи. Более развитые папуасы, например чимбу, уже осознавали про­цесс сегментации, и у них имелись специальные термины для обо­

значения фратрий, родов и субкланов. Папуасские материалы вооб­ще хорошо иллюстрируют ранние этапы сложения сегментарной ро­довой организации ²⁹².

В процессе оседания, с ростом роли постоянных земельных участ­ков и их наследования в отдельных случаях сегментарная родовая организация еще больше усложнилась, укрепилась и стала более жесткой. При этом возросло значение концепции связи с умершими предками, воплотившейся в развитый культ предков. Возросла и роль генеалогий, некоторые из них насчитывали 10 и более поколе­ний. Такая картина в Африке наблюдалась, например, у талленси, а в Юго-Восточной Азии в этом направлении шло развитие у части сеноев ²⁹³. Однако это, видимо, не было всеобщей закономерностью. Судя по некоторым океанийским материалам, оседание и сокраще­ние земельных ресурсов, напротив, могли повлечь ослабление родо­вых структур ²⁹⁴.

Наряду с расколом и сегментацией в неолитических обществах наблюдались и процессы объединения, слияния. Они происходили в тех случаях, когда ослабевшие от голода, эпидемий или войн группы не могли больше существовать как автономные единицы. Иногда эти группы специально приглашали родственников, свойст­венников и друзей занять пустующие на их территории участки и инкорпорировали их в свой состав. Иногда же они покидали родную территорию и сами входили в состав какой-либо более сильной груп­пы. Слияние групп могло, впрочем, происходить и на другой основе. Так, у окебо в Конго субкланы разных родов, которые достаточно долго жили рядом, переставали заключать браки друг с другом и на­чинали считать себя принадлежащими одному роду ²⁹⁵.

Во всех описанных случаях слияния вновь инкорпорировавшие­ся в род пришельцы получали соответствующие права и обязанно­сти и изъявляли согласие придерживаться принятых здесь тради­ционных норм, без чего инкорпорация была невозможной. При этом их начинали считать родичами и соответственно к ним относиться, хотя четко отличали их от реальных кровных родственников. Од­нако на их потомков распространялась концепция кровного родства, ибо, как указывалось выше, генеалогические знания отличались скудностью и до поры до времени генеалогии большого значения не имели. Такой процесс инкорпорации получил в науке название «адопция». Он был широко распространен в неолитических общест­вах и играл большую роль в перераспределении населения между различными родовыми группами. Адопция еще раз подтверждает тезис о том, что родство в первобытности имело прежде всего соци­альное значение, так как адоптированные в родовую группу чужаки, получавшие полный статус, родичей, составляли в ней иногда весь­ма значительный процент (от 20 до 50%), судя по папуасам-абелям, бенабена, медлпа, энга и пр. В ряде районов Новой Гвинеи адопция облегчалась, кроме всего прочего, еще и тем, что единая субстанция, объединявшая, по понятиям папуасов, членов рода, обреталась не

только общим биологическим происхождением, но и участием в де­леже пищи с родовой территории, общим трудом, а также совмест­ным проживанием ²⁹⁶. Сходная концепция родства встречалась и в других регионах мира, например у шавантов Бразилии ²⁹⁷. Н. А. Бу­тинов называет такое родство «общинным», однако правильнее со­хранить за ним термин «социальное родство», так как оно не везде было связано только с общиной. Например, у маджангир в Африке оно зафиксировано в условиях хуторской системы расселения, где сколько-нибудь четких общин не наблюдалось ²⁹⁸.

В тех раннеземледельческих обществах, где с развитием соци­ально-экономических отношений происходило укрепление родовой организации и она становилась все более жесткой, адопция начинала встречать некоторые трудности. Там адоптированные члены родовой группы были лишены ряда важных прав, и только их внуки стано­вились уже полноправными родичами. Это наблюдалось на Новой Гвинее у энга, кума и чимбу²⁹⁹. Впрочем, недавно адоптированные в родовую группу чужаки и в других случаях занимали в обществе особое положение и в определенных ситуациях были весьма уязви­мы. Известны примеры, когда именно их обвиняли в неудачах, по­стигших группу, причем иногда дело доходило до их убийства ³⁰⁰.

Социальная природа родства выражалась в первобытности не только в обычаях адопции, но и в том, что в случае острой необхо­димости отношения родства могли свободно пересматриваться. На­пример, в условиях ухудшения брачной обстановки один из лиде­ров яноама перевел некоторых из своих классификационных сестер В другую категорию, для того чтобы его сыновья могли взять их до­черей себе в жены. У тех же яноама наблюдался и пересмотр род­ственных связей по политическим мотивам: иногда люди отрицали родственные связи с теми, с кем они издавна воевали, и, напротив, утверждали о наличии таких связей в том случае, когда хотели за­вязать дружбу с бывшими врагами. И то, и другое делалось вопре­ки очевидным фактам, прослеживаемым генеалогически. У папуасов Новой Гвинеи также встречались случаи, когда лидеры в соответст­вии со своими интересами искусственно изменяли действие принци­пов родства ³⁰¹.

С переходом к неолйту и разрастанием отдельных социальных организмов прежние принципы родства должны были неизбежно из­мениться. Этот процесс развивался постепенно, но чтобы понять его смысл, необходимо, хотя бы вкратце, дать характеристику некото­рым важнейшим видам первобытного родства. В современной науке узаконенную связь ребенка с родителями принято называть филиа­цией, а его генеалогически прослеживаемую связь с предками — ли­нейным (линейно-степенным) родством (Descent) ³⁰². И то, и другое, будучи призндно обществом, становилось важным фактором, опре­делявшим место человека в обществе и закреплявшим за ним опре­деленные права и обязанности. Оба эти способа установления род­ства появились лишь на определенных этапах развития общества.

Удревнейших охотников и собирателей их не было ³⁰³. Что же каса­ется их соотношения друг с другом, то вследствие относительно позднего возникновения и укрепления генеалогического принципа, с которым связано линейно-степенное родство, появление филиации следует относить к более раннему периоду. И действительно, если она возникла на определенном этапе у низших охотников и собира­телей, то линейно-степенного родства нередко не было и у ранних земледельцев и скотоводов.

Линейно-степенное родство допускает инкорпорацию человека в родовую группу по принципу его генеалогических связей с общим от­даленным предком этой группы, а филиация требует для этого лишь общепризнанной связи с родителями. Линейно-степенное родство включает два вида: 1) унилинейное (связь с предками прослеживает­ся исключительно либо по женской, либо по мужской линии. В пер­вом случае речь идет о материнском, или утеринном, родстве, во вто­ром — об отцовском, или агнатном, родстве); 2) билинейное (двой­ное), или когнатное (связь с предками прослеживается одновремен­но и по мужской, и по женской линии). Филиация всегда предпола­гает наличие билатеральности, однако, чтобы различить разные прин­ципы инкорпорации в родовую группу в период до появления линей­но-степенного родства, было предложено использовать такие терми­ны, как «патрифилиация» и «матрифилиация» ³⁰⁴. Ведь членство в родовой группе, первоначально не требовавшее учета каких-либо генеалогических категорий, опиралось тем не менее на факт кровной связи с одним из родителей. А уж посредством последнего человек находил свое место в группе, вступая с ее членами в обусловленные им вполне определенные отношения.

Преобладание в первобытных обществах матри- и патрифилиа- ции называется иначе «горизонтальным родством» ³⁰⁵, а преоблада­ние линейно-степенных принципов — «вертикальным родством». На практике различия между ними проявились, в частности, в том, что в первом случае во вступлении женщин в брак были заинтересованы прежде всего их братья, а во втором — их отцы или дядья. Это про­исходило по следующим причинам. В первом случае встречались преимущественно браки-обмены сестрами, и в их устройстве, естест­венно, были заинтересованы именно братья, так как они получали невест только в обмен на родных или классификационных сестер. При этом молодой муж делал подарки брату жены. Впоследствии, с перестройкой брачных обычаев, о чем будет сказано ниже, выгоду и от выкупа за невесту, и от отработок стали получать именно отцы (или дядья) девушек. Соответственно строились и модели поведения, что имело далекоидущие последствия ³⁰⁶. ^c

Возникнув еще в среде низших охотников и собирателей, прин­ципы матри- и патрифилиации продолжали играть большую роль у ранних земледельцев и скотоводов, определяя характер их общест­венной структуры. Так, патрифилиация была широко распростра­нена у папуасов Новой Гвинеи, а матрифилиация — у многих групп

Северной Америки. Вместе с тем развитие производящего хозяйст­ва и высших форм присваивающего хозяйства, вызвавшее целый ряд, существенных социально-экономических, демографических и иных изменений, поставило перед обществом серьезные проблемы, реше­ние которых во многих случаях достигалось путем совершенствова­ния и ужесточения родовых принципов. Вызвав к жизни длинные генеалогии, этот путь развития привел к становлению линейно-сте­пенного родства. Таким образом, переход к более эффективным фор­мам первобытного хозяйства стал для него важнейшей предпосыл­кой ³⁰⁷.

С точки зрения структурных принципов формирование линейно­степенной системы родства означало переход к позднеродовой орга­низации ³⁰⁸. Следовательно, наличие матри и патрифилиации в ран­неземледельческих обществах до известной степени сближает их по социальной структуре с наиболее развитыми из низших охотников и собирателей. Иначе говоря, существенные изменения в родовой ор­ганизации наступили с переходом к производящему хозяйству не сразу.

Судя по современным этнографическим данным, среди групп, пе­решедших к производящему хозяйству, матрилинейность и матрифи- лиация встречаются чаще всего у наиболее отсталых народов, зани­мающихся палочно-мотыжным земледелием. Напротив, с развитием скотоводства и возникновением пашенного земледелия проявляется отчетливая тенденция к переходу к патрилинейности. И вместе с тем в XIX — начале XX в. патрифилиация была распространена у палочно-мотыжных земледельцев ничуть не меньше, чем матрифи- лиация ³⁰⁹. Конечно, используя эти данные, нельзя не учитывать изменений в традиционной культуре отсталых обществ, вызванных их соседством с классовыми обществами, особенно в новое время³¹⁰. И все же облик целого ряда основанных на патрифилиации обществ, хорошо описанных этнографами, был таков, что его никак не воз­можно объяснить действием каких-либо внешних влияний. Класси­ческим примером таких обществ являются многочисленные группы папуасов Новой Гвинеи. Следовательно, было бы неверным реконст­руировать социальную структуру древнейших земледельцев как ос­нованную исключительно на принципах материнского родства. Отцов- скородовая организация у них кое-где также встречалась, хотя этот факт и не нашел еще достаточно убедительного объяснения в науке³¹¹. Пока что остается неясным, почему в одних случаях у ран­них земледельцев наблюдался материнский род, а в других — отцов­ский. Возможно, ответ на него будет найден После того, как прояс­нится вопрос о характере социальной структуры предшествовавших переходу к производящему хозяйству обществ. В этой связи интерес­ным представляется тот факт, что наиболее отсталые папуасские группы, которые лишь недавно перешли к земледелию и свиновод­ству буквально на глазах у этнографов, уже отличались патрифилиа- цией.

Правда, как свидетельствуют археологические данные, древне­земледельческое население многих районов мира едва ли не с самого начала изготовляло и использовало культовые женские статуэтки. Это встречалось в Передней Азии, в Закавказье, на Балканах, в Сред­ней Азии, в Египте, в Индии, в Северном Китае, в Мезоамерике, в некоторых областях Южной Америки и т. д. А в Японии эти фигур­ки появились еще у охотников и рыболовов дземона. По мнению не­которых специалистов, такие статуэтки говорят исключительно о куль­те богини-матери, отражавшем высокое положение женщин в обще­стве, следовательно, наличие материнскородовой организации³¹².

Подобная цепь рассуждений далеко не бесспорна. Во-первых, многочисленные этнографические материалы позволяют самую раз­нообразную интерпретацию этих фигурок, даже если исходить из их культового назначения ³¹³. Во-вторых, возникновение веры в женское божество как символ плодородия возможно и в отцовскородовом об­ществе, примеры чему известны у папуасов³¹⁴. Наконец, в-третьих, между высоким общественным положением женщин и формой родо­вой организации нет жестких связей. С одной стороны, обществен­ное положение женщин в материнскородовых обществах нередко было приниженным и основную роль в социально-потестарной сфере играли мужчины³¹⁵. Но с другой, известно немало случаев, когда да­же в условиях патриархальности положение женщин было довольно высоким, например у многих кочевников Азии ³¹⁶.

До сих пор в науке еще не изжито выдвинутое Э. Гроссе и раз­витое Венской культурно-исторической школой положение о том, будто бы матрилинейность являлась следствием перехода к земле­делию, который сделал женщину главным производителем и постав­щиком пищи, а это в свою очередь поставило ее во главе общества. Как было показано выше, неправомерно связывать земледелие, да­же самое раннее, исключительно с женским трудом³¹⁷. Чисто жен­ское земледелие, не опиравшееся в той или иной степени на помощь мужчин, вряд ли когда-либо существовало. Женский труд действи­тельно играл в раннем земледелии большую роль, но это наблюда­лось не только в материнскородовых, но и в отцовскородовых обще­ствах.

По-видимому, если уж искать связи между производственной дея­тельностью человека и социальной организацией в первобытности, следует учитывать не общий объем полученной продукции, а харак­тер организации труда и некоторые другие социальные моменты. На­пример, обычай отработки за жену заставлял юношу жить вместе с ее родичами, что уже само по себе благоприятствовало матрилокаль- ности. А так как жена предпочитала работать на огороде вместе со своими сестрами и матерью, а не со свекровью и свояченицами, то и это создавало почву для матрилокальности. Такая картина встреча­лась, например, в Южной Америке у пиароа и ваиваи³¹⁸. В свою очередь делая женщину основой культурной преемственности, мат- рилокальность, как это выявили еще эволюционисты³¹⁹и обосновал

Дж. Мэрдок³²⁰, способствовала существованию материнскородовой организации. Однако эта возможность реализовывалась не всегда. Иногда в обществе, где социальная роль мужчин была весьма вели­ка, имелись какие-то особые, еще слабо изученные механизмы, дей­ствие которых в условиях матрилокальности могло повлечь станов­ление патрифилиации. Среди типологически весьма ранних обществ с производящим хозяйством встречались, в частности, такие, где пат- рифилиация сочеталась с матрилокальностью. Так, у центральных же (шавантов и шерентов) при сохранении типичной для всех же матрилокальности развилась характерная отцовскородовая органи­зация ³²¹.

Таким образом, бытовавшее одно время в нашей науке мнение о том, что все известные по археологическим данным раннеземледель­ческие общества характеризовались исключительно материнскородо­вой организацией, представляется неточным. Вместе с тем в настоя­щее время имеются бесспорные доказательства того, что по крайней мере в ряде случаев в таких обществах женщины действительно за­нимали высокое положение, связанное, очевидно, с материнским правом. Об этом говорят, например, находки моделированных гли­ной женских черепов в сирийско-палестинском районе и особый ха­рактер женских погребений в Чатал-Гуюке ³²².

По особенностям инкорпорации своих членов, типам брачного поселения, отношению к детям, брачным нормам и многим другим принципам материнско- и отцовскородовая организация были схожи. Их резкое различие заключалось главным образом в том, что пол супруга, пришедшего со стороны, в обоих случаях был разным. А так как и там, и там в социально-потестарной сфере, за редкими исклю­чениями, господствовали мужчины, то это имело самые серьезные последствия для функционирования родовых механизмов, построен­ных на разных принципах. Если отцовскородовая система требовала передачи важных социальных статусов и ценных видов имущества от отца к сыну, то при материнскородовых отношениях речь шла о переходе их от дяди к племяннику. Переселение жены к мужу в ус­ловиях отцовского рода никак не влияло на систему власти, а пере- , селение мужа к жене в условиях материнского рода создавало важ­ный фактор напряженности между мужчинами — родичами и свой­ственниками. Последнее часто ослабляло систему власти. Чтобы бразды правления не выпадали из рук мужчин-родичей, в условиях материнскородового строя баланс восстанавливался тремя извест­ными способами. Чаще всего речь шла о многородовых общинах, где в обстановке общинной эндогамии мужчина, хотя и переходил в семью жены в силу требования матрилокальности, но не менял при этом общинной принадлежности. Поэтому материнскородовые общи­ны нередко отличались более крупными размерами, чем отцовско- родовые.

Описанный способ сохранения власти в руках мужчин-родичей был не единственным. У добуанцев, например, был известен поря­

док, в силу которого семьи жили попеременно то в общине жены, то в общине мужа. При этом у них сохранялись мелкие однородовые общины по 20—50 человек. Наконец, третьим способом достижения той же цели была смена локальности брачного поселения и возник­новение вириавункулокальности, при которой молодая семья сели­лась в поселке материнского дяди мужа.

Власть мужчин-родичей при матрилинейности поддерживалась и некоторыми механизмами морального давления. Чтобы принизить роль мужчин-чужаков, кое-где отмечались пренебрежение к отцов­ству и более или менее четкое представление об отсутствии связи между половой активностью и физическим воспроизводством. Име­лись и некоторые другие механизмы, призванные принизить соци­альную роль мужа и отца. Поэтому становление моногамной семьи здесь встречало гораздо большие трудности, чем при отцовскородо- вом строе.

Вместе с тем пришедшие со стороны мужчины далеко не везде чувствовали себя постоянно неполноправными. Например, у многих групп же в Бразилии руководство в большой материнской семье при­надлежало отцу, т. е. старшему зятю.

Материнскородовые отношения не способствовали развитию длинных генеалогий, и процессы сегментации здесь натыкались на многочисленные препятствия ³²³. Разумеется, и тут не обходилось без исключений. Выше уже упоминались матрилинейные тонга Африки, равнинные группы которых знали даже сегментированные линиджи.

Все перечисленные и многие другие факторы обусловливали упа­док матрилинейных структур и, напротив, расцвет патрилинейных в процессе классообразования, когда и социально-экономические от­ношения, и социальные институты значительно усложнились. Наобо­рот, в ранний период материнскородовые группы могли кое-где иметь определенные преимущества над отцовскородовыми.

В неолитических обществах механизмы зачатия в целом были, как правило, уже так или иначе известны. Иначе говоря, рождение ребенка связывалось не только с матерью, но и с отцом. Известное у куаним па в Африке представление о том, что ребенок получал от матери субстанцию (кровь), а от отца форму, было'в этом отноше­нии весьма типичным. С сужением прежней социальной сети кон­цепции такого рода приобрели большое социальное значение, позво­ляя снова раздвинуть ее, но уже на иной основе ³²⁴. Как теперь выяс­нено, даже в условиях унилинейности в одних и тех же обществах могло допускаться действие разных принципов родства, приурочен­ное к различным сферам жизни. Так, у тех же матрилинейных куа­ним па сын сохранял тесную связь с материнскими родичами отца и в случае войны должен был выступать на их стороне против сво­их собственных родичей. У матрилинейных тонга мужчина имел большие права по отношению к «лутунду», т. е. группе, состоявшей из его сыновей и внуков. Эти права позволяли ему осуществлять значительный контроль над их имуществом. У патрилинейных тал-

леней колдовские знания передавались от матери к дочери, а мате­ринские родичи участвовали в совместных жертвоприношениях. На­конец, у патрилинейных папуасов материнские связи играли боль­шую роль в перераспределении населения, так как к обычаю адоп- ции прибегали прежде всего материнские родственники ³²⁵. В ряде случаев экзогамия распространялась не только на унилинейных род­ственников, но на часть родственников и по другой линии. Напри­мер, у матрилинейных тонга были запрещены браки с членами ли- ниджа отца, а у патрилинейных талленси и папуасов-маринг — с ближайшими материнскими родственниками. В матрилинейных об­ществах описанные отношения часто являлись симптомом перехода к патрилинейности, как, например, у равнинных тонга.

Помимо унилинейных систем родства, у ранних земледельцев встречались порой системы с двойной филиацией. На Новой Гвинее они были известны, например, у гадсуп, гариа и населения о. Коле- пом, в Юго-Восточной Азии их зафиксировали у сеноев, в Южной Америке — у северных же, ваиваи, трио, йекуана и т. д. По мнению некоторых специалистов, они возникали как переходная стадия при смене материнской филиации отцовской. Однако при этом могли по­являться настолько эффективные механизмы социальной сплоченно­сти, что они с успехом заменяли родовую организацию и тормозили становление патрилинейности.

Одной из важных задач первобытной социальной организации было сохранение преемственности, при которой все социальные ро­ли и статусы постоянно и бесперебойно функционировали. Этому полностью соответствовали родовые принципы, по которым дети на­следовали статус одного из родителей. Вместе с тем теперь известны примеры неродовых механизмов, справлявшихся с этой задачей ни­чуть не хуже. К таким механизмам можно отнести «наследование теней» (т. е. душ умерших) у африканских тонга и передачу имен у бразильских же. Эти механизмы, по-видимому, возникли еще в нед­рах родового общества. Так, наследование имен существовало в та­ком классическом материнскородовом обществе, как общество добу- анцев. Однако с распадом родовой организации они могли не только сохраниться формально, но и с успехом во многом ее заменить.

Тонга верили, что духи предков строго следят за культурной пре­емственностью и требуют сохранения всех прежних порядков — си­стемы власти, разделения труда, в частности постоянного функцио­нирования проторемесел и т. д. Поэтому умершего человека всегда Должен был заменять его наследник, на которого и переходили все его права и обязанности. Внешним символом такой преемственно­сти служила церемония «передачи тени», при которой преемник как бы обретал душу покойного, а вместе с ней и его место в социаль­ной структуре. В частности, он становился главой его «лутунду», ис­полнял его хозяйственные функции (проторемесло) и, если покойный был ритуальным лидером, брал на себя и эту обязанность. Наслед­ником чаще всего становился член линиджа покойного, но если та­

кового не находилось, эти функции брал на себя прямой потомок покойного, а не член его рода. Иначе говоря, наследование теней у тонга допускало действие билатерального принципа, хотя и в огра­ниченных размерах ³²⁶.

У северных же целям социализации служила церемония «переда­чи имен». У разных народов ее детали несколько различались, но в общих чертах смысл этой церемонии сводился к введению ребенка (мальчика или девочки) в социальную жизнь. Его место в последней определялось тем статусом, которым обладал человек, передававший •ему свое имя. Тем самым донор и реципиент как бы отождествля­лись, что вело к сохранению определенных ролей и статусов на про­тяжении многих поколений. Мальчик получал имя от брата матери, а девочка — от сестры отца. Донор передавал реципиенту свои зна­ния и навыки, обучая его хозяйственной деятельности, нормам, ри­туалам и пр. Отождествление их друг с другом проявлялось, в част­ности, в том, что, получив имя, юноша, например, начинал называть детей брата матери своими детьми. Церемония передачи имен порож­дала сплоченные «именные группы», члены которых обладали од­ними и теми же именами, имели один пол, входили в одну церемони­альную половину и исполняли тождественные ритуальные роли. Од- цако они не находились в близком родстве и даже могли входить в разные племена. Все это было характерно, например, для крикати, где, следовательно, преемственность во времени основывалась не на родстве, а на «именных отношениях». Во имя такой преемственно­сти крикати сознательно отказывались от генеалогической инфор­мации и старались поскорее забывать умерших ³²⁷.

В условиях двойной филиации общинные отношения часто слива­лись с родственными, а группа родственников и община терминоло­гически не различались. И то, и другое обозначалось одним термином, означавшим «мои люди», т. е. население данного и ближайших по­селков, а в узком смысле — те, к кому обращались с помощью тер­минов родства. У северных же такими терминами являлись у крика­ти «мекву», у крахо «мейхиа», у апинайе «квойя», у каяпо «омбиква» и т. д. У сеноев Юго-Восточной Азии в том же значении использовал­ся термин «май», а у населения о. Колепом (Новая Гвинея) — терми­ны «яеентйеуе» (для реальных и классификационных сиблингов) и «тйипенте» (для родственников, принадлежавших к нескольким по­колениям). У гариа на основе двойной филиации сложились опреде­ленные социально-потестарные единицы, обладавшие экзогамией и включавшие в себя все новых и новых свойственников.