Этнокультурные процессы

Этническая ситуация в эпоху раннепервобытной общины. Отме­ченные выше особенности демографической и хозяйственно-культур­ной картины в первобытности определенным образом влияли и па этническую ситуацию, которая отличалась большим своеобразием.

Многие из отмеченных теоретических разработок пригодны, в частности, для изучения этнической ситуации в первобытности. Так, мы безусловно будем пользоваться тем определением этноса,, кото­рое сформулировано в работах Ю. В. Бромлея и нашло поддержку у большинства советских исследователей. «Этнос в узком смысле слова в самой общей форме может быть определен как исторически сложившаяся совокупность людей, обладающих общими относитель­но стабильными особенностями культуры (в том числе и языка) и психики, а также сознанием своего единства и отличия от других таких же образований» ¹⁰⁰. Не менее важным для нас представляется и введенное Η. Н. Чебоксаровым разграничение, по которому следу­ет отделять такие предпосылки формирования этноса, как общая территория, единство социально-экономической жизни, сходство культуры и языка, от возникшего на их основе вторичного факто­ра — этнического самосознания. Но, подчеркивал Η. Н. Чебоксаров, именно этот вторичный фактор являлся в конечном счете решающим при определении принадлежности к тому или иному этносу¹⁰¹.

Специфическим для первобытности являлся тот факт, что этни­ческая общность до определенной степени сопрягалась с популяци­онной, чему служили особые брачные системы.

вать, и не будучи осознано носителями культуры. Это происходило, во-первых, в период становления отдельных этносов, а, во-вторых, на уровне надэтнических образований. Последнее отличало этнос от бо­лее крупной этнической общности. Выдвинутое Ю. В. Бромлеем раз­граничение этникоса и ЭСО представляется существенным для позд­них этапов развития первобытного общества. В ранний период, ко­гда системы власти находились еще в эмбриональном состоянии, а степень этнической консолидации была невелика, о каком бы то ни было этносоциальном организме, отличном от этникоса, говорить не приходится.

До недавнего времени этнос раннего первобытного общества у нас было принято вслед за С. А. Токаревым ¹⁰²отождествлять с племе­нем, опираясь прежде всего на австраловедческие исследования ¹⁰³. Несколько иную позицию заняли Η. Н. Чебоксаров и С. А. Арутю­нов, предлагавшие связывать этнос у австралийских аборигенов не с отдельными племенами, а с группами родственных племен, гово­ривших на диалектах одного языка. Для этих групп племен указан­ные авторы ввели термин «соплеменность» ¹⁰⁴. Сразу же отметим, что, если культурно-языковая специфика была действительно в ряде случаев свойственна как племени, так и группе племен, то в ран­ний период наличие последней почти никогда не осознавалось людь­ми. Следовательно, исходя из признака самосознания, племя, хотя и не всегда, могло считаться этносом, а группу племен правильнее рассматривать в качестве этнической общности более высокого ранга.

Дискуссионность проблемы раннепервобытного этноса еще более возросла в последние годы в связи с углубленным анализом племен­ной ситуации у австралийских аборигенов и у многих других групп охотников и собирателей. Новые исследования определили некоторый отход от традиционных взглядов, и в последние годы все более креп­нет убеждение в том, что в этих условиях этносы находились в ста­дии формирования или же что здесь мы встречаемся с «предэтниче- скими общностями» ¹⁰⁵.

Таким образом, сколько-нибудь устоявшейся точки зрения на проблему первобытного этноса в нашей науке сейчас нет, и это, оче­видно, связано как с неразработанностью многих вопросов, в том числе и теоретических, так и с различными подходами у разных авторов, а также со спецификой источников, которыми они поль­зуются. Подобная ситуация отразилась и на страницах настоящего издания, в котором в главе III отстаивается традиционный подход.

Этнографические материалы свидетельствуют о довольно много­образной этнической картине у низших охотников и собирателей· Все же в ней можно вычленить и нечто общее, характерное для всех них. Повсюду в основе общественной консолидации лежало соци­ально-экономическое единство, то, что специалисты часто называют общностью экономической жизни. Однако поддерживающие его ме­ханизмы отличались в классической первобытности большим свое­образием. Они были связаны не с интенсивным развитием четкой экономической структуры, специализацией ее отдельных звеньев, хорошо налаженным регулярным обменом и единым механизмом распределения и перераспределения общественного продукта, а с совершенно иными отношениями, призванными создавать для от­дельных общин условия, благоприятствовавшие нормальной жизне­деятельности и облегчавшие преодоление хозяйственных и социаль­ных кризисов. Эти механизмы покоились на широкой социальной сети, основанной на партнерстве, дарообмене, родственных свя­зях и пр.

Действительно, в стабильной обстановке, гарантирующей общине удовлетворительное пропитание, она вполне могла сама обеспечивать свои хозяйственные запросы.

Однако мирные, дружественные отношения между общинами, без которых взаимопомощь была невозможной, могли строиться в пер­вобытности только на основе родства. Поэтому важнейшей основой и гарантом прочности этих отношений служили межобщинные бра­ки. И в то же время, однажды возникнув, они уже в свою очередь требовали дальнейшего укрепления межобщинных контактов. Сле­довательно, социально-экономическая общность в ранней первобыт­ности в идеале совпадала и с общностью брачного круга. Этот факт уже не раз отмечался исследователями, либо отождествлявшими племя низших охотников и собирателей с малой популяцией, либо фиксировавшими наличие в нем такой тенденции ¹⁰⁸.

В зависимости от сезона года описанная группа общин то распа­далась на более мелкие коллективы, то вновь объединялась. В пе­риоды временных объединений членов такого сообщества действо­вали определенные механизмы, направленные на их сплочение: ор­

ганизовывались коллективные охоты, праздники, церемонии, осу­ществлялся дарообмен, заключались новые браки и т. д. В условиях крайне низкого развития культуры охотников и собирателей упо­мянутые крупные сборища могли происходить только в наиболее благоприятные сезоны года в районах с обильными пищевыми ре­сурсами. Ясно, что в разных природно-климатических поясах при разной технической оснащенности населения длительность таких сборищ могла быть разной.

Этот факт интересен тем, что помогает интерпретировать круп­ные позднепалеолитические жилища Европы как аналогичные се­зонные предположительно зимние пристанища более или менее крупных групп, которые в другое время года распадались на со­ставные части. Существенно и другое. У эскимосов, которые жили в зимних поселках, кое-где отмечалось возникновение временной се­зонной централизованной власти, а следовательно, становление со- циально-потестарной организации, совершенно не характерной ни для бушменов, ни для австралийских аборигенов. Этот фактор также имел важное значение для этнической консолидации, которая у не­которых групп эскимосов зашла дальше, чем у аборигенов Австра­лии. Возможно, то же самое наблюдалось у отдельных более или ме­нее оседлых групп позднепалеолитических охотников.

В целом для описанных сообществ, в рамках которых завязыва­лись интенсивные связи, отмечалась тенденция к выработке единого языка или диалекта или единой культуры. Однако это была именно тенденция, так как такое объединение имело открытый характер и не отличалось особой прочностью. Если не имелось сколько-нибудь серьезных географических барьеров, то его территориальные и со­циальные границы не были жесткими. Напротив, они были легко проницаемы и для культуры, и для языка. У западных шошонов и алакалуфов, например, то и дело происходили перегруппировки мелких родственных коллективов, и. их объединения имели каждый раз иной состав. У австралийских аборигенов в периодических сбо­рищах участвовали общины, принадлежавшие к разным племенам.

Как теоретически обосновали В. Ф. Генинг и Г. Уобст¹⁰⁹, и это подтверждается массовыми этнографическими материалами¹¹⁰, в обстановке малой плотности населения и высокой подвижности мел­ких общин при отсутствии какого-либо транспорта каждая община имела свою систему брачных связей и находилась в центре своей собственной социальной сети.

риваемые объединения общин стали более строго очерченными. Одна­ко наличие описанной им ситуации у некоторых современных охот­ников и собирателей свидетельствует о том, что они могли сущест­вовать в истории несравненно дольше.

Это не означает, конечно, полной неизменности социальной струк­туры в некоторых населенных охотниками и собирателями регионах на протяжении всей многотысячелетней истории человечества. С од­ной стороны, как справедливо подчеркнул С. А. Арутюнов, в отдель­ных областях в течение позднего палеолита могли создаваться более сплоченные, более устойчивые коллективы, которые в мезолите рас­пались и картина вновь приобрела прежний облик¹¹¹. Однако теперь она имела уже вторичный характер. Но с другой стороны, во многих регионах мира с переходом к мезолиту наблюдалась прямо противо­положная картина эволюции: мелкие бродячие общины постепенно переходили к оседлости и разрастались. И все же степень этих изме­нений остается не вполне ясной. Возникали ли в классической перво­бытности настоящие этносы с четким этническим самосознанием или изменения происходили в рамках описанных выше диффузных групп, границы которых все же не обретали достаточной для возникновения настоящих этносов устойчивости?

Трудно окончательно ответить на этот вопрос, так как необходи­мая для этого источниковедческая база остается весьма узкой, а ме­тодика обработки источников оставляет желать лучшего. Казалось бы, прочной опорой для нас здесь могут служить вычленяемые археоло­гами теперь уже не только для позднего, но и для среднего и даже раннего палеолита локальные варианты культуры. И некоторые ав­торы действительно пытаются видеть в них доказательство едва ли не изначальной этнической дробности человечества. Между тем и са­мо выделение таких археологических культур, и их интерпретация представляют собой далеко не решенную проблему¹¹².

В частности, есть археологические культуры, которые приурочи­ваются, безусловно, к отдельным общинам. Однако, как показано выше, изолированные общины отсталых охотников и собирателей не имели шансов выжить и должны были контактировать друг с другом. Кстати, свидетельства таких контактов в виде «экзотиче­ских» вещей (раковины, редкие виды сырья и т. д.) археологам дав­но известны. Следовательно, по одной только этой причине было бы ошибочным видеть в археологических культурах палеолита вопло­щение деятельности отдельных изолированных этносов. Ведь общи­ны аборигенов Австралии тоже до некоторой степени отличались друг от друга по культуре, а между тем они всегда входили в более крупные социальные общности.

Кроме того, многое в вычленении самих археологических культур зависит от принятой методики. В настоящее время главным крите­рием считается комплекс каменных орудий особого облика. Между тем, как свидетельствуют те же археологические данные, распрост­ранение типов жилищ нередко имело иные границы, чем указанные

комплексы, а отдельные типы орудий могли встречаться сразу в не­скольких разных комплексах. Аналогичная картина наблюдалась и в аборигенной Австралии, и это только доказывает диффузность и неопределенность культурных границ, вообще характерную для от­сталых охотников и собирателей.

Ясно, что в этих условиях не могло возникать сколько-нибудь четких этнических границ. Напротив, они способствовали развитию клинальной изменчивости и сопутствовавшей ей этнической непре­рывности. По мнению некоторых авторов, культурные различия, появившиеся, безусловно, чрезвычайно рано, сами по себе порожда­ли этническое чувство и, таким образом, влекли за собой становле­ние этносов. Между тем связи здесь были не столь уж прямолиней­ны. Культурные и языковые различия, конечно, очень рано стали объективными реалиями, однако в разных ситуациях люди прида­вали им разное значение, руководствуясь прежде всего стремлени­ем расширить свою социальную сеть. Вот почему в классической первобытности в ряде районов, где культурные и языковые границы не подкреплялись физико-географическим фактором, существенна ослаблявшим интенсивность контактов, они были выражены весьма нечетко. У некоторых групп охотников и собирателей языковой кри­терий и до сих пор не является строгим этническим индикатором. Люди не только без большого труда и с большой охотой учили язы­ки соседей (а для охотников и собирателей многоязычие являлось едва ли не универсальной чертой), но иногда даже полностью пере­ходили на чужой язык ¹¹³.

Культурно-языковая общность порождала ярко выраженное чув­ство этноцентризма лишь в том случае, когда в результате далекой миграции группа входила в соприкосновение с коллективами, обла­давшими совершенно иными культурными традициями. В резуль­тате между малоизвестными друг другу общинами могла возникать напряженность и даже враждебность с сопутствовавшим им четким противопоставлением себя чужакам по оппозиции «мы —они». Но так как эти группы вели сходный образ жизни в сходных при­родных условиях и не сильно отличались уровнем развития, то со временем между ними начинался культурный обмен, отражавший их взаимное стремление включить друг друга в свою социальную сеть. При этом культурные различия постепенно сглаживались. Дольше всего они, вероятно, держались в сознании людей, но созна­ние охотников и собирателей не отличалось большой исторической глубиной, и рано или поздно совершался возврат к прежней карти­не. Поэтому смена этнической принадлежности и процессы этниче­ского смешения происходили у охотников и собирателей без боль- V того труда.

Иначе говоря, на основе культурного и языкового обмена в клас­сической первобытности в крупных ареалах, однородных по уровню развития и хозяйственным системам, создавалась так называемая этническая непрерывность. Ей соответствовало и диффузное груп-

повое самосознание: члены разных общин могли представлять себе границы более крупных объединений по-разному. Например, в Ким­берли аборигены считали соседние группы, сходные по языку и культуре, близкородственными и называли их «дьянду». Для всех других групп у них имелся термин «нгаи», означавший «чужаки, враги». Контакты с нгаи происходили много реже, чем с дьянду. Они, как правило, осуществлялись на межплеменных сборищах. Вместе с тем отношение к нгаи было дифференцированным. Тех из них, кто жил по соседству и с кем контакты имелись, аборигены считали «бин», т. е. людьми по своему физическому облику. Что же касается населения, жившего вдалеке, то аборигены сомневались в его принадлежности к разряду людей. Ясно, что понятие «дьян­ду» было относительным: какую бы общину мы ни взяли, все непо­средственно окружавшее ее население рассматривалось как дьянду, а все жившее в отдалении — как нгаи ¹¹⁴.

Своеобразием этнической картины классической первобытности было то, что этнические связи воспринимались и осознавались людь­ми как родственные. Уже А. М. Золотарев отмечал, что первой фор­мой группового самосознания было сознание родства по крови и по браку, причем эти два вида родства не различались, равно как фак­тическое родство не обособлялось от фиктивного¹¹⁵. Кроме этого, концепция родства сливалась с идеей общности исторических судеб. Впрочем, охотники и собиратели еще не овладели идеей историзма, и их сознание, как уже говорилось, не отличалось большой времен­ной глубиной. Поэтому концепция родства отражалась в нем не столько в виде представления о единстве происхождения, т. е. вер­тикального родства (такая идея, хотя и встречалась, имела подчи­ненное значение), сколько как единство людей в настоящем време­ни, т. е. горизонтальное родство. Вот почему у охотников и соби­рателей огромное распространение получили фиктивное родство, обычай адопции и т. д. Перед идеей родства все другие критерии этноса, являвшиеся важными разграничительными вехами в после­дующие эпохи, отступали на второй план. В этих условиях не мог­ло появиться какого-либо этнического чувства, отличавшегося от родственного. Поэтому и этнические названия, т. е. самоназвания групп, не имели большого значения и могли время от времени ме­няться: люди воспринимали название, данное им соседями, прини­мали новое название при переселении в другое место и т. д.

Описанные брачные сообщества, которые не имели четких куль­турно-языковых границ и отличались диффузным самосознанием, еще не могли считаться этносами в полном смысле этого слова, хо­тя они обладали некоторыми этническими чертами и при опреде­ленных условиях были способны превращаться в этносы. Однако такие условия в основном начали возникать лишь в последующий исторический период в обстановке этнической стратификации. Вот почему указанные сообщества правильнее именовать протоэтносами. Отдельные протоэтносы обычно объединялись в более крупные куль­

турные и лингвистические блоки. В австраловедческой литература их иногда называли «нациями». Они встречались и у других охот­ников и собирателей и обычно получали от исследователей названия по характерным для них языкам. Как правило, внутри таких объ­единений также отмечалась тенденция к единству многих форм культуры, а их члены говорили на диалектах одного языка. И имен­но внутри них в первую очередь реализовывалась этнокультурная непрерывность. Однако входящие в них люди никогда не представ­ляли себе их рамок полностью и если и обладали единым самосозна­нием, то весьма слабым. Вот почему эти крупные этносоциальные образования лучше называть протометаэтническими общностями, на не этносами. Их пространственные границы, как правило, устанав­ливались естественным образом по водоразделам или другим серь­езным физико-географическим рубежам, а территории совпадали с определенными ландшафтно-климатическими зонами.

Отдельные общины охотников и собирателей не являлись и не могли являться этническими единицами какого бы то ни было уров­ня этнической иерархии в силу своего гетерогенного состава. Лишь родовое ядро общины отличалось большим или меньшим постоянст­вом. Оно-то и служило хранителем и передатчиком общинных тра­диций, в нем и реализовывалась культурная преемственность. По­этому, если в обществе охотников и собирателей и имелась какая- либо микроэтничеекая единица, более мелкая, чем протоэтнос, то ею, несомненно, следует считать не общину, а ее родовое ядро¹¹⁶.

Приведенной этнической иерархии кое-где соответствовали и три уровня группового самосознания. Так, аборигены-питьяндьяра при­знавали всю территорию расселения питьяндьяра «своей страной» в отличие от страны соседних аранда и др. Они сознавали и свою принадлежность к отдельным общинам. Но в большинстве случаев, отвечая на вопрос о своей принадлежности, люди указывали на ге­ографический район обитания нескольких общин, которые, по-види­мому, и составляли группу интенсивного общения, или протоэтнос, по нашей терминологии ¹¹⁷.

Протоэтнические структуры отличались от этнических, видимо, не столько качественно, сколько количественно, т. е. их границы были менее резкими, а отдельные объективные характеристики (язык, элементы культуры) увязывались с ними гораздо менее чет­ко, чему и соответствовало диффузное групповое самосознание.

Древнейшее языковое состояние. Все отмеченные выше специ­фические особенности этнического и хозяйственно-культурного чле­нения первобытного человечества существенно влияли на характер этногенеза в древнейшую эноху. В частности, их надо учитывать при реконструкции языковых процессов в первобытности. В настоя­щее время прямое эволюционистское отождествление древнейших этнических процессов лишь с бесконечной сегментацией постоянна разрастающихся отдельных коллективов представляется односторон­ним. То же самое относится и к популярной в XIX в. концепции

праязыка, который понимался как монолитный стабильный гомоген­ный комплекс языковых явлений, время от времени распадавшийся на отдельные группы и подгруппы (А. Шлейхер, младограмматики). В XX в. сложилось иное понимание языка как цепи меняющихся во времени и пространстве диалектов, находившихся в постоянном контакте друг с другом. С этой точки зрения и праязык трактуется более гибко как некое «языковое множество в сильно сошедшемся состоянии» или, иначе говоря, «праязыковое состояние» с характер­ной для него существенной вариативностью ¹¹⁸.

В отдельных районах в древности языковая картина могла представлять собой отдельные радиально расходившиеся диалекты или же в других случаях — несколько контактировавших друг с дру­гом языков (языковой союз). Эти языки, или диалекты, независимо ют характера своих генетических связей, но под воздействием опре­деленных социальных факторов взаимно обогащали друг друга, об­менивались всевозможными лексическими формами и могли на этой основе сближаться. В условиях миграции группы в иноязычную среду возникала одна из следующих возможных ситуаций: либо побеждал и становился языком-основой язык пришлого населения, либо победителем был язык аборигенов, либо языки сохраняли свою основу, но оказывали сильное влияние друг на друга, причем последнее могло сказываться и в лексике, и в фонетике, и в грам­матике в разной степени в зависимости от конкретной ситуации.

При взаимодействии двух или нескольких существовавших в контакте и взаимовлияющих языков возникало, как теперь принято говорить, не «родство», а «сродство» языков (теория языковых сою­зов). В описанных условиях, наблюдавшихся в течение достаточно длительного^ времени, формировались параллели, зафиксированные в таких языках, как нивхский и алтайские, китайский и тайские, каренский и аустроазиатские и т. д. Одним из ярких примеров слу­жит также центральноазиатский языковой союз¹¹⁹. Следует иметь в виду, что на протяжении многотысячелетней истории отдельных язы­ков они могли так или иначе участвовать во всех названных про­цессах.

Другим фактом, не укладывающимся в шлейхеровскую концеп­цию праязыка, было встречавшееся порой резкое дробление исход­ной языковой общности и постепенное расширение ее ареала при длительном сохранении непрерывного диалектного континиума и взаимодействия соседних диалектов. Такая картина была характер­на, например, для ареала финно-угорских языков.

Таким образом, неустойчивость этнических и языковых границ, нетождественность языковой общности этносу, безусловное члене­ние языка на диалекты, динамическая картина контактов языков и диалектов, наличие процессов не только дивергенции, но и конвер­генции языков — все это сильно затрудняет поиск каких-то узких прародин для отдельных языков или семей, а также реконструкцию каких-либо изолированных гомогенных праязыков. Это же усложни-

€Т и задачи компаративистики. В результате, несмотря на разраба­тываемые лингвистами весьма изощренные приемы реконструкции древних праязыковых состояний и контактных общностей, многое в этой области остается до сих пор неясным и спорным. В частно­сти, лингвистические гипотезы пока что еще весьма слабо увязы­ваются с археологическими построениями. Поэтому приводимые ни­тке реконструкции отражают прежде всего современный уровень развития компаративистики и должны рассматриваться не более чем рабочие гипотезы.

При всем критическом отношении к концепциям лингвистов XIX в., как считает большинство советских ученых, не оправдыва­ют себя и полный безоговорочный отказ от концепции «родословно­го дерева», и увлечение «антигенеалогическими» моделями истории развития языков, как и теориями «смешения» языков (Г. Шухардт, итальянские неолингвисты). С этой точки зрения особое внимание уделяется четкому различению генетических, типологических и .ареальных классификаций языков мира ¹²⁰.

Все же представляется бесспорным, что языковая картина в до­классовом обществе при отсутствии не только письменности и, сле­довательно, стимулирующих интеграцию развитых литературных языков, но и каких-либо доминирующих диалектов отличалась боль­шим своеобразием. Поэтому не удивительно, что работающие с язы­ками бесписьменных народов Африки, Азии и Америки специалисты нередко сталкивались с картиной, далекой от той, которая представ­лялась по данным классической индоевропеистики. Для обществ с отсталым присваивающим хозяйством весьма характерной явля­лась ситуация, встреченная лингвистами у аборигенов Австралии¹²¹. Там все языки и диалекты развивались исключительно на равно­правных началах. Необходимость в интенсивных межобщинных контактах, вызывавшаяся указанными выше социально-экономиче­скими факторами, вела к тому, что практически любой взрослый абориген если и не разговаривал активно на чужом языке или диа­лекте, то по меньшей мере знал или понимал 1—2 соседних диалек­та. При относительной длительности таких связей в некоторых случаях наблюдались активные языковые заимствования как в об­ласти лексики, чему способствовал широко распространенный обы­чай табуации терминов, так и в области грамматики и фонетики.

Поэтому, по словам ведущего специалиста по австралийскому языкознанию Р. Диксона, задача группировки местных языков чрезвычайно сложна, никакого «языкового дерева» здесь построить не удается, а методы лексикостатистики оказываются абсолютно беспомощными. Если большинство компаративистов считают, что главным критерием создания генетических классификаций являют­ся лексические сходства, то при выделении отдельных языков в Австралии специалисты вынуждены пользоваться более гибким под­ходом, учитывая прежде всего взаимопонимаемость диалектов. На­пример, 10 племен в районе р. Дарлинг обладали почти идентичной

лексикой (90—95% сходств), но различались многими грамматиче­скими особенностями. Напротив, в Западной пустыне у некоторых племен имелась сходная грамматика, но встречалось много лексиче­ских различий (менее 70% общих слов). Вместе с тем в обоих слу­чаях члены разных племен хорошо понимали друг друга, на осно­вании чего в первом случае выделяется общий язык баагандьи, а во втором — «язык Западной пустыни» ¹²².

Впрочем, проблема вычленения отдельных австралийских языков еще требует детального изучения. По мнению Р. Диксона, своеобра­зие лингвистической ситуации в Австралии заключалось в том, что для каждой черты какого-либо одного языка можно было найти ана­логию в другом языке, но для разных таких черт аналогии обнару­живались в разных языках.

Контактная языковая ситуация со всеми вытекающими отсюда последствиями, отмеченными выше, широко встречалась у известных этнографам групп охотников и собирателей и некоторых ранних земледельцев и скотоводов ¹²³. Например, аналогичные австралийским процессы интенсивного заимствования лексических, грамматических и фонетических особенностей широко наблюдались у папуасов Но­вой Гвинеи ¹²⁴.

Попытка дать социологическое объяснение этому интересному лингвистическому явлению впервые в науке была предпринята С. П. Толстовым, связавшим его с контактной сетью, объединявшей отдельные общины в классической первобытности. Этот исследова­тель назвал описанное им явление «первобытной лингвистической непрерывностью», имея в виду прежде всего непрерывность контак­тов и взаимопонимания между соседними общинами, складываю­щуюся под воздействием не столько генетического, сколько ареаль­ного фактора.

Учитывая конкретно-историческую специфику приведенных при­меров, можно Сделать вывод о том, что непрерывность контактов и сопутствующие ей языковые процессы были в первобытности харак­терны прежде всего для коллективов, общавшихся в рамках единых ИЭО, основанных на общих ХКТ. Это-то и вело к формированию языковых союзов. Иная картина наблюдалась при общении групп, относившихся к разным ХКТ. Лучше всего это изучено на примере контактов охотников и собирателей с земледельцами и скотовода­ми ¹²⁵. Первые, как правило, утрачивали свой родной язык и пере­нимали язык вторых, в лучшем случае сохранив некоторую специ­фику произношения и т. д.

Интересно, что в более богатых природных условиях, где обще­ства, по-прежнему ведущие присваивающее хозяйство, имели более надежные источники существования и обладали более разнообраз­ной материальной культурой, отмечался рост лингвистической дроб­ности и языки начинали четче отличаться друг от друга. В Австралии такаді картина была зафиксирована в Арнемленде, Виктории и Новом Южном Уэльсе, где, таким образом, с развитием производительных

сил нарастала изоляция отдельных обществ и образование особых языков шло более интенсивно.

Следовательно, предположение лингвистов об особенностях «пра­языкового состояния» подтверждается наблюдениями, полученными на живом этнографическом материале. Поэтому степень его досто­верности можно признать довольно высокой. Это предположение яв­ляется, тем самым, надежным основанием длія того, чтобы судить об особенностях языковых процессов в глубокой древности, начиная, видимо, с позднего палеолита. Представляется несомненным, что уже в эту эпоху в рамках широких ареалов, характеризовавшихся сход­ным образом жизни и тесными контактами их обитателей, складыва­лись конвергентные диалектные цепи. Важными импульсами для интенсификации контактов служило распространение новой более эффективной технологии или вообще новых идей.

К сожалению, в настоящее время мы слишком плохо знаем, на каких именно языках говорили люди эпохи позднего палеолита и в каких районах мира располагались эти языки. Однако некоторые специалисты все же предпринимают отважные попытки заглянуть в эту отдаленную от нас многими тысячелетиями древность. Предпо­лагается, что многие языки Евразии и Северной и частично Восточ­ной Африки можно возводить к некоему «праязыковому состоянию», называемому ими ностратической (борейской, бореальной, сибиро- свропейской) общностью ¹²⁶. Аналогичным образом, по выдвинутой недавно гипотезе, выделенные в свое время Дж. Гринбергом нигеро- (конго)-кордофанская и нило-сахарская семьи, включающие подав­ляющее большинство языков Тропической Африки, объединяются в единую конго-сахарскую, или зинджскую, общность ¹²⁷. В Восточной части Старого Света языки сейчас группируются в основном в три крупные семьи: синотибетскую, аустроазиатскую и аустротайскую, причем последняя объединяет паратайские и аустронезийские языки. Весьма перспективными представляются поиски свйзей между аустроазиатской и аустротайской семьями, которые В. Шмидт объ­единял когда-то в единую аустрическую общность. Некоторые спе­циалисты высказывали гипотезу аустрическо-синотибетского родства (тихоокеанский языковой ствол), но она как будто не подтверди­лась ¹²⁸. В настоящее время гораздо более основательной представ­ляется гипотеза С. А. Старостина, по которой синотибетская семья должна объединяться с северокавказскими и енисейскими языками в синокавказскую общность, чью прародину надо искать западнее, чем Восточная и Юго-Восточная Азия ¹²⁹. Центр ностратической общ­ности лежал скорее всего в Передней Азии, конго-сахарской — в са­ванне между Нигером и Нилом, а гипотетическая аустрическая общ­ность могла локализоваться первоначально где-то в южных и юго- восточных районах Восточной Азии и на севере Юго-Восточной Азии. Все отмеченные общности обладали лексикой, свойственной исклю­чительно населению с присваивающим хозяйством, что позволяет от­носить их к эпохе позднего палеолита.

Помимо вышеназванных языковых общностей, известны и более мелкие изолированные языковые семьи и отдельные языки. В Сиби­ри, Северо-Восточной Азии и на Дальнем Востоке последние груп­пируются как палеоазиатские языки, а в Тропической Африке — как палеоафриканские. На Новой Гвинее благодаря работам С. Вурма удалось вычленить несколько отдельных языковых семей, а для Ав­стралии в последние годы Р. Диксон реконструировал общеавстра­лийское языковое состояние. Ни для новогвинейских, ни для австра­лийских языков внешние связи пока что проследить не удается. Ясна лишь, что, судя по лингвистическим данным, часть из языковых се­мей попала на Новую Гвинею еще в позднем палеолите. То же са­мое, возможно, относится и к общеавстралийскому языку, хотя по вопросу о его хронологических рамках мнения лингвистов расходят­ся: С. Вурм пишет о его проникновении в Австралию 5000 лет назад, а Р. Диксон предпочитает относить его ко времени едва ли не перво­начального заселения Австралийского континента ¹³⁰.

Что касается палеоазиатских языков, то здесь картина со време­нем постепенно проясняется. Детальное изучение юкагирского языка позволило сблизить его с уральскими, причем отдельные авторы на­ходят возможным говорить даже об урало-юкагирской семье. О древ­них контактах нивхского языка с алтайскими выше уже упомина­лось, однако еще более тесные отношения, видимо, существовали у него с синокавказскими языками. Чукотско-камчатские и эскимос­ские языки, по мнению некоторых специалистов, поддерживали оп­ределенные отношения с языками ностратической общности.

Таким образом, к настоящему времени компаративистика Ста­рого Света достигла значительных успехов, позволяющих вплотную подойти к изучению языковой ситуации в эпоху позднего палеолита. К сожалению, американский лингвистический материал изучен мно­го хуже, и попытку Э. Маттисон вычленить единый протоамерикан- ский язык ¹³¹вряд ли можно признать удачной, так как этот «язык» отразил весьма высокое состояние общества, уже знакомого с доволь­но развитым земледелием. Вместе с тем последние исследования со­ветских лингвистов (в особенности С. Л. Николаева) открывают но­вые перспективы в изучении языков Америки. В частности, появи­лись основания сближать атапасские языки (надене) с синокавказ­скими. Делаются небезуспешные попытки увязать и некоторые дру­гие языки американских индейцев с языками восточных районов Старого Света. Тем самым, лингвистика становится новым источни­ком для решения проблемы заселения Америки, над которой ужо давно работают археологи и антропологи.

Процесс распада реконструируемых лингвистами древнейших языковых общностей изучен еще очень слабо, а его механизмы и пос­ледовательность отделения различных семей представляют сложную, почти неизученную проблему. Лучше всего это видно на примере ностратической общности, которая распадалась на шесть крупных се­мей (афразийская, картвельская, индоевропейская, дравидская,

уральская, алтайская) лишь постепенно, причем процесс вряд ли сво­дился к одной лишь дивергенции.

Попытки увязать известные языки Старого Света с названными выше общностями вовсе не означают, что этим как бы отрицается наличие в древности каких-либо других языков. Такие языки несом­ненно были, но они впоследствии либо вымерли, либо настолько тес­но слились с другими, что их бывает чрезвычайно трудно обнару­жить в составе сохранившихся до нашего времени языков.

Этническая ситуация в эпоху позднепервобытной общины. В процессе перехода к оседлости и с ростом народонаселения и его плотности, в особенности когда это вызывалось переходом к произ­водящему хозяйству, описанный выше характер этнических общно­стей и этнических взаимоотношений неизбежно менялся. Это про­исходило прежде всего потому, что возникшие новые хозяйственно­экономические возможности неизмеримо возросли и там, где раньше группа в 500 человек лишь с трудом добывала себе пропитание, те­перь вполне могли прокормиться 5000 человек и даже более крупные коллективы. В результате на первых порах в относительно узких районах наблюдалась концентрация отдельных столь же мелких, как и прежде, общин, но со временем размеры общин увеличивались, и они становились не менее многолюдными, чем обычные племена охотников и собирателей. Это имело ряд существенных последст­вий. С одной стороны, размеры общин были теперь вполне достаточ­ны для обеспечения полной брачности. Поэтому, как уже отмеча­лось, во многих районах мира у раннеземледельческих общин отме­чалась сильная тенденция к эндогамии. Кроме того, при возросшем населении в общине теперь было достаточно рабочих рук для выпол­нения ряда коллективных работ, которые прежде требовали совмест­ной деятельности нескольких общин.

Все это наряду с появлением такой важнейшей формы недвижи­мой собственности, как обработанная земля, обусловливало тенден­цию к изоляции общин. Попутно последние вырабатывали и своеоб­разный культурно-языковой облик. Казалось бы, создавались пред­посылки для формирования на основе отдельных общин особых этносов. И действительно, нам известны случаи тождества общин с отдельными племенами, наблюдавшиеся в Амазонии (в районе Шин- гу), на Новой Гвинее (в районе р. Тор), у оседлых рыболовов и охот­ников на морского зверя и т. д.

С другой стороны, указанная тенденция если и реализовывалась на практике, то только в особых обстоятельствах и на протяжении небольших промежутков времени, так как она вступала в противо­борство с прямо противоположными тенденциями. Как и прежде, отдельная община была весьма уязвима перед лицом постоянно ме­няющихся хозяйственных, социальных и демографических обстоя­тельств. На сравнительно небольшом принадлежавшем ей участке земли она не могла найти многого из диких видов фауны и флоры, а также сырья, в которых она нуждалась. Силами одной общины не­

редко трудно было вести военные действия. Эпидемии, сокращавшие размеры общины иногда на добрую половину, тоже делали ее мало­жизнеспособной. Неурожаи и военные поражения заставляли людей по крайней мере временно, а чрезмерный рост населения и нехват­ка земельных участков — и постоянно менять свое местожительство. Имелись и многочисленные иные причины, по которым состав об­щин никогда не был вполне постоянным, но об этом речь пойдет ниже.

Как бы то ни было, и в оседлых условиях создавалась потреб­ность в надобщинном уровне социальной организации. Поэтому и здесь возникали межобщинные браки, причем особенно длинные брачные цепи имели место в условиях хуторской системы расселе­ния, которая встречалась на протяжении неолита. Но там, где мно­городовые общины с их тенденцией к эндогамии сохранялись, этот фактор действовал не столь эффективно. Да и в случае с однородо­выми общинами он не играл такой большой роли, как в обществах низших охотников и собирателей. Зато местами возникшие еще у последних другие механизмы межобщинной интеграции достигли в оседлых обществах наивысшего расцвета и дополнились новыми ор­ганизационными структурами. К ним, и это уже не раз отмечалось в литературе ¹³², относились позднеродовая организация с ее развет­вленной сегментарной структурой, возрастные классы, мужские до­ма, партнерство, именные отношения, разнообразные дуальные структуры, система лидерства и пр. Конечно, все это возникло дале­ко не сразу и набирало силу лишь постепенно, и в ранненеолитиче­ских обществах степень межобщинной консолидации была еще сла­ба. Тем не менее в неолите были заложены основы для возникнове­ния этнических единств совершенно иного облика, чем прежде. Та группа, которая раньше выступала в форме племени, теперь прини­мала облик общины, а та, что могла ранее считаться соплеменностью* становилась племенем. Что же касается соплеменности, то она сов­падала с культурно-языковым массивом более высокого ранга.

Основной этнической единицей была группа общин, составляв­ших племя, и именно внутри нее действовали указанные выше ме­ханизмы консолидации. Правда, и здесь племя нередко представляло собой весьма аморфную общность с нечеткими размытыми граница­ми. Но, как справедливо подчеркнул С. А. Арутюнов ¹³³, в отдельных местах это могло быть вторичным явлением, связанным с особенно­стями эволюции этнической организации после перехода к относи­тельной оседлости и/или производящему хозяйству. Ведь одной из главных тенденций развития в доземледельческий период был рост долговременности обитания в тех местах и в те сезоны, где и когда создавалась наиболее благоприятная для прокормления ситуация. Эта тенденция приводила к тому, что у развитых собирателей уро­жая крупные группы возникали в районах сбора созревших плодов* зерен или кореньев. С возникновением земледелия такие группы ес­тественным образом превращались в раннеземледельческие общины.

Позже между этими общинами завязывались контакты и складыва­лись предпосылки для формирования более широких общностей.

Развитие этого процесса фиксируется по некоторым этнографи­ческим данным. Если в отдельных группах собирателей саго и ран­них земледельцев Новой Гвинеи внутриобщинные браки составляли 30% всех браков, а брачная общность в целом ограничивалась не­сколькими соседними общинами, то в более развитых центральных горных районах острова внутриплеменные браки едва достигали 50%. Соответственно менялся и уровень этнической интеграции: у первых племя еще только начинало осознаваться как культурно-языковое •единство, а у вторых племя уже нередко выступало в виде социо-по- тестарной организации, тогда как культурное единство осознавалось па несравненно более высоком уровней Например, для чимбу племя являлось не более чем военным союзом и в зависимости от расстанов­ки сил и изменений в межобщинных отношениях его состав время от времени существенно менялся.

Все же во многих местах состав племени был более устойчивым, и в представлении людей оно так или иначе отграничивалось от ос­тального мира. Это происходило по ряду причин. Во-первых, в племе­ни имелись механизмы смягчения последствий военных столкнове­ний: требование воздерживаться от убийства, вести войну по особым правилам и т. д. Зато в отношении чужеплеменников никакие зако­ны не действовали, здесь можно было вести войну до полного истреб­ления. Во-вторых, престижная экономика функционировала, как пра­вило, тоже только внутри племени, а одной из важнейших ее за­дач как раз и являлось укрепление социальных связей. Напротив, межплеменной обмен велся чаще всего ради удовлетворения утили­тарно-хозяйственных потребностей. Наконец, в-третьих, если обще­племенной религиозный культ сложился далеко не сразу, то зато це­ремонии, ритуальные обмены и пиршества общеплеменного значе­ния возникли довольно рано. Такие церемонии устраивались лиде­рами или целыми общинами раз в несколько лет, и на них сходи­лось от нескольких сотен до нескольких тысяч людей. Поводы для их организации могли быть самыми разными (ритуальный обмен, инициация, поминовение усопших и т. д.), однако все они имели универсальное значение как фактор этнической консолидации.

Казалось бы, отмеченные факторы служили предпосылками для сложения более или менее гомогенных культурно-языковых общно­стей. Действительно, общества такого типа в неолите встречались, и они имели несравненно более крупные размеры, чем в предшество­вавший период. Между тем их границы нередко, как и прежде, были аморфными, размытыми, и здесь тоже наблюдалась картина куль­турной и языковой непрерывности. Представление о большом своеоб­разии отдельных раннеземледельческих этносов, будто бы резко от­личавшихся друг от друга и имевших четкое этническое самосозна­ние, было порождено в известной степени ошибочным подходом ран­них исследователей к изучению ситуации, во многом несходной с

привычной для них европейской ¹³⁴. Поэтому названия, полученные такими группами от первых европейских путешественников и иссле­дователей и вошедшие с тех пор в литературу (дани, орокаива, форе и пр.), как правило, или весьма условно соответствовали реальной этнической ситуации, или вообще ей не соответствовали. Чаще всего такие названия давались крупным культурно-языковым блокам, на­считывавшим до нескольких тысяч и даже десятков тысяч человек. Эти блоки в лучшем случае можно рассматривать как соплеменно- сти, но сами входившие в них люди осознавали их наличие крайне редко. Как не раз отмечали этнографы, сопровождавшие их мест­ные проводники, попав на территорию соседнего племени, выражали крайнее удивление, обнаружив здесь язык и культуру, сходные с их собственными.

В раннеземледельческий период различные формы культуры до­вольно свободно заимствовались, и это вело к возникновению широ­ких культурных ареалов, охватывавших иногда население, разгова­ривавшее на нескольких разных языках. Впрочем, и для этого пе­риода было характерно многоязычие, причем взрослые знали по 2— 3 соседних языка. Все это облегчало процессы этнического слияния или, напротив, дивергенции. Целые иноэтничные группы вливались в состав этноса, быстро заимствовали его язык и культуру и начи­нали считать себя его неотъемлемыми компонентами. Лишь в обста­новке особой изоляции, обусловленной серьезными физико-географи­ческими преградами, могли формироваться этносы, резко отличные друг от друга по культурно-языковым особенностям. Чаще всего это происходило в труднопроходимых горных местностях, и исследовате­ли предполагают наличие такой картины, например, в Дагестане или на Памире. Однако в горах Новой Гвинеи или в горах Кордофана в Северо-Восточной Африке, напротив, часто наблюдалась культурно­языковая непрерывность.

Культурно-языковой непрерывности во многих местах соответст­вовало и диффузное этническое самосознание. В особенности оно было характерно для земледельческих районов с хуторским расселе­нием. Так, у африканских тонга каждая из отдельных групп назы­вала себя «тонга», более восточных соседей — «уе», а более запад­ных — «лумбила», хотя все они были близки по языку и культу­ре ¹³⁵. То же самое отмечалось у мотыжных земледельцев Северной Ганы, где наблюдалось следующее явление: чем дальше на запад, тем более вероятным было, что местное население назовет себя «ло»_г а восточное — «дагаа». Противоположная тенденция обнаруживалась при движении в обратном направлении. В любом случае название относилось сразу к нескольким этническим группам ¹³⁶. Аналогичная ситуация встречалась у яноама, сеноев и многих других раннеземле­дельческих групп. Нередко самоназваний вообще не было, но зато всегда имелись названия для иноязычных и/или инокультурных со­седей, что указывает на наличие этнического сознания. Иногда груп­па использовала в качестве самоназвания прозвище, данное ей со-

седями, если только оно не имело ярко выраженного негативного от· тенка. w∣

Интересная картина иерархичности группового самосознания не­давно была зафиксирована у варао. Последние называли близких ро­дичей «авараовиту», членов своего племени — «аварао», членов дру­гих племен общности варао — «варао даиса» («другие варао»), а всех других людей, не входивших в эту общность, — «хотарао». Этноним «варао» означал «лодочники», а «хотарао» — «сухопутные люди», т. е. этническое разграничение здесь опиралось на экологический фак­тор и связанный с ним образ жизни. Внутри этнической общности варао наблюдалась этническая непрерывность: одна община могла рассматривать членов другого племени как «даиса», а другая —как «аварао». И это ослабляло социальные границы племени, внутри ко­торых тем не менее наблюдалась отчетливая тенденция к эндога­мии ¹³⁷.

Во многих случаях племенное самосознание ослаблялось тем, что в племени еще не выработалось этногоническое предание, хотя миф· о происхождении от единого предка имелся у рода и реже — у фрат­рии. Поэтому племенное единство часто воспринималось лишь как единство в настоящем времени, не имеющее ни прошлого, ни буду­щего. С одной стороны, это облегчало инкорпорацию в племя ино­племенников, но с другой, ослабляло единство племени.

Своеобразие этнической ситуации в неолите состояло в том, чта теперь бок о бок обитали группы населения, отличавшиеся друг от друга по образу жизни и уровню социально-экономического разви­тия. Это сразу же порождало действие механизма этнической страти­фикации, которое заключалось в том, что отдельные группы соотно­сили свою культуру с культурой соседей и строили, исходя из этого,, свои межэтнические взаимоотношения и этнические концепции ¹³⁸. При этом более развитые группы земледельцев или оседлых рыболо­вов и собирателей могли рассматривать своих более отсталых сосе­дей как «варваров» и использовать свои материальные преимущества для нападений на них и грабежа. Правда, в других случаях именно охотники и собиратели нападали на более оседлых земледельцев. В этой обстановке неизбежным было обострение этнического чувства,, и у некоторых охотников и собирателей просыпалось четкое этниче­ское самосознание, невозможное в прежних условиях. Иногда они, ориентируясь на более развитых соседей, воспринимали для себя их этноним и заимствовали многое из их культуры^ надеясь повысить тем самым свой социальный статус. В других случаях они, напротив, противопоставляли себя соседям как особый этнос и гордились свое­образным обликом своей собственной культуры.

Возникновение отдельных языковых семей. Отмеченные выше особенности исторического процесса в неолите (формирование раз­личных ХКТ, неравномерность развития, рост некоторой изоляции отдельных групп населения и т. д.) не могли не сказаться и на ха­рактере лингвистической картины. Не случайно специалисты уже·

давно говорят о сложении основных языковых семей именно в нео­лите, и это только подтверждается тем, что по отмеченным выше дан­ным этнические процессы в неолите приняли более интенсивный ха­рактер. Возможно, в конце верхнего палеолита и безусловно в мезо­лите и с переходом к неолиту ностратическая общность посте­пенно распадалась на отдельные языковые семьи, которые первона­чально все еще локализовались по близости друг от друга и не теря­ли контактов. О неодновременности вычленения из ностратической общности отдельных крупных семей и различных хронологических рубежах их распада свидетельствуют как характер реконструктируе- мой лексики, так и лексико-статистические данные. Период афразий­ского единства представляется гораздо более древним (распалось в XI—X тыс. до н. э.), чем индоевропейского (до IV тыс. до н. э.). А индоевропейское единство распалось в тот период, когда еще су­ществовала общекартвельская общность (IV—III тыс. до н. э.). Ана­логичным образом и алтайская общность (распалась не позднее X— VIII тыс. до н. э.) выглядит значительно архаичнее уральской (рас­палась в IV тыс. до н. э.).

Ранние прародины указанных семей располагались, возможно, следующим образом: праафразийские группы обитали в сирийско- палестинском районе, картвельские — в горных районах на границе Южного Кавказа и Передней Азии, эламодравидские — в Иране, уральские и алтайские — где-то в Средней Азии и частично в Север­ном Иране. Сложнее обстоит дело с индоевропейской прародиной, которую в прошлом разные авторы пытались локализовать в очень разных местах. Однако, исходя из ностратической гипотезы, ее сле­дует искать где-то в северных районах Передней Азии.

В настоящее· время, когда лингвисты ставят своей задачей ввести хронологические и пространственные параметры в историю «праязы­ковых состояний», уже недостаточно ограничиваться указанием ка­кой-либо одной прародины. Необходимо разграничивать по крайней мере понятия ранней и поздней прародины. С этой точки зрения важным представляется не только факт дивергенции прежнего язы­кового единства, но и процессы контактов отколовшихся языков с языками аборигенов в районах поздних прародин, где и завершалось становление отдельных языковых семей.(К сожалению, при неопре­деленности корреляции между культурой и языком представляется почти невозможным проследить в настоящее время древнейшие ста­дии этого процесса. Вероятно, археологически он до некоторой сте­пени сопрягался с широким распространением на обширных про­странствах Евразии и Северной Африки комплексов с геометриче­скими микролитами. Так как по большей части эти комплексы рас­пространялись накануне появления производящего хозяйства или в период его зарождения, нет оснований ставить отмеченный процесс в прямую связь с возникновением земледелия и скотоводства. И дей­ствительно, носители уральских и алтайских языков узнали произво­

дящее хозяйство гораздо позднее, чем, например, праафразийцы и протоэламодравиды.

На протяжении позднего неолита — энеолита границы индоевро­пейского праязыкового состояния могли захватить часть Восточной Европы, картвельская общность окончательно утвердилась на Южном Кавказе, протодравиды постепенно просачивались в Индию, а эле­менты уральских и алтайских языков, проникая в языки аборигенов, распространялись по широким территориям соответственно к северу и востоку от Средней Азии.

Как показали А. Ю. Милитарев и С. А. Старостин, в V—IV тыс. до н. э. на территории Передней Азии (видимо, в северных ее райо­нах) обитали носители северокавказских языков, которые контакти­ровали с расположенными южнее отдельными группами афразий- цев. По данным Н. В. Гурова и И. И. Пейроса, примерно в это же время на территории Индии наблюдались активные контакты между представителями протодравидской и синотибетской общностей.

В период неолита в Африке протекали сложные этногенетические' процессы ¹³⁹. Нило-сахарские языки, видимо, формировались перво­начально в рамках неолита сахаро-суданской традиции, а пигеро- кордофанские — в ареале еще мало изученных неолитических куль­тур Западной Африки. Распад тех и других происходил скорее всего уже после перехода к производящему хозяйству. Первые распростра­нились из Сахары на запад, юго-восток и юг в период ее высыхания,, с исчезновением прежних благоприятных для ведения традиционного хозяйства природных условий. Одновременно началось расселение и носителей нигеро-кордофанских языков, в частности банту и адамауа- убангийских.

На протяжении неолита в Африку начали проникать и предста­вители другой, афразийской общности. Ранее всего на ее крайнем северо-востоке появились предки древних египтян, за которыми затем последовали прачадцы, праливио-гуанчи и пракушиты. Накануне указанных миграций огромные территории Африки к югу от Сахары были заселены охотниками, собирателями и рыболовами, говоривши­ми на разных не известных нам палеоафриканских языках. Однака в силу ареальных и генетических факторов здесь имелись крупные очаги языковой непрерывности, один из которых с характерными для него языками сан (бушменскими) до сих пор сохранился в Южной Африке.

В ходе расселения носителей производящего хозяйства на юг они смешивались с местными охотниками, рыболовами и собирателями, так или иначе воздействуя на них. Это выразилось, в частностп, в резком сокращении древнего ареала палеоафриканских языков. В одних случаях аборигены сохраняли традиционное хозяйство, но переходили на язык пришельцев (пигмеи Конго), в других, наоборот, заимствовали у них производящее хозяйство, но продолжали говорить на родном языке (готтентоты).

К эпохе неолита относится и процесс распадения крупных языко­вых общностей восточных районов Азии, причем и в этом случае, ви­димо, большую роль сыграл переход к земледелию, определивший различные пути развития отдельных групп населения, обитавших первоначально в предгорьях Гималаев ¹⁴⁰. Аустроазиатские языки широко распространились в Южном Китае, Восточной Индии и Юго- Восточной Азии, видимо, в V—IV тыс. до н. э. В южной части Юго- Восточной Азии первоначально обитали носители негро-австралоид­ного антропологического типа, говорившие, видимо, на 'языках, вхо­дящих в некоторые современные новогвинейские семьи (сэпик-раму, трансновогвинейская). Возникновение в Юго-Восточной Азии новых ХКТ и связанные с этим сложные этнические процессы вынудили часть негро-австралоидного населения отступать все далее к югу. В результате на протяжении раннего и среднего голоцена на Новой Гвинее одна за другой появились такие языковые семьи, как сэпик- раму и позже — трансновогвинейская. Они местами потеснили або­ригенные языки семьи торричелли и некоторые другие, а местами смешались с ними. В ходе этих процессов был заселен и архипелаг Бисмарка ¹⁴¹. В ряде южных районов Юго-Восточной Азии оставшее­ся здесь автохтонное население утратило свой родной язык и пол­ностью перешло на языки пришлых аустроазиатов.

По современным представлениям, древнейший район протоаустро- незийского языкового состояния локализовался где-то на побережье Южного Китая, видимо, южнее устья Янцзы. Здесь в неолите оби­тали довольно развитые рисоводы и рыболовы, которые были уме­лыми мореходами и могли преодолевать широкие морские простран­ства. Со временем они проникли на Тайвань, Филиппины и в неко­торые области Индонезии. Полагают, что плацдармом, с которого они начали заселение Океании, послужила Восточная Индонезия при­мерно в IV—III тыс. до н. э. Судя по последним данным, большая часть Меланезии, прежде всего ее восточные и юго-восточные районы, была заселена ими до начала контактов с папуасами. Поэтому-то миг­рировавшие впоследствии далеко на восток предки полинезийцев и сохранили свой первоначальный антропологический тип. Оставшиеся в Меланезии аустронезийцы постепенно смешивались с папуасами, причем в этот период происходили весьма сложные этнические про­цессы, в результате которых отдельные папуасские группы оказа­лись далеко от своего первоначального места обитания, например на Соломоновых о-вах ¹⁴².

Аборигенные языки Америки изучены еще недостаточно. Здесь известно несколько десятков мелких языковых семей и изолирован­ных языков, связи между которыми установить пока что не удает­ся ^l43. Зато здесь имеется благодатная почва для изучения языковых процессов в первобытности — процессов и конвергенции, и диверген­ции. Кстати, на материалах Америки и Австралии хорошо видно, что и те, и другие процессы были широко представлены в доклассовую -эпоху. Более того, судя по сравнительным материалам, сложение

крупных языковых массивов происходило в истории сравнительно поздно. Оно началось, по-видимому, в предклассовый период и про­должилось уже в условиях государственности. Следовательно, пере­ход к предклассовым обществам ознаменовал важный рубеж на пути этногенетических процессов. \Не исключено, что значительную роль при этом сыграло формирование социально-потестарных структур, служивших мощным фактором стабилизации этноса. Из этого следует вывод о том, что описанная выше картина языковых процессов силь­но обеднена. Она не учитывает массы вымерших языков, которые некогда играли не меньшую роль, чем все названные выше языко­вые семьи.

В условиях интенсивных этнокультурных процессов, в частности с развитием обмена, в неолите в некоторых районах могли выделять­ся какие-либо доминирующие языки, служившие здесь лингва-фран- ка. Под их влиянием соседние языки могли существенно менять свою лексику. Такая картина наблюдалась, например, в Северо-Западной Амазонии, где лингва-франка служил язык тукано ¹⁴⁴, и на крайнем юго-востоке Новой Гвинеи, где особым влиянием пользовался язык маги ¹⁴⁵. В ряде случаев в условиях дальнего обмена, осуществляв­шегося сильно отличавшимися друг от друга по культуре группами, могли формироваться особые торговые языки — пиджины, как это наблюдалось местами на Новой Гвинее ¹⁴⁶.

¹ Boserup Е.The conditions of agricultural growth. L., 1965; Carneiro R. L. A theory of the origin of the state.— Science, 1970, v. 169, p. 733—738; Har­ner M. J. Population pressure and the social evolution of agriculturists.— SJA, 1970, v. 26, p. 67—86; Cohen M. N. The food crisis in prehistory: overpopula­tion and the origins of agriculture. New Haven, 1977; Population Growth: Anthropological Implications. Cambridge, 1972, и др.

² Dumond D. Population growth and culture change.— SJA, 1965, v. 21, N 4; Polgar S. Population, evolution and theoretical paradigms.— PESE; Hassan F. Demography and archaeology.— ARA, 1979, v. 8; Bronson B. The earliest far­ming: demography as cause and consequence.— OA; Cowgill G. L. Population pressure as a non-explanation.— AAn, 1975, v. 40‘, N 2, и др.

³ Массон В. М. Экономика и социальный строй древних обществ. Л., 1976, с. 100—105; Hassan F. A. Demographic archaeology.— In: Advances in Archaeological Method and Theory. N. Y., 1978, v. Γ, Ubelaker D. H. Approa­ches to demographic problems in the Northeast.— In: Foundations of Northeast Archaeology. N. Y., 1981.

⁴ Кожин Π. M.Археологические обоснования палеодемографических реконст­рукций.— IX МКАЭН. Доклады сов. делегации. М., 1973; Алексеев В. П. Историческая антропология. М., 1979, с. 54, 55; Россет Э. Продолжитель­ность человеческой жизни. М., 1981, с. 160—162; Vallois Η. V.Vital statistics in prehistoric population as determined from archaeological data.— In: The Application of Quantitative Methods in Archaeology. Chicago, 1960, p. 186— 219; Angel J. L. The bases of paleodemography.— AJPhA, 1969, v. 30, p. 427—437; Cook S. F. Prehistoric demography.— Current Topics in Anthro­pology. Theory, Method and Content, 1972, v. 3, N 16, p. 1—42; Masset C. La demographie des populations inhumees: essai de paleodemographie.— L’Homme, 1973, t. 13, p. 95-131, и др.

16 История первобытного общества

^δ Howell N. Demography of the Dobe Kung. N. Y., 1979; Brass W. et al. The demography of tropical Africa. Princeton, 1968, и др.

⁶ Computer Simulation in Human Population Studies. N. Y.; L., 1973; Weiss R. M. Demographic theory and anthropological inference.— ARA, 1976, v. 5, p. 355—356.

⁷ McArthur N. The demography of primitive populations.— Science, 1970_r v. 167, p. 1097—1101.

⁸ Carr-Saunders A. M. The population problem: a study in human evolution. Oxford, 1922; Krzywicki L. Primitive society and its vital statistics. L., 1934.

⁹ О плотности населения у низших охотников и собирателей см.: У engoyan А .А. Demographic and ecological influences on Aboriginal Australian marriage sections.— MH; Weyer E. M. The Eskimos. Their environment and folkways. Hamden, 1962, p. 109—110; Wobst Η. M. Boundary conditions for Paleolithic social systems: a simulation approach.— AAn, 1974, v. 39, N 2, и др.

¹⁰ Williams В. J. A model of Band society.— AAn, 1974, v. 39, N 4, pt. 2; Wobst Η. M. Boundary conditions...; Idem. Locational relationships in Paleo­lithic society.— DEHP; Martin J. F. On the estimation of the sizes of local groups in a hunting-gathering environment.— AAn, 1973, v. 75, N 5; Bird­sell J. B. Some predictions for the Pleistocene based on equilibrium systems among recent hunter-gatherers.— MH.

¹¹ Подробно об этом см.: Шнирельман В. А. Протоэтнос охотников и собира­телей.— ЭДРО.

¹² Birdsell J. В.Ecological influences on Australian Aboriginal social organizati­on.— In: Primate Ecology and Human Origins. N. Y.; L., 1979, p. 137—139.

¹³ Yengoyan A. A. Demographic..., p. 196—198.

¹⁴ Карту распространения брачных систем в Австралии см. в кн.: Берндт Р. M._t Берндт К. X. Мир первых австралийцев. М., 1981, с. 42.

¹⁶ Computer Simulation...; MacCluer J. W.₁ Dyke В.On the minimum size of endogamous populations.— SB, 1976, v. 23, N 1; Hammel E. A., McDani­el C. K., Wachter K. W. Demographic consequences of incest tabus: a micro­simulation analysis.— Science, 1979, v. 205, p. 972—977.

¹⁶ Birdsell J. B. Some predictions...; Idem. Ecological influences...; Wobst H. M. Locational relationships... Несколько иную точку зрения см.: Арутюнов С. А. Этнические общности доклассовой эпохи,— ЭДРО, с. 64.

¹⁷ Braidwood В. J.₁ Reed Ch. A. The achievement and early consequences of food­production: a consideration of the archaeological and natural-historical evi­dence.— In: Cold Spring Harbor Symposia on Quantitative Biology, 1957, v. 22, p. 21—22; Hassan F. A. Demography and archaeology, p. 140; Мас­сон В. M.Экономика...

¹⁸ Carneiro R. L., Hilse D. F. On determining the probable rate of population growth during the Neolithic.— AA, 1966, v. 68, p. 178; Polgar S. Population history and population policies from an anthropological perspectives.— CA, 1972, v. 13, N 2, p. 204; Dumond D. The limitation of human population: a natural history.— Science, 1975, v. 187, p. 717; Hassan F. A. Demography and archaeology, p. 146, и др.

¹⁹ Hassan F. A. Demography and archaeology, p. 140.

²⁰ Григорьев Г. ∏.Верхний палеолит.— В кн.: Каменный век на территории СССР. М., 1970, с. 59.

²¹ Hassan F. A. Demography and archaeology.

²² Массон В. М. Экономика..., с. 104.

²³ Природа и древний человек. М., 1981, с. 161.

²⁴ Природа и развитие первобытного общества на территории Европейской части СССР. М., 1969, с. 193, 206.

^2δТам же, с. 206; Григорьев Г. П. Верхний палеолит, с. 60.

²⁶ Арутюнов С. А. Этнические общности..., с. 64.

²⁷ Природа и древний человек, с. 146.

²⁸ Об австралийских аборигенах см.: Jones F. L. A demographic survey of the Aboriginal population of the Northern territory, with special reference to Bat­hurst Island Mission. Canberra, 1963; Birdsell J. B. Some predictions...; Idem.

Human evolution. Chicago, 1972; Idem. Ecological influences...; Yen· goyan A. A. Demographic factors in Pitjandjara social organization.— In: Australian Aboriginal Anthropology. Nedlands, 1970; Idem. Biological and demographic components in Aboriginal Australian socio-economic organiza­tion.— Oceania, 1972, v. 43, N 2. о бушменах: Howell N. Demography of the Dobe Kung. Об эскимосах: Weyer F. M. The Eskimos...; Вirket-Smith К.The Eskimos. L., 1959. Об индейцах-паи: Martin J. F. On the estimation... О бирхо- pax: Verma К. K. The Birhor: an anthropodemographic study.— In: IX Inter­national Congress of Anthropological and Ethnological Sciences. Plan of the Congress and Resume of Contributions. Chicago, 1973. Supplement II. О пиг­меях: Turnbull С. M. Demography of small-scale societies.— SHP, p. 283— 310; Cavalli-Sforza L. L. Pygmies, an example of hunters-gatherers, and the genetic consequences for man of domestication of plants and animals.— In: Human Genetics. Amsterdam, 1972, p. 79—95; Vallois H. V.₁ Marquer P. No­tes ethno-demographiques sur les Pygmees de la Republique Populaire du Congo et de ses zones-frontieres avec les Republiques Centrafricaine et Gabonaise.— Bull, et memoires de la Societe d’Anthropologie de Paris, 1980, t. 7, ser. 13, N 2, p. 109—123. См. также: Carr-Saunders A. M. The population problem...; Krzywicki L. Primitive society...; Hassan F. A. Population in prehistory: A de­mographic approach to archaeology. N. Y., 1981; Козлов В. И. Динамика чис­ленности народов. М., 1969; Он же. Особенности воспроизводства населения в доклассовом и раннеклассовом обществе.— ЭДРО; Козинцев А. Г. Переход к земледелию и экология человека.— В кн.: Ранние земледельцы. Л., 1980; Россэт Э. Продолжительность...; Авербух М. С. Законы народонаселения докапиталистических формаций. М., 1967.

²⁹ Yengoy an A. A. Demographic and ecological influences..., p. 194; Sussman R. Child transport, family size and increase in human population during the Neo­lithic.— CA, 1972, v. 13, N 2, p. 259; Birdsell J. B. Ecological influences..., p. 127.

³⁰ Hassan F. A. Determination of the size, density and growth rate of hunting­gathering populations.— PESE, p. 42; Polgar S. Population evolution and theoretical paradigms.— PESE, p. 2—3; Dumond D. The limitation..., p. 717.

³¹ Birdsell J. В. Ecological influences..., p. 128.

³² Hayden B. Population control among hunter∕gatherers.- WA, 1972, v. 4, N 2, p. 205; Hassan F. A. Determination of the size..., p. 32.

³³ Birdsell J. B. Some predictions...; Вишневский А. Г. Демографическая рево­люция. M., 1976, и др.

³⁴ Крупник И. И. Факторы устойчивости и развития традиционного хозяйства народов Севера. Автореф. дис. М., 1977, с. 22; Cowgill G. L. Population pressure as a non-explanation.- AAn, 1975, v. 40, N 2; Ammerman A. J. Late Pleistocene population dynamics: an alternative view.— HE, 1975, v. 3, N 4.

³⁵ Hayden B. Population control...

³⁶ Ibid., p. 206 f; Jorde L. B., Harpending H. Cross-spectral analysis of rainfall and human birth rate: an empirical test of a linear model.— DE HP, p. 129— 130; Hassan F. A. The growth and regulation of human population in prehisto­ric times.— In: Biosocial Mechanisms and Population Regulation. New Haven; London, 1980, p. 312.

³⁷ Frisch R., McArthur J. Menstrual cycles: fatness as a determinant of minimum weight for height necessary for their maintenance or onset.— Science, 1974, v. 185, p. 949—951; Frisch R. Demographic implications of the biological de­terminants of female fecundity.— SB, 1975, v.*22, N 1, p. 17—22.

³⁸ Bongaarts J. Does malnutrition affect fecundity? A summary of evidence.— Science, 1980, v. 208, p. 564-569.

³⁹ Howell N. Demography..., p. 189—210.

⁴⁰ Hayden В. Population control..., p. 212—213; Faris J. C. Social evolution, population and production.—PESE, p. 250—254.

16*

⁴¹ Birdsell J. В.Human evolution, p. 365; Idem. Ecological influences..., p. 126; Shapiro W. Social organization in Aboriginal Australia. N. Y., 1979, p. 84—85; Howell N. Demography..., p. 227—252, 329—330.

⁴² Birdsell J. B. Ecological influences..., p. 124—125.

⁴³ Yengoy an A. A. Demographic factors..., p. 73—74; Meggitt M. J. «Marriage classes» and demography in Central Australia.— MH, p. 180—184; Den­ham W. D. Population structure, infant transport and infanticide among Plei­stocene and Recent hunter-gatherers.— JAR, 1974, v. 30, N 3, p. 194.

⁴⁴ Schrire C., Steiger W. L. A matter of life and death: an investigation into the practice of female infanticide in the Arctic.— Man, 1974, v. 9, N 2.

^44a ValloisH. V.₁ MarquerP. Notes ethno-demographiques...

⁴⁵ Hassan F. A. The growth and regulation..., p. 311.

⁴⁶ Denham W. D. Population structure...; Idem. Infant transport among the Alya- wara tribe of Central Australia.— Oceania, 1974, v. 44, N 4.

⁴⁷ Геодакян В. А. О существовании обратной связи, регулирующей соотноше­ние полов.— Проблемы кибернетики, 1965, вып. 13, с. 190—193; Он же. О структуре эволюционирующих систем.— Там же, 1972, вып. 25, с. 87—88.

⁴⁸ К сходному выводу, но исходя из другой логики, пришел Ф. Салзано (Sal- zano F. М.Genetic aspects on the demography of American Indians and Eski­mos.— SHP, p. 239).

⁴⁹ Carr-Saunders A. M. The population problem..., p. 218; Birdsell J. B. Some predictions..., p. 236; Idem. Ecological influences..., p. 123; Yengoyan A. A. Biological and demographic components..., p. 88.

^δ0 Schrire C.₁ Steiger W. L. A matter of life..., p. 178—179; Denham W. D. Popu­lation structure..., p. 193; Faris J. C. Social evolution..., p. 250; Howell N. Demography..., p. 120.

⁶¹ Yengoyan A. A. Biological and demographic components..., p. 88.

^δ2 Weyer E. M. The Eskimos, p. 132—134; Schrire C., Steiger W. L. A matter of life..., p. 161—184; RichesD. The Netsilik Eskimo: a special case of selective female infanticide.— Ethnology, 1974, v. 13, N 4, p. 351—361.

^δ3 Martin J. F. On the estimation..., p. 1457.

^δ4 Birdsell J. B. Ecological influences..., p. 126.

^δδК тому же выводу пришли и некоторые другие исследователи. См.: Polgar S. Population evolution..., р. 3; Hassan F. A. Determination of the size..., p. 27—52; Faris J. C. Social evolution..., p. 250—254; Cowgill G. L. Popula­tion pressure..., p. 128.

^δ6 Dunn F. L. Epidemiological factors: health and disease in hunter-gatherers.— MH; Hayden B. Population control..., p. 206; Acsadi G., Nemeskeri J. History of human life span and mortality. Budapest, 1970; Урланис Б. В. Эволюция продолжительности жизни. М., 1978, с. 11.

^δ7Козинцев А. Г. Переход к земледелию..., с. 9—10.

^δ8 Weiss К. М.Demographic models for anthropology. Washington, 1973, p.49 — 50

^δ9См., например: Vallots Η. V. Vital statistics in prehistoric population as deter­mined from archaeological data.— In: The Application of Quantitative Met­hods in Archaeology. Chicago, 1960, p. 195—196; Acsadi G.₁ Nemeskeri J. His­tory of human life...; Angel L. Paleoecology, paleodemography and health.— PESE, p. 167—190; Saxe A. A. Social dimensions of mortuary practices in a Mesolithic population from Wadi Haifa, Sudan.— In: Memoirs of the Society for American Archaeology, 1971, N 25, p. 39—52; Алексеев В. H.Палеодемо­графия СССР.— СА, 1972, № 1; Урланис Б. В. Эволюция...; Потехина И. Д. К вопросу о продолжительности жизни человека казненного века на Украи­не.— В кн.: Древности Среднего Поднепровья. Киев, 1981, с. 21—30.

⁶⁰ Dumond D. The limitation..., р. 717; Урланис Б. В. Эволюция...

⁶¹ Birdsell J. В.Ecological influences..., р. 145—149.

⁶² Рогачев А. Н. Значение и роль социальной среды в развитии культуры перво­бытного общества.— В кн.: Природа и развитие первобытного общества

на территории Европейской части СССР. М., 1969, с. 192—193; Природа и древний человек, с. 173.

⁶³ Carneiro R. L., Hilse D. F. On determining...; Polgar S. Population history...; Idem. Population evolution...; Hassan F. A. On mechanisms of population growth during the Neolithic.— CA, 1973, v. 14, N 5; Idem. The growth and regulation...; DumondD. The limitation...; Козинцев А. Г. Переход к земле­делию..., с. 15—16.

⁶⁴ Обзор разных гипотез см.: Козинцев А. Г. Переход..., с. 17, 32; Dumond D. The limitation..., р. 718; Hassan F. A. The growth and regulation..., и др.

⁶⁵ Schalk R. F. Land use and organizational complexity among foragers of North­western North America.— Senri Ethnological Studies, 1980, v. 9, p. 53—75; Brown P., Podolefsky A. Population density, agricultural intensity, land tenure and group size in the New Guinea Highlands.— Ethnology, 1976, v. 15, N 3; Sillitoe P. Land shortage and war in New Guinea.— Ibid., 1977, v. 16, N 1; Gajdusek D. C., Alpers M. Genetics studies in relation to Kuru. I. Cultural, historical and demographical background.— AJHG, 1972, v. 24, N 6, pt. 2, p. 14-16.

⁶⁶ О собирателях саго см.: Hoeven J. A. van der. Some demographical data from Netherlands New Guinea.— Documente de medicina geographica et tropica, 1956, v. 8, N 4, p. 303—308; Arsdale P. W. van. Population dynamics among Asmat hunter-gatherers of New Guinea: data, methods, comparisons.— HE, 1978, v. 6, N 4, p. 435—466; Demographic and Biological Studies of the Warao Indians. Los Angeles, 1980. О ранних земледельцах см.: Brown P., Winefield G. Some demographic measures applied to Chimbu census and field data.— Ocea­nia, 1965, v. 35, N 3; Kelly R. C. Demographic pressure and descent group structure in the New Guinea Highlands.— Ibid., 1968, v. 39; Fix A. The de­mography of the Semai Senoi. Ann Arbor, 1977; MacCluer J. W., Neel J. F., Chagnon N. A. Demographic structure of a primitive population: a simulati­on.— AJPhA, 1971, v. 35, N 2; Neel J. V.₁ Weiss К. M. The genetic structure of a tribal population: the Yanomama Indians.— Ibid., 1975, v. 42, N 1. Обобщающие работы: Carr-Saunders A. M. The population problem...; Krzy- wicki L. Primitive society...; Hassan F. A. Population in prehistory...; Козин­цев А. Г. Переход к земледелию..., и др.

⁶⁷ Hassan F. A. The growth and regulation..., p. 314—315; Козинцев А. Г. Пере­ход к земледелию..., с. 32.

⁶⁸ Howell N. Demography..., р. 189—210.

⁶⁹ Bulmer R. Ν. Н.Traditional forms of family limitation in New Guinea.— In: Population Growth and Socio-Economic Change. Canberra, 1971.

⁷⁰ Chagnon N. A. Is reproductive success equal in egalitarian societies? — In: Evolutionary Biology and Human Social Behavior. North Scituate, 1979.

⁷¹ MacCluer J. W., Neel J. V., Chagnon N. A. Demographic structure..., p. 197; Neel J. F., Weiss К. M. The genetic structure..., p. 31*

⁷² Lizot J. Population, resources and warfare among the Yanomami.- Man, 1977, v. 12, N 3—4, p. 504; Chagnon N. A., Flinn M. V., Melancon Th. F. Sex­ratio variation among the Yanomamo Indians.— In: Evolutionary Biology and Human Social Behavior, p. 295 f.

⁷³ Turner II, C. G. Dental anthropological indications of agriculture among the Jomon people of Central Japan.— AJPhA, 1979, v. 51, N 4, p. 622, tab. 3; Schindler D. L., Armelagos G. J., Bumsted M. P. Biocultural adaptation: new directions in Northeastern anthropology.— In: Foundations of Northeast Ar­chaeology. N. Y., 1981.

⁷⁴ Vallois Η. V. Vital statistics...; Acsadi G., Nemeskeri J. History of human life...; Angel L. Paleoecology...; Idem. Early Neolithic skeletons from Catal Huyiik: demography and pathology.— AS, 1971, v. 21, p. 77—96; Pietrusew- sky M. The palaeodemography of a prehistoric Thai population: Non Nok Tha.- AP, 1974, v. 17, N 2, p. 127—138; Алексеев В. ∏.Палео демография...; По­техина И. Д. К вопросу...; Урланис Б. В. Эволюция..., и др.

^7δ Angel L. Paleoecology...

⁷⁶ Lewin R. Anthropology meeting highlands: disease clue to dawn of agricultu­re.— Science, 1981, v. 211, p. 41.

⁷⁷ Weiss К. M. Demographic models..., p. 21—22, tab. 4.

⁷⁸ Harpending H. Regional variation in Kung populations.— In: Kalahari Hunter­gatherers. L., 1976, p. 158—165.

⁷⁹ Левин M. Γ., Чебоксаров Η, H.Хозяйственно-культурные типы и историко­этнографические области.— СЭ, 1955, № 4, с. 4; Чебоксаров Η. Н., Чебокса- рова И. А. Народы..., с. 169.

⁸⁰ Генинг В. Ф. Этнический процесс..., с. 92—93; Чеснов Я. В. О социально- экономических и природных условиях возникновения хозяйственно-культур­ных типов.— СЭ, 1970, № 6, с. 15—26; Андрианов Б. В., Чебоксаров Η. Н. Хозяйственно-культурные типы и проблема их картографирования.— СЭ, 1972, № 2, с. 3—16; Алексеев В. П, Антропогеоценозы — сущность, типоло­гия, динамика.— Природа, 1975, № 7, с. 18—23; Чеснов Я. В. Об этниче­ской специфике хозяйственно-культурных типов.— ЭДРО, с. 109 сл.

⁸¹ Андрианов Б. В. Неоседлое население мира и опыт его картографирова­ния.— В кн.: Проблемы этнической географии и картографии. М., 1978.

⁸² Толстов С. П. Очерки первоначального ислама.— СЭ, 1932, № 2, с. 31.

⁸³ Чебоксаров Η. Н., Чебоксарова И. А. Народы..., с. 170, 174; Андрианов Б. В. Хозяйственно-культурные типы и исторический процесс.— СЭ, 1968, № 2, с. 33; Он же. Земледелие наших предков. М., 1978, с. 18; Андрианов Б. В., Чебоксаров Η. Н. Хозяйственно-культурные типы..., с. 9—10.

⁸⁴ Генинг В. Ф. Этнический процесс..., с. 92, 93; Чеснов Я. В. О социально- экономических и природных условиях..., с. 15—26.

⁸⁵ Арутюнов С. А. Этнические общности..., с. 67, 77, 78.

⁸⁸ Гвоздовер М. Д. Специализация охоты и характер кремневого инвентаря верхнего палеолита.— В кн.: Первобытный человек, его материальная куль­тура и природная среда в плейстоцене и голоцене. М., 1974, с. 48—52.

⁸⁷ Степанов В. П. Природная среда и зональность первобытного хозяйства в эпоху верхнего палеолита на территории СССР.— В кн.: Проблемы общей физической географии и палеогеографии. М., 1976, с. 300—322.

⁸⁸ Гвоздовер М. Д. Специализация охоты..., с. 51—52; Степанов В. П. При­родная среда.... с. 311—320.

⁸⁹ McBurney С. В, М.The cave of Ali Tappeh and the ері-palaeolithic in North- East Iran.— PPS, 1969, v. 34, p. 400.

⁹⁰ Wendorf F. Schild R. The use of ground grain during the Late Paleolithic of. the Lower Nile valley, Egypt.— OAPD, p. 275—282.

⁹¹ Meggitt M. J. Indigenous forms of government among the Australian Aborigi­nes.— Bijdragen tot de taal-, land- en volkenkunde. ^,S-Gravenhage, 1964, deel 120, le Aflevering, p. 165—168; Lawrence R. Aboriginal habitat and eco­nomy. Canberra, 1968.

⁹² Чеснов Я. В. Об этнической специфике..., с. 118—119.

⁹³ Lawrence R. Aboriginal habitat..., р. 41—43, 123—124, 217—218.

⁹⁴ Dixon R. М. W. A grammar of Yidin. Cambridge, 1977, p. 3, 9.

⁹⁵ Григорьев Г. ∏.Начало верхнего палеолита..., с. 145—146.

^9β Hayden В.Research and development in the Stone Age: technological transi­tions among hunter-gatherers.— CA, 1981, v. 22, N 5.

⁹⁷ Левин M. Γ., Чебоксаров H. H.Хозяйственно-культурные типы..., с. 10—11; Чебоксаров Η. Н., Чебоксарова И. А. Народы..., с. 215—221.

⁹⁸ См.: Чеснов Я. В. О теории «культурных областей» в американской этногра­фии.— В кн.: Концепции зарубежной этнологии. М., 1976.

⁹⁹ Clarke D. L. Analytical archaeology, р. 328—362.

¹⁰⁰ Бромлей Ю. В. Этнос и этнография. М., 1973, с. 37.

¹⁰¹ Чебоксаров Η. Н. Проблемы происхождения древних и современных наро­дов.—VII МКАЭН, М., 1964, с. 4, 5.

¹⁰² Токарев С. А. Проблема типов этнических общностей.— ВФ, 1964, № 11, с. 47.

¹⁰³ Кабо В. Р. Первобытная община охотников и собирателей.— ПИ ДО, с. 232, 233; Козлов В. И. Динамика численности..., с. 59; Бахта В. М., Сенюта Т.В.

Локальная группа, семья и узы родства в обществе аборигенов Австралии.— ОСР, с. 73; Бромлей Ю. В. Этнос и этнография, с. 128; Лашук Л. Л. Введе­ние в историческую социологию. М., 1977, вып. 2, с. 37, 38, и др.

¹⁰⁴ Чебоксаров Η. Н. Проблемы происхождения..., с. 6, 7; Он же. Проблемы типологии этнических общностей в трудам советских ученых.— СЭ, 1967, № 4, с. 101; Чебоксаров Η. Н., Чебоксарова И. А. Народы..., с. 70, 71; Ару­тюнов С. А., Чебоксаров Η. Н. Раса, популяция и этнос. М., 1970, с. 10—12; Они же. Передача информации как механизм существования этносоциальных и биологических групп человечества.— PH, 1972. т. 2, с. 23, 24.

^10δГенинг В. Ф. Этнический процесс в первобытности. Свердловск, 1970, с. 59; Чебоксаров Н. И., Чебоксарова И. А. Народы..., с. 23; Чеснов Я. В. Ранние формы этнонимов и этническое самосознание.— В кн.: Этнография имен. М., 1972, с. 10; Кабо В. Р. [Рец. на кн.: Fried М. И.The notion of tribe] — HAA_t 1979, № 2, с. 234; Шнирельман В. А. Протоэтнос охотников и собирателей.— ЭДРО; Он же. О специфике этнической структуры у охотников, собирателей и рыболовов.— PH, 1982, т. 12.

¹⁰⁶ Григорьев Г. П. Начало герхнего палеолита и происхождение Homo sapiens. Л., 1968, с. 146 сл.; Он же. Первобытное общество и его культура в мустье и начале позднего палеолита.— В кн.: Природа и развитие первобытного общества. М., 1969, с. 201 сл.; Рогачев А. И. Значение и роль социальной среды в развитии культуры первобытного общества.— Там же; Любин В. Н. Нижний палеолит.— В кн.: Каменный век на территории СССР. М., 1970; Файнберг Л. А. Возникновение и развитие родового строя.— В кн.: Перво­бытное общество. М., 1975, с. 154, 155; Алексеев В. П. О самом раннем этапе расообразования и этногенеза.— ЭДРО, с. 38; Арутюнов С. А. Этнические общности..., с. 62—64.

¹⁰⁷ Об этом см., например: Формозов А. А. Проблемы этнокультурной истории каменного века на территории Европейской части СССР. М., 1977, с. 26 сл.

¹⁰⁸ Арутюнов С. А., Чебоксаров Η. Н. Раса, популяции..., с. 12; Бромлей Ю. В. К характеристике понятия «этнос».— PH, 1971, т. 1, с. 25, 26; Алексеев В. П. О самом раннем этапе..., с. 37, 41; Арутюнов С. А. Этнические общности..., с. 64; Y engoyan A. A. Demographic and ecological..., р. 188; Williams В. J. A model..., р. 105—106; Birdsell J. В.Ecological influences..., p. 135—136; Howell N. Demography..., p. 356—357.

¹⁰⁹ Генинг В. Φ.Этнический процесс..., с. 43—55; Wobst Η. М.Locational, rela­tionships..., р. 51—54.

¹¹⁰ Шнирельман В. А. Протоэтнос...; Он же. О специфике...

¹¹¹ Арутюнов С. А. Этнические общности..., с. 62 сл.; ср.: Формозов А. А. О вре­мени и исторических условиях сложения племенной организации.— СА, 1957, № 1.

¹¹² Ср.: Григорьев Г. П. Верхний палеолит.— В кн. Каменный век на террито­рии СССР. М., 1970, с. 44; Он же. Восстановление общественного строя па­леолитических охотников и собирателей.— ОСР; Он же. К методике установ­ления локальных различий в палеолите.— УСА; Ранов В. А. О некоторых вопросах, связанных с выделением локальных вариантов (фаций) в эпоху палеолита.— Там же; Любин В. П. О проявлении локальных различий в нижнем палеолите.— Там же; Формозов А. А. Развитие локальных вариан­тов и спорные проблемы этнокультурной истории.— Там же, с. 26—39; Борисковский П. И. Древнейшее прошлое человечества. Л., 1979, с. 89—92; Clarke D. Analytical archaeology. L., 1978.

¹¹³ Шнирельман В. А. Протоэтнос...; Он же. О специфике...; Он же. Этнокуль­турные контакты и переход к производящему хозяйству.— СЭ, 1982, № 2; Hill J. Language contact systems and human adaptation.— JAR, 1976, v. 34, N 1, p. 1—19; Merlan F. Land, language and social identity in Aboriginal Australia.— Mankind, 1981, v. 13, N 2.

¹¹⁴ Kolig E. From tribesman to citizen? Change and continuity in social identities among South Kimberley Aborigines.— In: Aborigines and Change: Australia in the '70s. Canberra, 1977, p. 39—42.

^llδЗолотарев А. М. Родовой строй и первобытная мифология. М., 1964, с. 64; см. также: Токарев С. А. Проблема типов..., с. 47—48; Крюков М. В. Эво­люция этнического самосознания и проблема этногенеза.— PH, 1976, т. 6, с. 59, и др.

¹¹⁶ Бромлей Ю. В. Этнос и этнография, с. 129—136.

¹¹⁷ Yengoy an A. A. Demographic factors..., р. 82—83.

¹¹⁸ Герценберг Л. Г. К вопросу о языковом ландшафте в древнейшую эпоху.— ОСР, с. 51.

¹¹⁹ Эдельман Д. И. К субстратному наследию центральноазиатского языкового союза.— ВЯ, 1980, № 5; Benedict Р. К.Sino-Tibetan. A conspectus. Cambrid­ge, 1972.

¹²⁰ Сравнительно-историческое изучение языков разных семей. Современное состояние и проблемы. М., 1981; Сравнительно-историческое изучение язы­ков разных семей. Задачи и перспективы. М., 1982; Теоретические основы классификации языков мира. М., 1980—1982, ч. 1—2, и др.

¹²¹ Dixon R. М. W. The languages of Australia. Cambridge, 1980.

¹²² Ibid., p. 36.

¹²³ Шнирельман В. А. Протоэтнос..., с. 88—91; The Languages of Native Ame­rica: Historical and Comparative Assessement. Austin; London, 1979.

¹²⁴ Wurm S. A.₁ McElhanon K. Papuan language classification problems.— Γη: New Guinea Area Languages and Language Study. Canberra, 1977, v. 1, p. 145—147.

^12δШнирельман В. А. Этнокультурные контакты...; Он же. Инновации и куль­турная преемственность.— НАА, 1982, № 5.

¹²⁶ Иллич-Свитыч В. М. Опыт сравнения ностратических языков.— В кн.:

Славянское языкознание. Доклады сов. делегации на VII международном съезде слайистов. М., 1968, с. 407—426; Он же. Опыт сравнения нострати­ческих языков. М., 1971—1976, т. 1—2; Долгопольский А. Б. Гипотеза древ­нейшего родства языковых семей Северной Евразии с вероятностной точки зрения.— ВЯ, 1964, № 2; Ностратические языки и ностратическое языкозна­ние. Тезисы докладов конференции. М., 1977; Палмайтис Л. Праязык — генетическая или контактная общность? — ВЯ, 1978, № 1; Он же. Место уралпстики в разрешении бореальной гипотезы. Вопрос эргатива.— Уч. зап. Тартуского ун-та, Тарту, 1978, вып. 455; Проблемы изучения ностратиче- ской макросемьи языков.— В кн.: Лингвистическая реконструкция и древ­нейшая история Востока. М., 1984, ч. 5. /

¹²⁷ Gregersen Е. A. Kongo-Saharan.— Journal of African Languagies, 1972, v. И, pt. 1; Olderogge D. Migrations et differenciations ethniques et linguistiques.- In: Histoire general de l'Afrique. P., 1980, t. 1, p. 317.

¹²⁸ Benedict P. K. Thai, Kadai and Indonesian: a new alignment in Southeast Asia.— AA, 1942, v. 44, N 4, pt 1; Idem. Sino-Tibetan...; Idem. Austro-Thai. Language and culture. New Haven, 1975; Пейрос И. И. Древняя Восточная и Юго-Восточная Азия: сравнительно-исторические данные и их интерпре­тация,— В кн.: Лингвистическая реконструкция..., ч. 4.

¹²⁹ Старостин С. А. Гипотеза о генетических связях синотибетских языков с енисейскими и северокавказскими языками.— В кн.: Лингвистическая реконструкция..., ч. 4.

¹³⁰ Wurm S. A. The emerging linguistic picture and linguistic prehistory of the Southwestern Pacific.— In: Approaches to Languages. The Hague; Paris, 1978, p. 204—208; Dixon R. M. W. The languages of Australia, p. 19, 227, 228.

¹³¹ Matteson E. Toward Proto Amerindian.— In: Comparative Studies in Amerin­dian Languages. The Hague, 1972, p. 21—89. Критику см., например: Key M. В.The grouping of South American Indian languages. Tubingen, 1979, p. 112-113.

¹³² Service E. B. Primitive social organization: an evolutionary perspective. N. Y., 1971; Sahlins M. D. Tribesmen. Englewood Cliffs, 1968.

¹³³ Арутюнов С. А. Этнические общности... с. 73—74.

¹³⁴ Read К. E. Cultures of the Central Highlands, New Guinea.— SJA, 1954, v. 10, № 1; Бутинов H. А. Происхождение и этнический состав коренного

населения Новой Гвинеи.— В кн.: Проблемы истории и этнографии наро­дов Австралии, Новой Гвинеи и Гавайских островов. М.; Л., 1962; Он же. Папуасы Новой Гвинеи. М., 1968; Шнирельман В. А. Проблема доклассового и раннеклассового этноса в зарубежной этнографии.— ЭДРО.

Colson Е.Social organization of the Gwembe Tonga. Manchester, 1967, p. 13— 14.

Goody J. R. The social organization of the LoH^ziili. L., 1956, p. 17—19. Demographic and Biological Studies of the B^zarao Indians.

Об этнической стратификации см.: Shibutani T., Kwan К, М.Ethnic strati­fication. N. Y., 1965.

Ср.: Порхомовский В. Я.'Проблемы генетической классификации языков Африки.— В кн.: Теоретические основы классификации языков мира. Проб­лемы родства. М., 1982; Милитарев А. Ю. Современное сравнительно-истори­ческое афразийское языкознание: что оно может дать исторической науке? — В кн.: Лингвистическая реконструкция..., ч. 3; Diakonoff I. М.Early Se­mites in Asia.— Altorientalische Forschungen. В., 1981, Bd VIII; An Archaeo­logical and Linguistic Reconstruction of African History. Berkeley, 1982.

Чеснов Я. В. Деместикация риса и происхождение народов Восточной и Юго- Восточной Азии.— IX МКАЭН. Доклады сов. делегации. М., 1973; Яхон­тов С. Е. Языки Восточной и Юго-Восточной Азии в IV—I тысячелетиях до н. э.— РЭИНВА.

Wurm S. A. The emerging linguistic picture..., p. 195—202.

Ibid., p. 211—218.

Key M. R. The grouping...; The Languages of Native America...

Sorensen A. P. Multilingualism in the Northwest Amazon.— AA, 1967, v. 69, N 6, p. 670.

Dutton T. Language and trade in Central and South-East Papua.— Mankind, 1978, v. 11, N 3, p. 343, 344.

Ibid., p. 347-350.