Традиционная Япония и ее место в системе Китайско-Дальневосточного цивилизационного мира

Среди традиционных обществ Востока японская социо­культурная система привлекает особое внимание в силу разного рода причин, среди которых в первую очередь следует назвать две.

Во-первых, и это общеизвестно, именно Япония, не отказываясь от своих богатых традиций, смогла удач­но адаптировать передовые технологические, экономи­ческие и социально-политические достижения Запада, органически вписать их в свой культур-цивилизацион­ный контекст.

Во-вторых, цивилизационное положение средневе­ковой Японии по отношению к Китаю во многом подоб­но аналогичному положению Киевской Руси по отно­шению к Византии, так что, к примеру, А. Дж. Тойнби колебался, считать ли Русь и Японию самостоятельны­ми цивилизациями или частями Восточнохристианской и Китайско-Дальневосточной («Синической»). В его окончательной схеме Япония, Корея и Вьетнам назва­ны цивилизациями-спутниками по отношению к Си­нической, производными от ее основополагающих

принципов.

Однако рассмотрение историко-культурного мате­риала вынуждает констатировать гораздо большую (хо­

тя и в общем китайско-восточноазиатском контексте) самостоятельность и оригинальность Японии по отношению к Китаю, чем Кореи или Вьетнама.

В жизни Японии всегда, хотя и по-разному в разное время, огромную роль играла наследственная аристократия, которую, в отличие от других го­сударств региона, не смогло вытеснить или даже блокировать служилое чи­новничество конфуцианского образца. При всем значении воспринятых ки­тайско-корейских норм, основой социального продвижения была не конфу­цианская система государственных экзаменов, а аристократизм, часто допол­нявшийся личной воинской доблестью и следованием определявшему последнюю кодексу чести.

Аристократизм, воинский дух, наследственное землевладение с власт­ными правами держателей земли по отношению к крестьянам, феодальная политическая система и многое другое принципиально отличают традици­онное японское общество от социокультурной системы китайско-корейс­ко-вьетнамского образца, делая его, вместе с тем, сопоставимым с общест­вом средневековой Европы.

Индивидуальное начало здесь проявляется явственно и своевольно. Оно в достаточной степени самостоятельно и по отношению к государству (в от­личие от Китая), и относительно системы сословной сегрегации (в отличие от Индии), при том, что последняя в жизни Японии играла куда большую роль, чем в Китае, Корее или Вьетнаме. Сказанное, понятно, в первую оче­редь относится к аристократии и воинскому сословию, однако со времен позднего средневековья тенденции индивидуализации и приватизации жиз­ненных проявлений явственно прослеживаются и в городской среде.

В это время во вполне бесправном состоянии оставалось главным обра­зом крестьянство, однако при бесконечных феодальных войнах отдельные выходцы из его среды могли благодаря личной воинской доблести выдвину­ться в средний общественный слой. В отличие от Индии, определенная со­циальная мобильность здесь имела место, однако средством для нее стано­вились преимущественно не «умеренность и аккуратность» образованного чиновника-конфуцианца, как в Китае или Корее, а индивидуальные воле­вые качества — мужество, решительность и преданность князю.

В таком контексте и сложились национальные японские формы буддиз­ма, органически сочетавшегося с национальным религиозно-мифологичес­ким комплексом синтоизма, с одной стороны, и воспринятыми с континен­та основами конфуцианско-даосской образованности — с другой¹.

Следующей характерной чертой традиционной Японии, выразительно отличающей ее от ближайших конфуцианско-буддийских государств и, пре­жде всего, Китая, является чрезвычайно высокий (по азиатским меркам) ди­намизм социальных трансформаций. Если Китай нашел свою формулу об­щественного бытия в начале последней четверти I тыс. до н.э., так что по своим базовым принципам последняя китайская империя Цин мало отлича­лась от существовавшей за тысячу лет до нее Тан или даже предшествовав­шей ей на два тысячелетия Хань, то японская история в каждые два-три сто­летия открывала новые социокультурные формы, очень часто связанные с творческим освоением континентальных традиций, а после революции Мейдзи 1868 г. — и западных образцов.

Постоянная (за исключением эксперимента с искусственной самоизо­ляцией страны в XVII — сер. XIX вв.) установка на восприятие и адаптацию к своим условиям и традициям достижений соседей, живой интерес к чужо­му, умение находить гармоническое сочетание заимствованного и получен­ного от предков выразительно отличает Японию от традиционного Китая, тысячелетиями жившего в убежденности в своем превосходстве над всем миром и заимствовавшим извне один лишь махаянистский буд дизм (да и то только в то время, когда вся его система переживала глубочайший кризис, а весь север страны — основной регион его цивилизации — оказался в руках кочевников). Способность к заимствованию передовых достижений соседей выразительно отличает традиционную Японию и от Индии, веками игнори­ровавшей хорошо известные ей западноазиатские образцы.

Нельзя сказать, что Япония в своей способности к восприятию соседних цивилизационных влияний была чем-то уникальным. Синтез заимствован­ных и местных социокультурных форм является типичным в истории об­ществ, переходящих на стадию цивилизации на периферии и при том или ином воздействии со стороны более развитых соседей. Примерами могут служить не только азиатские культуры, такие как тибетская или яванская, но и многие раннесредневековые общества Европы (Русь, Скандинавские стра­ны) или Тропической Африки (средневековые империи Западного Судана).

Однако в этих случаях, как правило, наблюдается либо застывание, око­стенение, наступающее после достигнутого синтеза (Корея и Вьетнам, Бир­

ма и Тибет, или, скажем, Эфиопия и мусульманские державы Судана), или же, что встречается гораздо реже, периодическая замена доминирующих культурных форм (свидетельствующая о том, что ни одна из них не пустила глубоко корни), как, например, на Яве, где, по словам Г. С. Померанца, буд­дизм, шиваизм и ислам сменяли друг друга как театральные декорации^[57]. В Японии же удавалось на каждом этапе действительно достигать синтеза тра­диционного и заимствованного, так что новая синтетическая форма культу­ры становилась для народа органически своей, в то же время способной в своем последующем движении вступить в новый синтез с заимствованными достижениями иного рода.

В отличие от яванской системы, легко отказывавшейся от прошлого и тем самым теряющей внутренний стержень саморазвития (предполагающий устойчивый стержень преемственности и самоидентичности), Япония вос­принимала новое и чуждое путем его синтеза со своим традиционным, не отказываясь, более того — оберегая и лелея духовное наследие предков. Та­ким образом, традиционное периодически обновлялось, при том, что уста­новка на самообновление через заимствование и последующую адаптацию воспринятого сама становилась неотъемлемой частью национальной тради­ции. Открытость (кроме отмеченных времен позднего сёгуната) сочеталась с устойчивой самоидентичностью, что, в значительной степени, и определило феномен «японского чуда».

Многие тысячелетия ранней истории Японии проходили в относитель­ной изоляции ее обитателей (оставшихся на островах после поднятия уровня мирового океана и затопления перешейков, соединявших их с континентом, в конце ледникового периода). Древнейшим этническим пластом здесь вы­ступает протоайнский массив, близкий в антропологическом отношении к населению ряда районов Юго-Восточной Азии и особенно — Полинезии, но имевший свой особый язык. С предками современных айнов, ныне сохраня­ющихся лишь на севере Японии, связывают яркую неолитическую рыболов- ческо-охотничье-собирательскую культуру дзёмон, существовавшую с нача­ла VIII тыс.

Вплоть до своего заключительного этапа культура дзёмон не знала эле­ментов производящего хозяйства, чем разительно отличалась от практичес­ки всего Старого и, в значительной мере, Нового Света. Отсутствие земледе­лия и животноводства компенсировалось использованием большого разно­образия естественных пищевых ресурсов морских побережий, рек и озер, лесов, гор, долин и пр., что тысячелетиями ориентировало людей на береж­ное и эмоционально насыщенное отношение к природной среде.

Рыболовческо-охотничье-собирательский комплекс (господствовавший здесь еще в то время, когда в Греции жили Платон и Аристотель, а Китай выходил на рубежи создания централизованно-бюрократической империи) обеспечивал весьма скромный образ жизни и быта людей. Однако уже тогда население островов изготовляло изысканную в художественном отношении керамику и своеобразные культовые статуэтки. На этом этапе также фикси­руются отдельные внешние импульсы, доходившие до Японии со стороны культур островного мира Юго-Восточной Азии. Однако принципиально об­лик хозяйства и культуры коренных обитателей Японии такого рода спора­дические контакты не меняли.

Ситуация начала принципиально изменяться на рубеже IV—III вв. до н.э., когда на острова Южной Японии с Корейского полуострова нескольки­ми волнами переселяются рисоводческие, знакомые с металлургией бронзы протояпонские племена — носители культуры яёй. Южная Япония в хозяйст­венно-культурном плане образует с Южной Кореей один ареал, причем мест­ное население островов частично ассимилируется пришельцами, частично же начинает перенимать их достижения^[59]. Основой общественной организа­ции были разветвленные и иерархически соподчиненные в пределах неболь­ших территориальных объединений родовые группы, о которых с I в. до н.э. появляются первые упоминания в китайских источниках.

Новые качественные изменения в жизни Японии произошли во втор, пол. III в. и были опять-таки связаны с мощной волной мигрантов со сторо­ны Кореи.

Ввиду неурядиц в Северном Китае и Корее после падения династии Хань, отсюда на острова устремляется поток переселенцев, в частности ре­месленников и лиц иных, дефицитных в Японии того времени профессий. А борьба между самими южнояпонскими, постепенно распространявшими свое влияние на север, княжествами вела к усилению государства Ямато в центральной части о. Хонсю, правители которого возводили свое происхож­дение к солнечной богине Аматэрасу.

Ямато распространяет свою власть на соседей, однако у них в полной мере сохраняется принцип иерархической клановой организации^[60]. Оно имело типичную раннегосударственную структуру во главе с правителем, которого окружала родовая знать, занимавшая ключевые должности и управ­лявшая округами. Основную массу населения составляли платившие в казну ренту-налог крестьяне. Кроме них имелись более жестко зависимые от госу­

дарства или аристократических домов иноплеменники-бэ, часто — ремес­ленники, выходцы с материка и их потомки, и небольшая прослойка рабов, преимущественно иноэтничного происхождения^[61].

В пределах государства Ямато в течение IV—VI вв. начинает осуществ­ляться всеобъемлющий синтез первоначальной синтоистской народной культуры с принесенными на острова китайско-корейскими переселенцами основами конфуцианско-даосского комплекса, к которым несколько позд­нее присоединяется и махаянистский буддизм. При дворе распространяется китайское иероглифическое письмо, императоры назначают воспитателями своих детей выходцев с континента, в высших кругах становится престиж­ным следование китайским образцам, обычаям и модам. Молодых людей начинают направлять для обучения в корейские государства и даже в Китай. В стране разворачивается буддийское монастырско-храмовое строительство с ориентацией на континентальные образцы. В области изобразительного искусства японцы осваивают китайско-корейские навыки, знакомясь с ки­тайскими переводами буддийской литературы.

Распространение континентальных достижений и традиций в полити­ческой сфере ознаменовалось общественными реформами первой полови­ны VII в. На первом их этапе в 604 г. был введен 12-ступенный табель о ран­гах и принят «Закон из 17 статей», в котором были сформулированы осно­ванные на конфуцианстве и буддизме принципы управления, в том числе принцип высшего суверенитета правителя и строгого подчинения младших старшим.

Начавшаяся государственная реформа вызвала противодействие старой аристократии, объединившейся в борьбе с централизаторским курсом вок­руг дома Cora. Однако двор, широко приглашая специалистов из Кореи и Китая, добился победы и в 645 г., в ходе «реформ Тайка» провел решитель­ную реорганизацию всей системы управления государством по китайскому образцу. Последующие указы закрепили эти преобразования.

В результате сложилась своеобразная общественная система, основываю­щаяся на конфуцианских принципах, но сохраняющая и собственно япон­ские черты. Знать признала себя слугами императора (принявшего по китай­скому образцу титул «сына Неба») и смирилась с тем, что доходы она получает не от своих земель, а из государственной казны. Земля была провозглашена государственной собственностью и управление стало осуществляться через чиновничье-бюрократический аппарат. Однако наследственная аристокра­тия сохранилась как занимающая высшие должности социальная группа, при том, что служащие получали должностные бенефиции, закладывавшие основу феодализации страны в последующие столетия^[62].

Япония была реорганизована по китайскому образцу, однако аристо­кратия в достаточной мере сохранила свои позиции. Аналогичным образом и в культуре восприятие конфуцианства и буддизма проходило не через отрицание древнего синтоизма («пути духов»), а через синтез с этим учени­ем, во многом обогащенным за счет китайского даосизма.

При мирном и добровольном, не навязываемом с континента, заимст­вовании китайско-корейского опыта Япония сохраняла собственную тради­цию. Носительницей последней выступала, прежде всего, старая аристократия, чьи привилегированные позиции во многом и определялись традиционным мировоззрением. В результате вокруг императора не сложилось мощного са­модовлеющего чиновничьего аппарата конфуцианского образца, воспроизво­дящегося на основании системы экзаменов, в отличие от того, что мы видим в традиционных Китае, Корее и Вьетнаме.

Реальная власть сохранялась в руках аристократических домов, боров­шихся за влияние на императора и власть в стране в сущности так же, как и до «реформ Тайки», только несколько иными методами. Это происходило на фоне быстрой феодализации региональной администрации, главы которой становились наследственными правителями областей, оставляли при себе значительную часть налоговых поступлений и формировали вокруг себя от­ряды служилых воинов-самураев, ставших с XI — XII вв. основой власти крупных, уже практически независимых от двора феодальных владетелей. Как отмечает Л. С. Васильев, в отличие от Китая и почти всех других стран Востока, в Японии власть имущие и почти вся система администрации опи­ралась не на чиновничье-бюрократическую или воинскую прослойку, нахо­дящуюся на службе у государства, а на состоящих на службе у знатных домов рыцарей-самураев, преданных своим господам^[63].

Последующий режим сёгуната, в его децентрализовано-феодальной форме с конца XII — до конца XVI вв. или в виде централизовано-полуфео- дальной системы диктаторского типа с рубежа XVI—XVII вв. до революции Мейдзи 1868 г., лишь варьировал возможности, заложенные в такой общест­венно-политической системе, когда глубоко почитаемый всеми император, символ государственно-национального единства страны, практически не участвует в управлении, а реальной властью обладает представитель побеж­давшего в междоусобной борьбе и устанавливавшего на некоторый срок на­следственное правление аристократического дома (Минамото, Ходзе, Аси- кага, Токугава), опиравшегося на своих самураев.

При этом в пределах общей формулы режима сёгуната наблюдается до­статочно высокий динамизм внутренних трансформаций. Как отмечал Н.И. Конрад, эволюция «дворянской империи» сёгунов демонстрирует пе­реход от военной диктатуры дома Минамото (конец XII — начало XIII вв.) через «демократическую тиранию» рода Ходзе (XIII — начало XIV вв.) к сос­ловной империи дома Асикага (сер. XIV — конец XV вв., при номинальном сохранении сёгуната Асикага до сер. XVI в.). К началу XVI в. страна развали­вается на самостоятельные враждующие княжества, взаимопоглощение ко­

торых приводит в поел. четв. XVI в. к новому объединению страны на основе «демократического абсолютизма» Нобунаги и Хидэеси, на смену которому приходит режим «феодальной империи» дома Токугавы (нач. XVII — сер. XIX вв.).

При этом, как писал названный исследователь, на каждом из этапов ис­тории Японии кроме господствующей социальной силы следует искать и «сопутствующее влияние» восходящего сословия (при господстве родовой аристократии — дворян-самураев, при диктатуре опиравшихся на самураев сёгунов — средних и зажиточных городских слоев и пр.). Существенным яв­ляется и специфическая форма взаимодействия на протяжении всей исто­рии Страны восходящего солнца светской и духовной власти, при том, что наследственная монархия выполняла более сакральные, нежели админист­ративно-политические функции^[64].

Иными словами, власть в Японии никогда не была жестко монополизи­рована какой-либо одной общественной силой. В раннем периоде государ­ственности родовую аристократию уравновешивало служилое чиновничество китайско-конфуцианского образца. Позднее выдвигаются самураи, оттесня­ющие старую аристократию и устанавливающие режим сёгунов, но их влия­ние ограничивается усиливающимся буддийским монашеством и городским людом, тогда как альтернативой сёгуну остается фигура боготворимого, ни­чем не запятнанного императора-микадо. Ничего подобного нигде более в Азии мы не видим, однако такого рода динамические взаимоотношения ме­жду сословиями, а также светскими и духовными властями, кое в чем напо­минают средневековую Европу. Поэтому и не удивительно, что в условиях кризиса 60-х гг. XIX в. император, как альтернативная и сакрально лигити- мизированная фигура, и его окружение принимают сторону горожан и части аристократии в их борьбе с самурайско-чиновничьей диктатурой сёгуната Токугавы. Победа оппозиционных к сёгуну сил в 1868 г. открыла перед Япо­нией новые горизонты.

Таким образом, в жизни дореформенной Японии (точнее — до устано­вления диктатуры сёгуната Токугавы и закрытия страны от иностранцев в начале XVII в.) мы находим не только оптимальную формулу сочетания традиционализма с открытостью к восприятию чужого опыта (при после­дующем органическом синтезе своего и заимствованного), но и высокий уровень социально-политического динамизма. Последний был связан с конкуренцией и борьбой различных социальных групп, находящих ту или иную форму компромисса в борьбе за власть и контроль над ресурсами и богатством.

В отличие от Китая, Кореи и Вьетнама, в Японии сословно-корпоратив­ный принцип всегда доминировал над чиновничье-бюрократическим, одна­ко, в противоположность Индии, сословия не застывали в иерархической незыблемости, а формировались, развивались и соперничали в обществен­но-политической жизни. В течение почти всего ныне истекшего тысячеле­тия даже высшая власть была построена по дуальному принципу.

Сёгуны не только фактически держали в своих руках бразды правле­ния, но в глазах народа реально несли ответственность за происходящее, часто выступая объектом локализации отрицательных эмоций общества. Сакрализованная же фигура императора-микадо, который реально ни за что не отвечал, неизменно воплощала в себе высшие, божественные, по­зитивные принципы, что, как показали события перв. пол. VII в. и втор, пол. XIX в., способствовало проведению глубоких системных социокуль­турных преобразований, в целесообразности которых был убежден двор, но которые во многом шли вразрез с текущими интересами властвующих корпораций.

Как видим, при всей своей причастности к Китайско-Восточноазиат­скому макроцивилизационному миру Япония с самого начала занимала в нем особое место. После Вьетнама и Кореи и она вошла в зону преобладающего китайского влияния, однако, в отличие от них, воспринимала его доброволь­но, постепенно, «дозированно», синтезируя заимствованное со своим собст­венным, традиционным. В этом она подобна из древних обществ — Хеттс- кому царству, а из средневековых — Киевской Руси или государствам Север­ной Европы, которые также воспринимали основы Восточнохристианской и Западнохристианской цивилизаций «добровольно», хотя и с более резким отказом от многих из своих прежних, «языческих», традиций.