ПАМЯТЬ И ИСТИНА

То, что науке свойственно развиваться - общеизвестно, но как она раз­вивается, ясно далеко не всем. Обыватель, без профессиональной под­готовки, полагает, что основой знания является его личная память: чем больше он запомнил, тем он ученее.

Но это еще не самая большая беда. Наблюдатель всегда видит ре­альные вещи - феномены, но не соотношения между ними; он на­блюдает элементы систем, а не системные связи, которые, как извест­но, составляют основу любого феномена, особенно при быстром его изменении. Так, мы считаем горы вечными, потому что геологиче­ские процессы относительно человеческой жизни идут медленно, а жизнь насекомых - эфемерной, но в обоих случаях мы не правы. Лю­бая системная целостность развивается во времени, и нет ничего не­изменного, хотя личная память фиксирует только моменты, создавая аберрацию их стабильности. А это создает заведомую ошибку. Значит, только помнить мало. Надо еще думать!

Но бывает хуже: запоминается не сам факт, а свое ошибочное вос­приятие. Иными словами: не то, что было, а то, что показалось. И нет

способов проверки, кроме одного: приемов исторической критики. А это скорее антипамять, однако она дает неплохие результаты, помогая отделить достоверную информацию от сомнительной и заведомо ложной. В древности искусством проверки не обладали; аутентичный текст принимали на веру. Так и родились мифы об Атлантиде, Шам­бале, амазонках, морских змеях и, как ни странно, о народах нашей страны.

Беды, порожденные мифами, т. е. предвзятыми мнениями и пере­ходящими ошибками, неисчислимы. Одна из главных заслуг Науки в ее способности вскрывать застарелые предубеждения, никогда не до­казанные и как будто не требующие доказательств. Это значит, что Наука уничтожает ошибки Памяти, а когда она не в силах это осуще­ствить, то торжествует Ложь и течет кровь. Каждого русского челове­ка, знакомого с историей международных отношений за последние триста лет, неизменно приводило в изумление то отношение к Рос­сии, которое в странах Западной Европы считалось вполне естествен­ным и даже единственно возможным: недоброжелательное и не­сколько пренебрежительное. Ведь даже в Париже в школе восточных языков фигурировал русский, и выражение «поскреби русского и найдешь татарина» было как бы не требующим доказательств. А отно­шение к «татарам», под которыми подразумевались все кочевники Великой степи, было почему-то отрицательным. Их не то чтобы не уважали, но ставили ниже китайцев, индусов и арабов, не задаваясь даже вопросом: а за что им такая немилость? И это отношение рас­пространялось на русских, причем очень давно: со времен Ивана Грозного и Алексея Михайловича.

Конечно, такое настроение ведущих социальных слоев Западной Европы было несправедливым, научно не обоснованным и попросту предвзятым, но сам этот факт был в аспекте мировой политики от­нюдь не безразличен. Давление общественного мнения на решения правительств всегда имеет значение, даже если это «мнение» глубоко ошибочно. Еще Пушкин посвятил два стихотворения опровержению той странной антипатии, которую проявили «клеветники России» в 1830 г. во время польского восстания. Но ведь и до этого, при освобо­ждении Украины в 1648 г. или во время Ливонской войны XVI в., бы­ло то же самое. Очевидно, это не случайно. У такого стойкого заблуж­дения должны быть глубокие причины.

Однако поиск корней «черной легенды» о неполноценности рус­ских и «татар» увел бы нас далеко в сторону от главного сюжета наше­го исследования.

сливавшихся для них в нечто целое, хотя раздробленное и неосязае­мое. Иными словами, категория «суперэтнос» была для средневеко­вого наблюдателя не абстракцией, а очевидностью. Следует добавить, чтобы не погрешить против истины, что и в мусульманских странах родство тюрок и славян представлялось не требующим доказательств. Так считал, в частности, и величайший историко-географ из Туниса — автор первой этнологической концепции Ибн Хальдун¹. А раз так, то естественно задаться вопросом: что же сближало степных и оседлых предков нашей страны еще задолго до добровольного вхождения «под власть белого царя» калмыков и казахов и что делало для них одина­ково чуждыми «Поднебесную» и католическую Европу - цивилизо­ванный мир. Может быть, эта близость - продукт воображения ино­земцев, а может быть, закономерная и устойчивая взаимная симпатия двух суперэтносов? Без этнологии, видимо, не обойтись.

ДРУЗЬЯ И НЕДРУГИ ВЕЛИКОЙ СТЕПИ

Суперэтнос, условно названный нами «хуннским», включал не толь­ко хуннов, сяньбийцев, табгачей, тюркютов и уйгуров, но и многие соседние этносы иного происхождения и разнообразных культур. Мозаичность этнического состава отнюдь не препятствовала сущест­вованию целостности, противопоставлявшей себя иным суперэтно­сам: Китаю древнему (IX в. до н.э. -V в. н.э.) и Китаю раннесредневе­ковому империи Тан (618-907), Ирану с Тураном (250 г. до н. э.- 651 г. н. э.), Халифату, то есть арабо-персидскому суперэтносу, Византии (греко-славянской) и Западной романо-германской Европе; особня­ком стоял Тибет, который в сочетании с Тангутом и Непалом тоже следует рассматривать как самостоятельный суперэтнос, а не перифе­рию Китая или Индии. Все эти суперэтнические целостности взаимо­действовали с циркумкаспийской Евразией (Великой степью), но по- разному, что весьма влияло на характер культуры и вариации этноге­неза как степных, так и окрестных суперэтносов.

Устье Амударьи.

Аму выносит песок, ил, удобрения в море. Одна из самых красивых дельт.

При устье реки — ямы сточных вод.

С каждым годом вынос реки все меньше.

Комплиментарность - вот та база, на которой не просто проходят, но осуществляются судьбы взаимодействующих этносов и суперэтносов, а иногда и отдельных персон. Уточним сие понятие.

Положительная комплиментарность - это безотчетная симпатия, без попыток перестроить структуру партнера; это принятие его таким, каков он есть. В этом варианте возможны симбиозы и инкорпорации. Отрицательная - это безотчетная антипатия, с попытками перестро­ить структуру объекта либо уничтожить ее; это нетерпимость. При этом варианте возможны химеры, а в экстремальных коллизиях - ге­ноцид. Нейтральная - это терпимость, вызываемая равнодушием: ну и пусть его, была бы только польза, или хотя бы не было вреда. В этом случае чаще всего идет либо потребительское отношение к соседу, ли­бо игнорирование его. Этот вариант характерен для низких уровней пассионарного напряжения.

Древние китайцы относились к хуннам с нескрываемой враждеб­ностью. Это особенно четко проявилось в IV в., когда хунны, тесни­мые засухой, поселились в Ордосе и Шаньси, на заброшенных земле­дельцами иссушенных полях. Китайцы так издевались над степняка­ми, что довели их до восстания. Так же китайцы относились к тибет­цам и сяньбийцам; не щадили они и метисов, но поскольку тех было много, то они уцелели около развалин Великой стены, на границе степного и китайского суперэтносов².

Пассионарный толчок VI в. обострил эту неприязнь, превратив ее во вражду. Обновленные китайцы династий Бэй Ци и Суй истребляли

последних потомков степняков, а те подняли на щит династию Тан и сохранили старое племенное название - табгачи, хотя говорить стали по-китайски³.

Империя Тан по идее, но не по фазе этногенеза, аналогична цар­ству Александра Македонского.

Но традиции пережили людей. Эстафету «Третьей силы», равно чуждой и Китаю, и Степи, подхватили на востоке кидани, а на запа­де, точнее в Ордосе, - тангуты. Те и другие многократно громили Ки­тай и жестоко сражались на севере: кидани - с цзубу (татарами), тан­гуты - с уйгурами, «так, что кровь текла, как журчащий поток».

Однако, когда пассионарный толчок XII в. вознес монголов над Азией, покоренные тангуты, кидани и чжурчжэни остались живыми подданными монгольских ханов, а уйгуры и тибетцы получили при­вилегии и разбогатели. Когда же победили китайцы династии Мин, тангутов не стало, а западные монголы - ойраты - еле отбились в XV-XVI веках.

Нет, нельзя считать китайцев злодеями! Они считали свою исто­рическую миссию цивилизаторской, принимая в свой суперэтнос тех, кто был согласен превратиться в китайца. Но в случае упорства комп- лиментарность становилась отрицательной. Тюркам и монголам при­ходилось выбирать между потерей жизни и утратой души.

Иранская группа этносов: персы, парфяне, хиониты, аланы, эфта- литы - все они постоянно воевали с хуннами и тюркютами, что, ра­зумеется, их не располагало друг к другу. Исключение составляли вра­ги сарматов - скифы, у которых хунны заимствовали знаменитый «звериный стиль» - изображение хищных зверей на охоте за травояд­ными, что наглядно показано открытиями П. К. Козлова и С. И. Ру­денко. Но, увы, детали истории столь древнего периода неизвестны.

В VI в. союзниками и искренними друзьями тюркютов стали хаза­ры, но падение Западного Тюркского каганата и переворот в Хазарии не позволили хазарам реализовать благоприятную ситуацию - победу над персами и хионитами, благодаря чему и те и другие успели опра­виться.

И тем не менее влияние персидской культуры на Великую степь имело место. Зороастризм - религия не прозелитическая, она только для благородных персов и парфян. Но манихейство, гонимое в Ира­не, Римской и Китайской империях и в раннехристианских общинах, нашло приют у кочевых уйгуров и оставило следы на Алтае и в Забай­калье. Высшее божество сохранило свое имя - Хормузда (отнюдь не Ахурамазда), что в сочетании с другими деталями указывает на конге­ниальность древних иранцев и древних тюрок. Победа арабов-му­сульман сменила цвет времени, но до XI в. иранские этносы: дейле- миты, саки и таджики отстаивали свою культуру и традиции от тюрк­ского нажима. Погибли они героически, ничем не запятнав своей древней славы; арабы и тюрки сохранили к персам глубокое уваже­ние, поэтому счесть тюрко-персидскую комплиментарность отрица­тельной нет ни повода, ни основания.

Несколько по-иному сложились отношения тюрков с арабами на Ближнем Востоке. Мусульмане требовали смены веры; это в те време­на означало, что Кок Тенгри (Голубое Небо) надо было называть Ал­лахом (Единственный). Тюрки охотно принимали такую замену, пос­ле чего занимали важные должности, если они были рабами-гуляма­ми, или пастбища для овец, если они оставались свободными ското­водами. В последнем случае возникал симбиоз, с взаимной терпимо­стью и даже уважением, хотя культурные персы находили тюрков «грубыми».

Острые коллизии возникали лишь в крайних случаях, например, при подавлении восстаний зинджей и карматов, при войнах с дейле- митами и при дворцовых переворотах. Но и тут многие арабы и даже персы предпочитали тюрок сектантам и грабителям. А уж когда сель­джуки загнали греков за Босфор, а куманы-мамлюки сбросили кре­стоносцев в Средиземное море, взаимопонимание восстановилось, и обновленный суперэтнос нашел в себе силы для самоутверждения.

Византия взаимодействовала с кочевниками двояко: на своей родине греки пользовались помощью тюркютов в VII в., печенегов - в X в., половцев - в XI—XIII вв. и на чужбине, где эмигрировав­шие из Византии несториане обратили в христианство много мон­гольских и тюркских племен, часть оседлых уйгуров и часть хорез­мийцев, а православные миссионеры крестили Болгарию, Сербию и Русь; возникал уже не сдержанный симбиоз, а инкорпорация: крещеных тюрок принимали как своих. Даже укрытые от монголов последние половцы, преданные венграми, нашли приют в Никей- ской империи.

Видимо, аналогичная положительная комплиментарность должна была иметь место в Древней Руси. Так оно и было, но этот вопрос под­

робно будет рассмотрен в специальной работе, ибо заслуживает осо­бого внимания.

В отличие от восточных, западные христиане - католики относи­лись к евразийским степнякам совсем иначе. Их обращение напоми­нает китайское, а не персидское, греческое и славянское. При этом важно, что политические конфликты между обоими суперэтносами были эпизодичны и куда менее значительны, чем войны гвельфов с гибеллинами. Просто существовало убеждение, что гунны, тюрки и монголы - грязные дикари, а если греки с ними дружат, то ведь вос­точные христиане «такие еретики, что самого Бога тошнит». А ведь с испанскими арабами и берберами в Сицилии европейские рыцари воевали постоянно, но относились к ним с полным уважением, хотя африканцы заслуживали его не более, чем азиаты. Оказывается, что сердце сильнее рассудка.

И, наконец, Тибет. В этой горной стране бытовали два мироощу­щения: древнеарийский культ Митры - бон и разные формы буддиз­ма: кашмирская (тантризм), китайская (чан-будцизм созерцания) и индийское: хинаяна и махаяна. Все религии были прозелитическими и распространялись в оазисах бассейна Тарима и в Забайкалье. В Яр­кенде и Хотане утвердилась махаяна, быстро вытесненная исламом; в Куче, Карашаре и Турфане - хинаяна, мирно ужившаяся с несториан­ством, а в Забайкалье симпатии обрел бон - религия предков и по­томков Чингиса. С христианством бон ладил, но китайские учения и монголы и тибетцы не принимали, даже чан-будцизм. Это не может быть случайным, так что с Тибетом у степняков комплиментарность была положительной.

Как видим, проявление комплиментарности не зависит от госу­дарственной целесообразности, экономической выгоды или от харак­тера идеологической системы, потому что сложная догматика недос­тупна пониманию большинства неофитов. И все же феномен компли­ментарности существует и играет в этнической истории если не реша­ющую, то весьма значительную роль. Как же его объяснить? Сама собой напрашивается гипотеза биополей с различными ритмами, т. е. частотами колебаний. Одни совпадают и создают симфонию, другие - какофонию; это явно явление природы, а не дело рук человеческих.

Конечно, можно игнорировать этнические симпатии или антипа­тии, но целесообразно ли это? Ведь здесь кроется ключ к теории эт­нических контактов и конфликтов, а тем самым перспективы между­народных коллизий; и не только III—XII вв., которыми мы здесь огра­ничимся.

Тюрко-монголы дружили с Православным миром, Византией и ее спутниками - славянами. Ссорились с китайскими националистами

и по мере сил помогали империи Тан или, что то же, этносу табгачей, за исключением тех случаев, когда при имперском дворе в Чанъани брали верх китайские грамотеи.

С мусульманами тюрки уживались, хотя и образовывали химер­ные султанаты, больше среди иранцев, чем арабов. Зато агрессию ка­толической романо-германской Европы тюрки остановили, за что до сих пор терпят нарекания.

На этих невидимых нитях выстраивалась международная обста­новка вокруг берегов Каспийского моря перед выступлением монго­лов. Но и после монгольских походов констелляция изменилась лишь в деталях, отнюдь не принципиальных, что может проверить любой читатель, знакомый с элементарной всеобщей историей.