Латиноамериканская экономика в эпоху глобализации

Теперь обратим внимание на взаимосвязанные процессы интеграции Латинской Америки в систему мировой экономики, ее экономического раз­вития и информатизации. В течение нескольких десятилетий после Второй мировой войны ее страны стремились обеспечить себе высокие темпы раз­вития, ориентируясь натри модели, которые в определенной мере пересека­лись.

Первая из них была основана на экспорте сырья и сельскохозяйственной продукции в традиционной структуре мирового неэквивалентного обмена, когда взамен на сырье и товары первой обработки получали промышленную продукцию и технологии из развитых стран мира. Вторая основывалась на индустриализации, благодаря которой стремились достичь замещения им­портных промышленных изделий товарами собственного производства, рассчитывая на расширение защищенных протекционистскими мерами внутренних рынков. Третья модель была связана со стремлением имитиро­вать экономические успехи азиатских «стран развития» и базировалась на стратегии, направленной на завоевание почетного места на мировом рынке за счет относительно низкой себестоимости промышленных товаров благо­даря невысокому уровню оплаты труда^[599].

Сначала усилия в соответствующих направлениях давали положитель­ные результаты и к середине 1970-х гг. темпы экономического роста веду­щих стран региона были недалеки от тех, которые наблюдались у Восточной Азии. Но вскоре стала очевидной недостаточность принимаемых мер. Как утверждает М. Кастельс, первая модель деградировала еще в 1960-х гг., вто­рая была исчерпана в конце 1970-х гг., а третья (за некоторым исключением Чили) потерпела неудачу в следующем десятилетии. По мнению ученого, та­кие неудачи были обусловлены совмещением влияния трансформаций, про­исходивших в мире в условиях становления глобально-информационной экономики, при институциональной невозможности большинства латино­американских стран приспособиться к этим трансформациям¹.

Первая модель, демонстрирующая наиболее традиционную форму эко­номической зависимости, была исчерпана вследствие структурной транс­формации мировой торговли, в которой увеличивалась частица энергети­ческого сырья. В 1970 г. доля неэнергетического сырья в мировой торговле составляла лишь 16 %, тогда как в Латинской Америке она превышала 48 %. При этом во всех латиноамериканских странах (за исключением Бра­зилии) к 1980-м гг. сырьевая продукция составляла более 50 % экспорта.

При таких условиях постоянное ухудшение условий торговли сырьем, по сравнению с реализацией на мировом рынке промышленных товаров, рост производительности сельского хозяйства в наиболее развитых странах (что вело к уменьшению спроса и цены на мировом рынке) и технологичес­кие сдвиги, которые привели к замене многих традиционных сырьевых то­варов новейшими синтетическими материалами, равно как и сокращение потребления металлов благодаря переработке металлолома, ставило страны Латинской Америки, зависимые от экспорта продуктов первичного сектора, в крайне невыгодную позицию в структуре мировой экономики.

Осознавая недостатки и уязвимость сельскохозяйственно-сырьевой ориентированной на экспорт экономики правительства отдельных относи­тельно мощных латиноамериканских стран (Бразилии, Мексики, Аргенти­ны) сделали ставку на стратегию индустриализации, направленную на заме­щение импорта на защищенных отечественных рынках. Это стало возмож­ным, в особенности в 1960-х гг., благодаря значительному притоку иност­ранных, в особенности из США, прямых инвестиций и роста прибыли от экспорта продукции первичных ресурсоемких секторов.

Вопреки высокой инфляции, связанной с проведением соответствую­щих правительственных программ, те к середине 1970-х гг. обеспечивали в этих странах стабильное возрастание ВВП в среднем на 6,2 % на год в 1965—1974 гг. и промышленного экспорта на 11,9 % между 1970 и 1980 гг. По последним показателям, наиболее развитые латиноамериканские страны не намного отставали от «азиатских тигров», которые в тот же период демон­стрировали рост промышленного экспорта на 15,95 % в год.

Но с середины 1970-х гг. на фоне технологической и экономической ре­структуризации, происходившей в государствах мир-системного ядра, мо­дель импортозамещающей индустриализации начала исчерпывать свои про­дуктивные возможности. Связано это было с резким повышением пен на энергоносители вследствие двух нефтяных кризисов (1974 и 1979), торможе­нием внутреннего спроса из-за роста инфляции и повышения цен и, как следствие, возрастания социального напряжения и установления во многих странах военных режимов, которые, будучи, как правило, не в силах изме­нить ситуацию, лишь содействовали росту коррупции, не говоря уже о реп­рессиях и усилении социально-имущественного неравенства.

Но, наверное, наиболее существенным отрицательным фактором стала устрашающая внешняя задолженность латиноамериканских стран, правитель­ства которых, погрязая в коррупции (как Мексика времен президентства Л. Портильйо), использовали взятые у западных, преимущественно северо­американских, банков средства на закупку вооружения (как то делали воен­ные диктаторы Аргентины) или убыточные государственные проекты (как в Венесуэле или Боливии). На этом фоне лучше выглядела ситуация в Брази­лии, где наряду с неоправданными военными затратами и коррупцией опре­деленная часть привлекаемых средств расходовалась на развитие эффектив­ных секторов промышленности и инфраструктуры страны.

В 1980-х гг. большинство латиноамериканских стран уже не могло об­служивать свои долговые обязательства. Началось это с того, что Мексика в 1982 г. заявила о своей неспособности выплачивать проценты по долгам. Состояние или угроза дефолта вынудили латиноамериканские правительст­ва обращаться за помощью к международным кредитным институтам во гла­ве с МВФ и строго выполнять разработанные им для каждой отдельной страны предписания, что, впрочем, лишь содействовало углублению эконо­мического кризиса¹.

Целью предложенной от лица клуба кредиторов экспертами МВФ про­граммы реструктуризации было провозглашено подтягивание экономики латиноамериканских стран к характеристикам открытой глобальной эко­номики с рассчетом на то, что свободный приток иностранного капитала и либерализация внешней торговли будут содействовать росту конкуренто­способности национальных экономик, что обеспечит повышение финан­совых возможностей соответствующих стран и, как следствие, погашение ими долговых обязательств.

Как показывает мировой опыт, успешное включение стран современно­го мира, в частности — латиноамериканских, в глобальную экономику на основах свободной торговли возможно лишь при условиях системной техно­логической и организационной реструктуризации их экономик на информа- циональних основаниях¹. Но технологическая модернизация требовала больших, в частности, государственных инвестиций в новейшие, прежде все­го информационные, области, что было невозможно осуществить в условиях призошедшего, вопреки ожиданиям, сокращения иностранных инвестиций и навязанной МВФ политики жесткой экономии и сокращения затрат.

Результатом инициированной МВФ политики реструктуризации для Латинской Америки стали экономическая отсталость и социальный кризис. Вследствие продолжительного экономического кризиса и ухудшения торго­вой конъюнктуры регион был отброшен назад^[600]. В 1980—1991 гг. индекс ВВП в регионе на душу населения демонстрировал отрицательные среднегодовые показатели (0,3 %). Как саркастически констатирует М. Кастельс: «Разуме­ется, во всех странах, за исключением Бразилии, инфляция была поставлена под контроль: мертвые не шевелятся. А экономики наибольших стран Латин­ской Америки, если судить за показателями в перерасчете на душу населе­ния, в течение 1980-х годов были почти мертвыми»^[601].

Определенное исключение составляли лишь Колумбия и Чили. В пер­вом случае это объясняется тем, что именно в течение 1980-х гг.

заработную плату, упала с 42,7 % в 1970 г. до 33 % в 1985 г., так что реальные показатели жизненного уровня населения заметно снизились. Вследствие этого в 1987 г. 44,7 % населения находилось ниже уровня бедности, а 17 % — в условиях крайней бедности*.

И хотя благодаря возрастанию экспорта Чили в 1980-х гг. имела лучшие экономические показатели, диктаторское правительство ничего не сделало для внедрения и развития в стране высоких технологий, которые только и были способны качественно поднять уровень промышленности. К концу правления А. Пиночета чилийская доля мирового экспорта была меньшей, чем во времена С. Альенде в начале 1970-х гг., норма инвестиций упала ни­же 18 % ВВП, а инфляция в 1989 г. достигла 30 %^[603][604].

Вопреки промышленной стагнации большинства латиноамериканс­ких стран в 1980-х гг. в трех больших и наиболее развитых странах регио­на — Бразилии, Мексике и Аргентине — наблюдалось заметное (с начала 1970-х до конца 1980-х гг. в среднем потрем странам с 25,6 до 55 %) возраста­ние доли промышленных товаров в структуре экспорта.

Такая политика отрицательно сказывалась на экономическом состоя­нии латиноамериканских стран, подрывала конкурентоспособность их про­дукции на мировом рынке и блокировала внедрение новейших наукоемких и информационных технологий. Как констатировал, проанализировав бра­зильский, мексиканский и аргентинский опыт, П. Гаррери, слабая техноло­гическая оснащенность «внесла очень большой вклад в существенное ухуд­шение долгосрочной конкурентной позиции трех латиноамериканских эко­номик»^[605].

Некомпетентность, безответственность и коррумпированность боль­шинства латиноамериканских правительств, вместе с навязыванием заведо­мо контрпродуктивной в условиях этих стран монетаристской экономичес­кой политики со стороны МВФ, привели в новых индустриальных странах Латинской Америки к заметному сокращению части наукоемкой продук­ции, специализированной продукции производственного назначения и про­дукции, требующей значительного масштаба производства в период между 1984 и 1990 гг. Они упали, соответственно, с 1,40 до 0,97 %, с 1,32 до 0,92 % и с 2,06 до 1,84 %. При этом наблюдалось падение процентов экспорта в мас­штабах мировой торговли почти по всем другим показателям (сельскохозяй­ственная продукция и товары пищевой промышленности, топливо и т. п.), тогда как общая часть объема латиноамериканской продукции в мировой торговле сократилась с 3,81 % в 1984 г. до 2,13 % в 1990 г.

Но в разных странах эти показатели существенным образом отличались от среднего по Латинской Америке. Так, если с начала 1970-х до конца 1980-х гг. доля Аргентины в мировом экспорте наукоемкой продукции и специализированной продукции производственного назначения упала, соот­ветственно, с 0,130 до 0,073 % и с 0,133 до 0,088 %, тогда как доля продук­ции, требующей значительного масштаба производства, почти не измени­лась (0,168 % : 0,195 %). Позиция Чили на мировом рынке по этим показате­лям почти не изменилась (0,005 : 0,005 %; 0,003 до 0,008 % и 0,33 до 0,43 %), а Бразилия и Мексика даже несколько улучшили свои показатели. Общая доля товаров этих стран в структуре мирового экспорта с конца 1970-х до конца 1980-х гг. выросла, соответственно, с 1,023 до 1,135 % и с 0,455 до 0,815 %, хотя в обоих случаях показатели по этому критерию в 1987—1990 гг. были немного худшими, чем на рубеже 1970—1980-х гг.

Вместе с тем в рассматриваемый период доля наукоемкой продукции в Мексике выросла более чем вдвое (0,208 до 0,535 %), а в Бразилии более чем в 3,5 раза (0,140 до 0,503 %). Так же, а кое-где и быстрее, в этих странах рос­ло производство специализированной продукции производственного назна­чения и продукции, требующей значительного масштаба производства (со­ответственно, в Мексике — 0,058 до 0,298 и 0,288 до 0,650 %; в Бразилии — 0,202 до 0,583 % и 0,225 до 1,115 %, в последнем случае главным образом за счет развития машиностроения)¹.

Такие данные требуют внимательного подхода к рассмотрению усло­вий и обстоятельств экономических сдвигов в индустриализированных го­сударствах Латинской Америки, прежде всего наибольшей и мощнейшей в демографическом и экономическом отношениях среди них — Бразилии. Ее внешний долг, как и большинства других стран региона, к началу 1990-х гг. стремительно возрастал, так что при ощутимых экспортных достижениях правительство страны было вынуждено тратить прибыль от внешней торгов­ли в значительной мере на покрытие финансовых обязательств, сокращая при этом импорт и государственные затраты на социальные программы. И это происходило именно тогда, когда международная конкуренция и ин­формационно-технологическая революция требовали модернизации произ­водства.

Между тем ситуация несколько изменилась в начале 1990-х гг. Ф. Э. Кордозо, тогда министр финансов, в 1993 г. смог достичь договорен­ности непосредственно с банками-кредиторами, не привлекая к перегово­рам МВФ и избегая потери свободы в экономической политике. В следую­щем году бразильскому правительству удалось остановить инфляцию, а в 1995 г. Ф. Э. Кордозо, уже в должности президента Бразилии, начал реализа­цию своего проекта экономической реструктуризации и социальных ре­форм, которые оказались довольно успешными. Параллельно осуществля­

лась техническая модернизация, вследствие чего во второй половине 90-х гг. XX в. экономика Бразилии заняла заметное место в глобальном разделении труда и по своему объему вышла на десятое место в мире, тогда как сама стра­на стала экономическим локомотивом развития Южной Америки. Между тем впечатляющие социальное неравенство, недостаток образования значитель­ной части населения, нелегальный экспорт прибылей и прочие недостатки не могут гарантировать дальнейшего беспрепятственного продвижения Брази­лии в сторону информационального общества¹.

Не менее интересным является пример Мексики, которая наряду с Бра­зилией в течение 1990-х гг., как и сегодня, в особенности после образования (вместе с США и Канадой) Североамериканской зоны свободной торговли (НАФТА) и полной интеграции ее в высокой степени ориентированного на экспорт производства в североамериканскую экономику, демонстрирует вы­сокие темпы развития. Еще до подписания соглашения о создании НАФТА в 1990—1991 гг. Мексика получила свыше 28 млрд долл., а в 1993 г. дополни­тельно еще 35 млрд долл, иностранных инвестиций, что составляло в то вре­мя наибольшую часть того, что инвестировалось в Латинскую Америку.

Это оказывало содействие значительному расширению промышленной базы страны, ориентированной на североамериканский рынок, так как при аналогичных показателях производительности производство промышлен­ных товаров в Мексике требует меньше затрат, чем в США. Экспорт из Мек­сики в 1992 г. составлял почти четверть ее ВВП. Но такая зависимость от иностранного инвестирования и конъюнктуры на внешнем рынке, вместе с другими обстоятельствами ввергла страну в опустошительный финансовый кризис 1994 г. США предоставили своему слабейшему партнеру существен­ную финансовую помощь (которая, кстати, отрицательно сказалась на курсе доллара), но с этого времени мексиканская экономика стала неразрывно связанной с экономикой куда более мощного северного соседа и полностью подчиненной ей.

Обильный приток иностранных инвестиций с начала 1990-х гг. наблю­дался не только в Мексике, но и в некоторых других латиноамериканских странах, в особенности в Чили, Бразилии и Аргентине. Правительство Эйл- вина, нового, демократически избранного президента Чили, достигло зна­чительных успехов в деле преодоления кризисных явлений предшествую­щих лет. В 1990—1993 гг. инфляция сократилась до 12 % в год (в 1989 г. она достигла 30 %), ВВП в среднем возрастал на 7 % в год, а доля экспорта по от­ношению к ВВП повысилась с 32 до 35 %.

Но более существенным было увеличение затрат на социальные програм­мы, в частности в сфере строительства жилья, ежегодное возрастание заработ­ной платы в среднем на 4 % и увеличение минимальной заработной платы на 24 %. Вследствие чего количество людей, находившихся ниже уровня беднос­ти, сократилось с 44,7 % в конце правления А. Пиночета до 32,7 %. Эти успе­хи были достигнуты, главным образом, благодаря установлению консенсуса между правительством, бизнесом, профсоюзами и налоговой реформой, на- ^[606]

правленной на более справедливое распределение национального дохода ме­жду разными прослойками населения¹.

Однако вопреки отмеченным положительным сдвигам, экономика Чи­ли, подобно мексиканской, так и осталась ориентированной на экспорт сы­рья, сельскохозяйственной продукции и товаров секторов с высоким уров­нем использования физического труда, тогда как наукоемкие и информаци­онные сферы производства развивались и развиваются крайне медленно. К уровню информациональних обществ мир-системного ядра страна, как и прочие латиноамериканские государства, не приблизилась. Решающая зави­симость от экспорта традиционной продукции, даже при увеличении ее ва­ла, не содействует технологически-информационной реструктуризации эко­номики.

Такой вывод подтверждает и опыт Перу, где в 1994 г., благодаря решитель­ным мерам правительства президента Фукимори (обвиненного впоследст­вии в коррупции и других противозаконных действиях), а также политичес­кой стабилизации и иностранным инвестициям, темпы экономического ро­ста достигли 12 % в год. 60 % перуанского населения продолжало жить ниже уровня бедности, наукоемкие технологии в производство практически не внедрялись и отставание по показателям информатизации от Северной Аме­рики, Западной Европы и Японии с «азиатскими тиграми» только увеличи­валось.

Сказанное тем более относится к Аргентине, которая в 2002 г. оказалась в состоянии глубокого валютно-финансового кризиса и заявила о невозмож­ности платить проценты по долговым обязательствам. При либерализации внешнеэкономической деятельности ее промышленный сектор не испытал технологической модернизации и оказался неконкурентоспособным в усло­виях глобализации.

Итак, как показывает латиноамериканский опыт, возрастание объемов иностранных инвестиций, ВВП и части в нем экспорта, без технологической реструктуризации и информатизации экономики, сами по себе не обеспечи­вают продвижения соответствующих стран в направлении к информациональ- ному обществу. Это касается и Мексики как члена НАФТА. Даже в условиях создания Североамериканской зоны свободной торговли в этой стране ин- формационализация не состоялась. Мексика при выразительных темпах экономического роста в течение последнего десятилетия закрепила свою специализацию на экспорте сырья, сельскохозяйственной продукции и то­варов секторов с высоким использованием физической работы. Тем более это касается Чили, теснее, чем любая другая страна Южной Америки свя­занной с экономикой США.

Некоторый, а порой, как в Бразилии и Мексике, заметный промышлен­ный и экспортный рост обеспечивается, согласно Ю. Н. Пахомову, преиму­щественно благодаря долгосрочному инвестированию в экономики этих стран. Экономика Бразилии, Мексики, Аргентины, Чили и других госу­дарств региона давно и прочно освоена иностранным, в первую очередь, се­вероамериканским капиталом. В этих странах рост объемов производства ^[607]

происходит преимущественно за счет прямых иностранных инвестиций, которые обслуживаются финансово-инвестиционным механизмом, вклю­ченным в значительно более мощную экономическую систему транснацио­нальных компаний (ТНК), овладевших латиноамериканским рынком, ото­двинув на задний план местное, и вдобавок довольно архаическое, произ­водство.

Эти ТНК поддаются регулированию со стороны не национального, в ра­мках определенной страны, а транснационального капитала. Это обеспечи­вает неэквивалентный обмен между ТНК и национальными экономиками и оказывает содействие перекачиванию богатства в наиболее развитые стра­ны, прежде всего в США. Поэтому в Бразилии, Мексике или Аргентине да­же мощный приток прямых инвестиций, а также периодически наблюдаю­щийся там экономический рост, не сопровождается ни технологическим прогрессом, ни повышением жизненного уровня населения¹.

К мировому финансовому кризису конца 1990-х гг. страны Латинской Америки после тридцатилетней реформаторской суеты по показателям ВВП достигли в своем большинстве некоторых успехов. Но эти позитивные изме­нения были получены в решающей степени благодаря освоению местных рынков заграничным (преимущественно — США и базирующихся в них ТНК) капиталом, который не только отодвинул на обочину национальный капитал, но и блокировал возрастание жизненного уровня народа как путем вывоза доходов за границу, так и благодаря заинтересованности ТНК в де­шевой рабочей силе. Бедность и безработица, как и раньше, являются уде­лом латиноамериканских стран. А то, что финансовый кризис 1997—1998 гг. перекинулся из Восточной Азии именно в Латинскую Америку, свидетельс­твует о хрупкости реформ и неустойчивости успехов^[608][609].

В Латинской Америке, для которой и была разработана монетаристская модель, реформы осуществлялись настолько плохо, что 1980-е гг. примени­тельно к региону получили название «потерянное десятилетие». А то, что произошло в следующем десятилетии — вплоть до нового обвала в конце и по окончанию его (Бразильский кризис 1998 г., Аргентинский кризис 2002 г.), к монетарной модели имело уже другое отношение: это был всплеск чужого интереса на своем поле, интереса без отдачи для народов региона. Ненормальность, связанная с кабальной (долговой и прочей) зависимостью латиноамериканских стран от Запада проявляется в виде угнетения отечест­венного производства, снижения (как это ни удивительно на фоне показате­лей экономического роста) уровня национальных накоплений и инвести­ций, а также захвата рынка импортом. Итогом становится деиндустриализа­ция, безработица и бедность^[610].

Несоответствие технологического и социального уровней развития США и Канады, с одной стороны, и латиноамериканских стран — с другой, стало одним из факторов, определившим и более сдержанное, чем ранее, от­

ношение американских аналитиков и администрации США к перспективам общеамериканской (совместно со странами Южной Америки) интеграции¹. На втором панамериканском саммите, который состоялся в Сантьяго (Чи­ли) 18—19 апреля 1998 г., было признано, что общеамериканская интегра­ция является стратегической целью всех стран региона и в перспективе все субрегиональные объединения, базирующиеся на либеральных основаниях, должны быть объединены на паритетных началах в зону свободной торговли Америк. Но при этом было отмечено, что в панамериканской интеграции роль «социального компонента» будет большей, чем в НАФТА, и что при со­хранении нормативной и катализирующей роли НАФТА в такого рода инте­грации простое ее распространение на юг не отвечает потребностям настоя­щего времени.

То есть, учитывая нереальность для стран Латинской Америки в обозри­мом будущем приблизиться к социальным стандартам США, вероятность панамериканской интеграции на основах свободы, перемещения товаров, капиталов, услуг и рабочей силы в обозримом будущем невелика. Расходо­вать средства на подтягивание латиноамериканских стран к своему уровню Соединенные Штаты не будут и нынешний уровень их контроля над первы­ми правящую верхушку США в целом устраивает. Определенное разочаро­вание в Латинской Америке сказалось даже на отношении к Чили, единст­венной из стран региона, которая не уставала заявлять о своей готовности в любой момент присоединиться к НАФТА. Так что перспективы расширения НАФТА остаются неопределенными^[611][612].

Более того, обратной стороной интеграции экономик стран—членов НАФТА выступает тенденция к свертыванию торговли США и Канады с ря­дом стран Латинской Америки. Среди аргументов, которые раздаются в США в пользу осторожного отношения к последним, выдвигается и нали­чие в Латинской Америке большого количества собственных интеграцион­ных группировок. Среди них Андская группа, Центральноамериканский об­щий рынок, Карибский общий рынок, а также МЕРКОСУР — наибольший и перспективнейший интеграционный блок Южной Америки в составе Ар­гентины, Бразилии, Уругвая и Парагвая при ассоциированном членстве Чи­ли и Боливии. Именно МЕРКОСУР, являясь инструментом реализации по­литических и экономических интересов ведущих стран Южной Америки, в частности Бразилии, выступает противовесом и, в то же время, дополнени­ем НАФТА в Западном полушарии.

Проблема осознания государствами Латинской Америки своей идентичности в международном контексте

Государство, недостаточно экономически и политически сильное, не обладающее достаточным ресурсным потенциалом и эффективной властью, необходимыми для защиты своих интересов, зачастую оказывается в зависи­мом положении от более сильных держав. Осознание собственной слабости, незащищенности и уязвимости в международных отношениях вынуждает его обращаться за поддержкой к другим государствам. Одним из наиболее эффективных способов усиления позиции государства на международной арене считается создание интеграционных объединений, или «максимизи­рующих альянсов» (Г. Моргентау). За счет этого теоретически суммарный потенциал объединившихся позволяет осуществлять задания, выполнение которых невозможно каждым из них в отдельности.

Однако фактически действенность такого альянса зависит, в первую оче­редь, от его «качественного» состава — степени асимметричности отношений между его членами. Так, часто слабым государством как наиболее привлека­тельный вариант рассматривается объединение с более сильным — «образ­цом», «идеалом», уровень и качество жизни которого считаются достойными подражания. Для латиноамериканских стран таким «идеалом-целью» являют­ся, безусловно, США, а также наиболее развитые державы Западной Европы. Но в случае создания подобного объединения возникает угроза установления зависимости от более мощного «союзника» с соответствующими негативны­ми последствиями, не говоря уже о возможности дополнительных осложне­ний при наличии значительных историко-культурных и языковых отличий. Поэтому наилучшими кандидатами для интеграции оказываются страны, наиболее похожие по условиям и уровню развития, структуре хозяйства, язы­ковым и культурным особенностям и, что очень важно, с подобными пробле­мами, в наилучшем случае — географически близкие, имеющие схожую исто­рическую судьбу.

При создании подобных объединений определяющим фактором становит­ся осознание интегрирующимися государствами своей идентичности — исто­рико-культурной, языковой, экономической и т. п. Именно осознание идентич­ности оказывается тем психологическим основанием, которое порождает у од­ной нации ожидания на понимание, «сочувствие» и помощь именно со сторо­ны других, и содействует заинтересованности в установлении более тесных от­ношений между ними. Такие факторы, как расположенность в одном регионе, общность языка и религии, исторического прошлого, сходство структуры эко­номики (что имеет место в случае Латинской Америки) являются, безусловно, достаточными основаниями для осознания нациями своей идентичности и объективными условиями объединения. Но при учете данных факторов обяза­тельно следует принимать во внимание непостоянный характер их влияния, которое может изменяться с течением времени, ослабевать или усиливаться, в разные периоды быть неодинаковым и даже противоположным¹. Так, неравно- ^[613]

мерность экономического развития приводит к увеличению «отдаленнос­ти» между более и менее развитыми странами региона; даже язык, хотя и остается одним из главных факторов объединения, изменяется, проявляя тенденцию к дифференциации.

Осознание государствами идентичности может осуществляться также в процессе определения приоритетов внешней политики и ее реализации¹. Так, для возникновения у разных государств желания согласовывать внеш­нюю политику необходимым условием является совпадение позиций их основных интересов на соответствующей «шкале» внешнеполитических приоритетов. Часто уже само по себе сходное отношение к той или иной проблеме вызывает у государств ощущение сродства, позволяя им разраба­тывать общую политику и осуществлять совместные действия с целью ее реа­лизации. Другими словами, осознание руководством нескольких государств их внешнеполитической идентичности способствует активизации политиче­ской воли к созданию интеграционных организаций.

С другой стороны, отсутствие осознания идентичности, общности у свя­занных теми или другими отношениями государств или его недостаточность приводят к потере заинтересованности в активном взаимодействии и, в ито­ге, к поиску объектов более тесных взаимоотношений за пределами сущест­вующих объединений. Результатом становится т. наз. самофрагментация альянсов, то есть их разделение изнутри.

Что касается «Латинской Америки», то в историко-культурном и макро- региональном понимании само данное понятие отражает не только террито­риально-географическую совокупность государств, но и определенную общ­ность в социально-историческом и культурно-цивилизационном плане. Но, говоря о единстве этого региона, нельзя забывать и про разнообразие, раз­личие форм общественного и этнического сознания^[614][615] в его пределах. Более того, значительная фрагментированность (т. е. разобщенность) латиноаме­риканских наций, их социально-культурная гетерогенность не позволяет ка­ждой из них не только идентифицировать себя с остальными, но и самоиде­нтифицироваться в качестве целостного гомогенного образования.

Так, является очевидной неравномерность формирования наций на кон­тиненте, связанная с неравномерностью развития самих государств. Одни группы государств существенно продвинулись в направлении создания на­циональных культур и национальных государств (Мексика, Бразилия, Арген­тина); другие, имея общность языка, территории и экономики, в националь­но-культурном плане ориентируются на «материнские» государства (в зави­симости от происхождения иммигрантов) (Уругвай); третьи группы госу­дарств разделены границами и экономическими барьерами, но объединены общими чертами в сфере культуры и политики при определяющем влиянии США и подчиненном положении по отношению к этой супердержаве (стра­ны Центральной Америки и Карибского бассейна). Встречаются более инте­ресные случаи — наличие в рамках одной страны двух разных культурных и

политических традиций, не успевших полностью нивелироваться в процессе формирования наций (Перу, Боливия, Эквадор). Другими словами, совре­менная политическая карга Латинской Америки не совпадает с ее культурной географией, которая отображает, с одной стороны, более устойчивую идентич­ность отдельных культурных зон, а с другой — противоречивость и незавер­шенность общественно-политических процессов на континенте в целом¹.

Тем не менее, трудно отрицать, что существует большое количество об­щих черт в историко-культурном развитии региона, что, безусловно, содей­ствует его объединению. Нации Америки (Нового света) формировались иначе, чем нации Старого света, что нашло отражение в демографических, этнических и миграционных процессах, имевших место в Западном полуша­рии, и в значительной степени обусловило ту экономическую, социальную и политическую ситуацию, которая сложилась на данный момент.

Контакты между доколумбовыми цивилизациями, а также последующее общее колониальное прошлое под властью Испании и Португалии безуслов­но послужили основой для историко-культурной общности региона. В даль­нейшем общая специфика исторического и национального развития обу­словливалась. с одной стороны, довольно быстрым принятием современной цивилизации^[616][617], а с другой — неполным уничтожением при завоевании ко­ренных индейских традиций (хотя разрывы в развитии местных культур бы­ли болезненными и часто губительными для отдельных народов)^[618]. В свою очередь, формирование на данной основе национальной культуры и тради­ций способствовало экономической и политической консолидации^[619].

Все это обусловило выделение в качестве главных компонентов «иден­тичности» наций региона иберийские языки, метисацию (в особенности в больших государствах и в странах Андского субрегиона), католицизм, тради­ционно уважительное отношение к семье, иберийскую политическую тради­цию «каудильизма», «маскирование» авторитарных режимов — «имперских» президентств^[620] — под республиканские демократические правительства и т. п.

Следует отдельно остановиться на основных культурно-исторических условиях осознания идентичности нациями Латинской Америки.

Общее историческое прошлое является одной из причин психологичес­кой мотивации сближения наций региона. Более того, характерно, что лати­ноамериканский региональный «национализм» основывается, главным об­разом, не на религиозной или этнической идентичности, а именно на чувст­ве общего исторического опыта^[621].

Большинство стран Латинской Америки в прошлом были колониями Испании и Португалии. Удельный вес владений США, Великобритании, Ни­дерландов и Франции, сосредоточенных, главным образом, в Карибском бас­сейне, был незначительным: 2,5 % территории и 4,5 % населения региона¹.

Войны за независимость испанских колоний (1810—1826 гг.) и провоз­глашение независимости Бразилии (1822 г.) завершили период колониаль­ного доминирования иберийских держав в регионе (за исключением Кубы и Пуэрто-Рико, которые оставались под властью Испании до 1898 г.). Таким образом, большинство латиноамериканских государств являются независи­мыми уже свыше 150 лет — что намного дольше, чем, например, в случае Ирландии, Индии и Израиля. Кроме того, общим для стран региона явля­лось то, что везде, за исключением Бразилии, Кубы и Панамы, сразу после получения независимости практически параллельно установилась республи­канская форма правления (в Бразилии монархия была ликвидирована в 1889 г.; Куба и Панама присоединились к числу латиноамериканских респуб­лик, соответственно, в 1902 и 1903 гг.).

Другой обшей чертой истории государств Латинской Америки стали их «близкие» отношения с Соединенными Штатами. Фактически они приобре­ли форму зависимости от последних. Интервенционистская экспансия США, в особенности по отношению к странам Центральной Америки и Ка- рибского бассейна, начиная с испано-американской войны 1898 г. представ­ляла постоянную угрозу для национальной безопасности и суверенитета го­сударств региона.

Зависимое положение со времени открытия континента было и до сих пор является отличительной чертой развития региона, определяя его внешнеполи­тическую деятельность и способствуя осознанию его странами своей идентич­ности в международном контексте. Именно зависимое положение сделало ре­гион подверженным влиянию флуктуаций мировых центров власти.

Более того, общие враги стран региона, гегемоны и общие «угрозы» так­же были и остаются стимуляторами объединения и осознания идентичности в международном контексте. В период войн за независимость главным вра­гом был испанский абсолютизм — не только как военно-административная сила, но и как носитель чуждых региону ценностей и интересов. Соответст­венно, доминирующим направлением общественной мысли был «антииспа- низм». Последние полтора столетия таким фактором сближения наций ста­ло осознание своей зависимости от США и «антиамериканизм», или «антиян- кизм» даже в качестве идеологического течения.

Что касается участия региона в международных экономических отноше­ниях, тут общей отличительной особенностью стран является их перифе­рийное положение. Первая фаза вовлечения региона в систему мирового хо­зяйства была связана с колониальным периодом. Значительное влияние на характер развития оказывала фактическая монополия латифундистов на зе­млю. Ориентированный на экспорт латифундизм способствовал подчине­нию национальных экономик иностранному капиталу. ^[622]

Переход стран региона к промышленному капитализму совпал с нача­лом эпохи трестов и синдикатов, с мощной экспансией европейских госу­дарств и США. Во второй половине XIX в. Латинская Америка испытала си­льное влияние последствий промышленной революции (появились желез­ные дороги, пароходы, телеграфы и т. п.), а также роста спроса на местную продукцию: зерновые, мясо, медь, кофе, сахар, ценные минералы, нитраты. В скором времени регион превратился в активного участника мирового рын­ка: к 1913 г. латиноамериканский экспорт составлял 8 % мирового, а част­ные инвестиции в регион достигали 20 % мировых. Латинская Америка ста­ла активным участником системы международных экономических отноше­ний, однако только как производитель и экспортер первичной продукции. Данная особенность и в дальнейшем не позволила странам региона достичь уровня не только развитых стран, но и некоторых ранее зависимых террито­рий, создавших в течение XX в. диверсифицированные высокотехнологиче­ские структуры.

Процесс модернизации в Латинской Америке носил лишь частичный характер, оставляя вне сферы трансформации и модификации основные сег­менты общества. Важную роль в установлении такого порядка сыграли ино­странные инвестиции, которые направлялись на развитие отдельных секто­ров — в добывающую промышленность, на строительство инфраструктуры, в аграрный сектор экономики и также в торговлю, результатом чего стало доминирование в этих сферах иностранного капитала. Тем самым послед­ний способствовал усилению агро- и сырьевой экспортной и монокультурной направленности экономик региона, в определенной степени препятствуя раз­витию местного производства, углубляя диспропорции в экономической и социальной сферах.

Таким образом, доминирование иностранного капитала в главных обла­стях хозяйства, возрастание внешнеэкономической зависимости от мировых центров и монокультурность ориентированной на экспорт экономики со специализацией на первичных материалах стали общими чертами латино­американских стран.

Расово-культурная гетерогенность латиноамериканских наций является именно той специфической чертой, тем признаком их необычайной много- аспектности и многогранности, который позволяет им выделять себя среди остальных расово-этнических конгломератов международного сообщества как социально-культурную общность.

Процессы формирования населения Латинской Америки, имевшие мес­то на протяжении двух-трех столетий после открытия континента, не имели аналогов в мире. Сложная история заселения привела к формированию осо­бых новых наций на основе трех расовых компонентов — европеоидного, негроидного (африканского) и монголоидного.

На момент начала завоевания континента — конкисты — местное насе­ление насчитывало около 60 млн чел., а спустя столетие численность его со­кратилась до 6 млн. Индейцы гибли вследствие прямого насилия со стороны «белых» завоевателей, болезней, завезенных ними, а также из-за разрушения традиционного жизненного уклада и культурно-мировоззренческих систем. В связи с этим вскоре после завоевания на континент стали завозить «чер­

ных» невольников — африканцев (в XVI—XIX вв. было завезено почти 10 млн чел.), также внесших свой вклад в формирование многих новых аме­риканских наций. Но более значительной была иммиграция из Европы. Ос­новной поток составляли переселенцы из Испании, Португалии, Италии, в меньшей степени — Франции, Германии, Австро-Венгрии и т. д. С 1850 по 1930 гг. в Латинскую Америку переселилось 12 млн чел.¹ В начале XX в. в регион были направлены 20 % мировых миграционных потоков, наиболее мощные шли в XIX и XX ст. в такие страны региона, как Аргентина, Брази­лия и Венесуэла. В последние годы иммиграция из Европы в эти страны за­метно сократилась и ее роль в формировании населения значительно умень­шилась.

Отличительной особенностью формирования наций региона является процесс «метисации», то есть смешения аборигенного населения с иммигран­тами, проявившийся в Латинской Америке в необычайно активной форме, нехарактерной для остальных регионов мира. В результате оформилось об­щее ядро формирования новых наций, которым стало испано-индейское метисное население, тяготеющее к культуре европейского типа.

Латиноамериканские нации можно разделить на четыре группы: с доми­нированием (1) европейского элемента (аргентинцы, уругвайцы, костарикан­цы, бразильцы); (2) метисного (большинство стран региона, в особенности страны Андского субрегиона), (3) мулатского (доминиканцы, кубинцы) и (4) негроидного элемента (гаитянцы). Однако при этом выделенные расовые группы, являющиеся наибольшими в своих странах, далеко не в каждой из них составляют абсолютное большинство населения. Наряду со странами, где доминирует одна расово-этническая группа — то есть, ее доля составляет более 50—60 % населения страны (например, в Бразилии и Колумбии), име­ются страны, в которых его доля в населении не превышает 50 % (Гайана) и даже 40 % (Боливия, Гватемала, Суринам).

Таким образом, фрагментированность населения региона исторически «заложена» на уровне каждой отдельной страны. Другими словами, резуль­татом расово-этнической гетерогенности населения является общая для всего региона проблема социальной конфликтности. Хотя в Латинской Америке взаимоотношения между расами изначально не имели такого конфликтного характера, как, например, в английских колониях Северной Америки, однако, как отмечает М. Мёрнер, «расовая гармония... не пере­стает от этого быть мифом, миражом, который используют те, кто заинте­ресован в сохранении “статус-кво”»^[623][624]. Расовые конфликты в латиноамери­канских странах все еще существуют. Прежде всего имеется в виду положе­ние индейского и негритянского населения. Почти во всех государствах региона эти две группы существенно уступают другим этническим и расо­вым группам по материальному положению и степени вовлечения в общест­венно-политическую жизнь. В некоторых странах имеет место их непосред­ственная дискриминация.

Так, в регионе неоднократно предпринимались попытки решения «ин­дейского вопроса». Большое влияние, в особенности в 1950-е гг., в Латин­ской Америке имела концепция интеграции индейского населения, предло­женная в 1920-е гг. мексиканским ученым М. Гамио. Ее рассматривали как возможный механизм урегулирования внутренней политической нестабиль­ности в странах региона и ликвидации экономической отсталости.

Особенно сложной и противоречивой является трактовка процесса ас­симиляции индейского населения. Официальный курс на «испанизацию» индейцев в странах региона осуществляется давно. Но его противники под­черкивают, что такая практика, как правило, имеет насильственный и болез­ненный характер для потомков коренных жителей континента, чревата су­щественными нравственно-психологическими «издержками».

В последние годы, несмотря на определенные улучшения, «индейская» ситуация все еще остается сложной. Это служит одной из причин напряжен­ности во многих государствах Латинской Америки, в особенности в тех, где индейцы составляют значительный процент от общей численности населе­ния, и также влияет на отношения между такими государствами.

«Индейский вопрос» неоднократно выносился на рассмотрение между­народных организаций, симпозиумов и конференций (например, Междуна­родной конференции в Женеве в июне 1958 г.). Он и сегодня продолжает ос­таваться на повестке дня многих комиссий, комитетов и организаций¹. Так, например, «Индейский парламент Америки» — неправительственная меж­государственная организация, которая защищает интересы индейских наро­дов, высказывается «против уподобления Западному миру» и за предостав­ление им права на самоопределение и пропорциональное представление в правительствах.

Что касается «негритянской проблемы», негритянское происхождение со времен колониализма в намного большей степени, чем индейское, восприни­малось как признак неполноценности. На сегодняшний день негры везде официально пользуются всей полнотой гражданских прав, на основании чего им отказывают в особом статусе объекта фактически существующей в боль­шинстве государств региона расовой дискриминации. Это, в свою очередь, препятствует их политической мобилизации. Негритянская проблема в озна­ченном виде уходит корнями во времена обретения независимости государст­вами региона. При создании конституций новых государств «индеец» превра­тился в институциональную единицу, в то время как негры, в большинстве своем — рабы, не были включены в официальную структуру общества. В те­чение последнего десятилетия данная ситуация претерпела существенные по­зитивные изменения. Положение негров стало темой общественных дебатов, негритянские общины оказались в поле внимания чиновников и интеллек­туалов, негритянские организации начали активно действовать на политичес­кой арене, требуя права на культурную автономию, как это с 1960-х гг. делали индейцы^[625][626].

Другим значимым компонентом осознания нациями региона своей иден­тичности выступает исторически сложившаяся языковая общность. Восем­надцать из тридцати трех государств региона говорят на одном языке — ис­панском, что позволяет говорить об общероманском единстве региона. До возникновения независимых арабоязычных стран латиноамериканские ко­лонии были наибольшей территорией в мире, пользовавшейся одним язы­ком¹. Эта языковая общность является существенным позитивным факто­ром при установлении тесных союзнических отношений между странами в силу отсутствия необходимости в согласовании официального «общего» языка, что помогает предотвращать конфликтность, по крайней мере, в дан­ном аспекте отношений. Кроме того, благодаря исполнению языком роли одного из важнейших инструментов передачи и распространения культуры, все проявления последней, пропущенные СКВОЗЬ однородный ЯЗЫКОВОЙ «трансформатор», приобретают черты общности^[627][628].

Упомянутое общероманское единство региона не нарушается ни актив­ным использованием португальского (20 % населения региона) и, отчасти, французского языков, ни присутствием огромного количества индейских языков (согласно некоторым источникам, более 1500, на которых говорит 28 млн чел.). Это объясняется тем, что, в отличие от английских языка и культуры, испанские, португальские и французские оказались достаточно восприимчивыми, «прозрачными» относительно духовного, в том числе, языкового наследия Латинской Америки. Поэтому индейский элемент, пе­реплетаясь с романским и взаимодействуя с ним, не привел к культурной и языковой дезинтеграции^[629].

Этнические общности Латинской Америки могут быть разделены на три основные группы: (1) новые этнические образования, которые сложились в этом регионе и по языковому признаку принадлежат к романской и, в гораз­до меньшей степени, к германской (ее англосаксонской ветви) группам ин­доевропейской языковой семьи; (2) аборигенные индейские народы (свы­ше 500) и (3) группы иммигрантов из разных стран Европы, Азии, Африки, Австралии и Океании (около 100). Так, романская языковая группа пред­ставлена испано-, португало- и франкоязычными народами. Как указыва­лось выше, большинство народов региона говорят на испанском языке — точнее, на его местных территориальных диалектах, которые заметно отли­чаются, но все же позволяют «достичь взаимопонимания» (мексиканцы, ко­лумбийцы, аргентинцы, венесуэльцы, перуанцы, чилийцы, кубинцы, доми­никанцы, эквадорцы, сальвадорцы, гондурасцы, гватемальцы, парагвайцы (большинство из последних двуязычны: вместе с испанским говорят на ин­дейском языке гуарани), никарагуанцы, боливийцы, костариканцы, уруг­вайцы, панамцы). На местном диалекте португальского языка говорит са­мый многочисленный народ Латинской Америки — бразильцы. Население республики Гаити и сохраняющей колониальный статус Французской Гвиа­

ны является преимущественно франкоязычным. Англоязычными являются большинство жителей бывших английских владений в Карибском бассейне (ямайцы, тринидадо-тобагцы, гайанцы-креолы, барбадосцы, багамцы, сури­намцы-креолы, сентлюсийцы, белизцы, сентвинсенцы, гренадцы, антигуан­цы и др., а также фолклендцы). На разных креольских языках, которые воз­никли на основе английского, говорят также «лесные негры» — потомки рабов-беглецов в Суринаме, Французской Гвиане и Гайане. Все креолоязыч­ные этносы в расовом отношении являются негритянско-мулатскими. К но­вым этническим формированиям на территории Латинской Америки можно отнести три народа, сформировавшиеся из потомков иммигрантов из Юж­ной Азии (индоарийская группа индоевропейской семьи) — это индотрини­дадцы, индогайанцы и индосуринамцы¹.

В целом латиноамериканский регион в историко-этнографическом от­ношении традиционно разделяют на три субрегиона: Южную Америку, Ме- соамерику (Центральную Америку с Мексикой) и Вест-Индию, или Кариб- ский бассейн. Впрочем жителей последнего включать в состав Латинской Америки по историко-культурному и лингвистическому признаку можно лишь достаточно условно, поскольку его население говорит как на роман­ских, так и на германских по происхождению языках (прежде всего, англий­ском) и имеют другую по своему характеру «колониальную историю». Неко­торые из них остаются колониями до сих пор или находятся под определяю­щим влиянием бывших доминионов, что также усложняет ситуацию в суб­регионе и отражается на взаимоотношениях между его государствами.

Религиозная общность также выступает одним из важнейших факторов, позволяющих населению региона осознавать свою идентичность. На сегод­няшний день можно выделить одно доминирующее направление — католи­цизм, который исповедует почти 90 % населения Латинской Америки. Име­ются также другие религиозные направления, однако они значительно усту­пают католицизму по количеству приверженцев.

Данная ситуация связана с исторически сложившейся доминирующей ролью католической церкви, значимость и неоднозначность влияния кото­рой в Латинской Америке отразились в особенностях социально-политичес­ких процессов в регионе. Роль церкви, в особенности католических учебных и культурных учреждений, была и остается очень существенной в деле фор­мирования общественного сознания латиноамериканских наций.

Во времена колониализма католицизм был единственной и обязатель­ной для исповедания религией. Принадлежность к другим вероисповеда­ниям преследовалась инквизицией. С целью быстрого обращения в свою веру жителей Нового света католические Испания и Португалия даже уста­новили официальные ограничения иммиграции, запретив въезд в колонии лицам, «осужденным за ересь или вероотступничество, их детям и внукам, маврам, новообращенным евреям и их детям, цыганам, их детям и воспи­танникам»^[630][631].

Однако приспосабливаясь к условиям региона, католическая церковь не избежала влияния местных индейских верований и традиций. Несмотря на насильственное внедрение католицизма и распространение других религий, традиционные верования коренного населения (земледельческие и прочие культы, шаманство, вера в разных духов и т. п.) не только сохранились, но и в определенной степени абсорбировались католическими традициями и об­рядами. Это нашло выражение не только в оформлении храмов, но и в са­мой литургии¹.

Свобода вероисповедания начала признаваться и конституционно за­крепляться лишь после Войны за независимость — с первой четверти XIX ст., когда некоторые страны — Бразилия, Чили, Эквадор и Уругвай — провозгласили отделение церкви от государства. В целом, отношение к цер­кви в латиноамериканских странах неоднократно менялось^[632][633]. Когда власть оказывалась в руках либеральных партий, имевших в качестве примера для подражания США и Великобританию, правительства часто прибегали к дав­лению на церковь — ограничивали или вообще отменяли ее монополию в сфере образования, требовали уплаты налогов и частичной или полной кон­фискации ее земельных владений. И наоборот: если власть получали кон­серваторы — а это случалось чаще — они восстанавливали экономические привилегии и монопольную духовную диктатуру католической церкви.

В середине XIX ст. в Латинской Америке начал распространяться проте­стантизм — в особенности в Чили и Бразилии. В течение продолжительного времени он оставался религией немногочисленных групп переселенцев из стран Европы. Быстрое увеличение количества протестантов во второй по­ловине XX в. (сейчас они составляют свыше 5 % населения) было связано с активной деятельностью североамериканских миссионеров^[634]. Также среди религий, которые исповедуют в Латинской Америке, — православное хрис­тианство и греко-католицизм (Аргентина, Уругвай, Бразилия, где присутст­вует украинская диаспора), а также иудаизм. Кроме того, индуизм исповеду­ется индейцами, которые входят в состав населения Гайаны. Переселенцами из Азии также исповедуются ислам, буддизм, конфуцианство. С конца XIX в. среди городского населения распространились разные спиритуалис­тические секты африканского происхождения (в частности, вуду).

Процессы национальной интеграции, связанные с транскультурацией, метисацей и ассимиляцией коренного населения,^[635] результатом чего должно было стать создание общенациональной культуры в рамках отдельных го­сударств региона, происходили на протяжении столетий, однако до сих пор так и не завершились. В большинстве стран Латинской Америки, в особен­ности в Андском и Центральноамериканском субрегионах, в Мексике и

Бразилии и сегодня продолжается процесс национальной консолидации — «метисации», однако во многих странах региона он остается еще на началь­ной стадии¹. Дальнейшее его развитие зависит от форм и путей социально- экономического развития этих стран, в свою очередь, связанных с субрегио­нальной и региональной интеграцией^[636][637].

Еще одной общей чертой развития стран региона, в определенном смы­сле подчеркивающей их «родственность», является гетерогенность культуры также в том, что касается отличия между ее городской и сельской формами. Отсутствие тесных социальных связей между городскими центрами и сельс­кими районами приводит к формированию как бы двух отдельных культур: «высшей» городской — «европеизированной», которая и определяется как национальная, и «низшей» — сельской, которая игнорируется, отрицается, а если и поддерживается, то лишь декларативно^[638]. Со своей стороны, боль­шинство сельского (преимущественно индейского) населения склонно отвергать все, что исходит от городской общины, придерживаясь даже наи­более архаических традиций и атрибутов своего быта.

На основании изложенного можем сделать вывод о том, что обязатель­ным условием эффективности субрегиональной и региональной интеграции является национальная интеграция, то есть консолидация на государствен­ном уровне. До тех пор, пока население отдельного государства не будет сознавать своего единства, принадлежности к единой консолидированной нации — нельзя рассчитывать на возможность такой нации полноценно идентифицировать себя на цивилизационном и мировом уровнях. И все же феномен Латиноамериканской цивилизации, пусть ее становление еше и не завершено, является очевидным фактом.