Строй служилого класса и служилого землевладения сосредотачивал в распоряжении верховной власти не только личные силы Московской Руси, годные в боевую службу, но и ее землевладельческие средства.

Организация торгово-промышленного класса приводила в жизнь те же тенденции по отношению к деятельным силам торгово-промышленной среды и торгово-промышленному капиталу.

По покорении Новгорода правительство Ивана III распространило на Новгородскую область свои порядки сбора торговых пошлин – тамги(с цены товара), мыта (с провоза), весчего, померного и т.д., и обратило особое внимание на постановку областного-провинциального торга.

Эта регламентация внутренней торговли привела, в духе организационных приемов московской власти, и к принудительному переводу торгово-промышленных людей из одного города в другой. Сокрушая былую силу Новгорода, Иван III подверг выводу не только бояр, но и житьих людей, и многих купцов новгородских. Трудно сомневаться, что у этой политической меры была и государственно-экономическая сторона. Торговая политика Ивана III по отношению к Новгороду имела в виду больше направление внешней торговли, чем воздействие на распорядки внутреннего торга.

Эти гости торговые – главный финансовый штаб царя и великого князя. Они ответственные руководители торговой финансовой службы по сбору торговых пошлин и продаже казенных товаров. Им с целовальниками из второстепенного московского купечества и местных провинциальных купцов поручалось заведование таможенными и питейными дворами, как и управление казенными соляными или рыбными и др.

За вычетом этого, так сказать, гильдейского купечества, рядовая посадская масса организована в тяглые черные сотни. Посадские общины тяглых людей также делились на статьи по «прожиткам», несли очередные посадские службы у себя на месте и на стороне, по посылкам в ближние города, тянули государево тягло по мирской раскладке и сближались по образу жизни и бытовому укладу с крестьянами черных государевых волостей, особенно в мелких городских пунктах. На русском севере особенно крепка эта близость посада и волости, однороден по существу их экономический быт в занятиях земледелием и промыслами. «Посадские люди и волостные добрые», а то и «все крестьяне посадские люди» - одна общественная среда «уездных людей», которая и выступит цельным социальным элементом, когда тревожное время Смуты призовет ее к политическому действию.

Посадские люди вместе с крестьянами составляли тяглое население Московского государства. Отделение тяглых платежей и повинностей от обязанности воинской службы определялось постепенно. Пережитки общей ратной повинности можно встретить еще в XVI и даже в начале XVII века, когда случалось по крайней нужде привлекать торговых людей к гарнизонной службе. С другой стороны, постепенно выработался переход от податных привилегий вотчинного землевладения к общему освобождению от тягла личного, дворового боярского хозяйства при сохранении тяглых обязанностей помещичьих и вотчинных крестьян. Служба и тягло стали государственным назначением двух основных разрядов населения – служилого и тяглого, государевых слуг и государевых сирот.

В старину, в XIV и начале XV века, сиротами называется в грамотах той эпохи часть населения княжеских и монастырских вотчин, которая встречается и в редких документах, касающихся светского частного землевладения, и отличается полусвободным состоянием от свободного крестьянства тех же вотчин. Исторические потомки древнерусских изгоев, которые жили под сильной вотчинной властью на княжеской и церковной земле, сироты эти не имеют права свободного перехода. Они, а не так называемые старожильцы, первые предки позднейшего крепостного крестьянства. В то время как грамоты, упоминая про переход крестьянина из одного владельческого имения в другое, употребляют выражения «вышел» и «приняли его», про сирот говорят: «выбежали» и «переимал» их новый владелец. В эпоху развития вотчинного государства термин «сироты» означает все тяглое население по отношению к великокняжеской власти – в соответствие с наименованием бывших вольных слуг государевыми холопами. Оба термина означали гражданскую неполноправность, а послужили для осмысления нового уклада зависимости населения от верховной власти царя и великого князя. Вотчинный характер государственного властвования нашел себе яркое выражение как в этой терминологии, так и в общем представлении, что вся земля в пределах великого княжения есть земля государя великого князя.

Полная реализация вотчинной власти великого князя над крестьянскими волостными общинами предполагала бы организацию управления ими через агентов его власти, близких к населению, подобных «посельским» приказчикам дворцовых и вотчинных сел. Такой властью, похоже, предназначено было стать волостелям, которых великий князь назначает для заведования отдельными волостями, оставляя за наместником только высший уголовный суд – дела о душегубстве и междуволостные «общие» дела. Великокняжеский волостель становится во главе волостного мира и властно вмешивается в его распорядки. Волостель распоряжается волостными угодьями, запустевшими участками и т.п., творит суди расправу с участием крестьянского волостного мира и его выборных властей. Трудно, по недостатку данных, определить, насколько волостельское управление успело получить широкое применение во времена Ивана III. Несомненно то, что оно не сыграло той роли, какая ему предназначалась, не стало исходным пунктом развития, так сказать, общегосударственного вотчинного управления. На это дело у московской власти не хватило организационных средств, да и личных сил, и середина XVI века принесла крутой поворот в строе управления Московским государством: замену кормленщиков-наместников и волостелей выборными земскими учреждениями.

Несравненно глубже, чем на порядках управления, отразился вотчинный характер государственного властвования на общем социально-правовом положении крестьянства. Отношение к нему правительственной власти всецело определяется интересами обеспечения служилого землевладения и государева тягла. В этом отношении самодержавное вотчинное господство достаточно подготовлено политикой жалованных грамот, которая укоренила в сфере крестьянского волостного землевладения и землепользования преобладание властных великокняжеских распоряжений над силой народного обычного права.

Земельный фонд, предназначенный для обеспечения служилого люда, далек был от обилия и избытка. Поместные «дачи» постоянно оказывались меньше «окладов», и сами помещики «приискивали», где взять то количество земли, которое «не дошло» в их оклад. В раздачу шли не только волостные и вотчинные земли, взятые на государя, но часто также дворцовые, которыми, однако, пользовались для этой цели с большой осторожностью. Земли было много, но «жилой», которая только и годилась в обеспечение служилого люда, оказывалось мало. На эксплуатации личной и земельной силы страны для государева дела глубоко отражалась слабая населенность Московской Руси.

Удержать при земле трудовую и платежную силу, иметь ее на крепком учете было постоянной заботой правительственной власти. Со времен «неминучей дани» татарскому хану князья принимали меры к охране основного источника платежной силы – тяглых людей и их земель – от расхищения княжеским дворцовым хозяйством, боярским и монастырским вотчинным землевладением. Навстречу этой тенденции шло стремление тяглых волостных общин сохранять полноту своего трудового и платежного состава, не отпускать на сторону своих членов, кроме разве тех, кто ликвидирует сове хозяйство и свои отношения к волости путем передачи и того, и других новому «жильцу» в свое место. Только такой выход из общины признавался законным. Тех, кто ушел, не поставив в свое место жильца и покинув участок «в пусте», можно принудительно вернуть как «выбежавшего» с нарушением общественной повинности. Это условное прикрепление лица к тяглу, а по тяглу к волости и к земельному хозяйству, естественно переходило, при острой недостаточности трудовой сельской силы, в безусловное закрепление за крестьянами (как и за посадскими людьми) их тяглого состояния уже как сословного признака, что и завершилось в XVII столетии.

Систематическая организация государева тягла укрепила тяглые повинности и за населением частновладельческих вотчин и поместий. Но тут, в условиях землевладельческого хозяйства и управления, роль общинной власти переходила к владельцу, хотя бы он и сохранял самодеятельность сельского общества по делам управления имением. К нему переходило естественно и притязание на сохранение старожильцев в составе своего поместья или вотчины, тем более, что с этим были связаны как обеспечение его служебной годности, так и выполнение обязанности «не пустошить» поместья. Пополнение этого состава на место «выбылых» происходило, прежде всего, за счет вольного, неответственного по тяглу сельского населения – привлечением к поселению на свободных участках младших членов крестьянских семей и несамостоятельных по хозяйству сельских людей, но не старожильцев. Эти последние могли перейти на новое жилье только без нарушения интересов волости и ее повинности, высвободившись из круговой поруки путем замены себя другими лицами.

На владельческой земле положение тяглого населения осложнялось отношениями к владельцу. Такое поселение вводило новоприходца в сферу зависимости от вотчинной власти, не только в хозяйственном, но, в большей или меньшей степени, и в судебно-административном отношении. Само хозяйственное положение владельческих крестьян неправильно освещается в нашей научной литературе, когда его пытаются подводить под понятие аренды. Жить у кого-либо в крестьянах не значит быть арендатором. Привлечение крестьян на владельческую землю было средством не простого извлечения арендной платы (деньгами или натурой), а усиления рабочих сил имения или расширения его запашки: это прием деятельной организации владельцем его вотчинного или поместного хозяйства. Владелец наделяет крестьянина землей, дает ему избу и другие хозяйственные постройки, инвентарь, хлеб «на семена и имена» до первого урожая, словом «помогу», которая окупается переходом участка из пустого в жилой, дает нередко и ссуду – в долг, который нарастает в свойственных старинному экономическому быту крупных процентах. Зато в его распоряжении рабочая сила, которая эксплуатируется и в форме уплаты оброка и разных мелких сборов, и в виде обязательных работ на господский двор и на хозяйской земле. Нет основания сводить эти отношения к арендным. Размер и состав повинностей определялся местной обычной «стариной и пошлиной», которая в крупных благоустроенных монастырских вотчинах иногда формулировалась в целом владельческом «уложении» и во владельческих «уставных грамотах», а в рядовых вотчинах и поместьях держалась обычаем и реальными условиями экономического быта. Лишенная иной санкции, кроме угрозы отпиской поместья на государя за «пустошенье», она была, однако, явлением достаточно определенным и устойчивым, чтобы найти себе выражение в перечне обычных владельческих доходов и в упоминаниях грамотами на поместные дачи о сборе дохода «по старине». Новоприходцы сидели обычно ряд лет на льготе в государевых податях и владельческих сборах, а затем «тянули со старожильцами вместе», т.е. входили по «силе» в обычный строй отношений данного имения. Это окончательно вводило их в мирок владельческого имения, как обособленной экономической и административной единицы. Постепенно нарастал ряд ограничительных условий для обратного выхода. Уклад сельскохозяйственных работ прикрепил бытовым обычаем отказ из крестьянства и отпуск крестьянина владельцем ко времени их окончания – к знаменитому Юрьеву дню осеннему, который в царском Судебнике 1550 года узаконен и определен двумя неделями: до и после 26 ноября. Настойчиво добивались владельцы, чтобы законный выход был обусловлен не только сроком, но и полным расчетом. В расчет этот, по Судебнику, входило пожилое – уплата по ¼ стоимости крестьянского двора за год житья и полной его стоимости за 4 года, затем повоз за извозную повинность, которая выполнялась по зимнему пути, иные «пошлины», которые, очевидно, вошли в жизнь на практике, Судебник отвергает. Сложнее был расчет при задолженности крестьянина из-за взятой «ссуды». Первоначально она не состояла в связи с крестьянством, как таковым, и уходящий мог ее «снести», оставаясь должником. Но недостаточная обеспеченность взыскания, особенно при обычном способе погашения ссуды работой, побудила владельцев добиваться такой расплаты до ухода. И эти притязания нашли признание власти. С конца XV века утверждается общее правило, что крестьянин-серебряник, «коли серебро заплатит, тогды ему и отказ». Ушедшие не в срок и без отказа, соединенного с расчетом, рассматриваются как беглые и подлежат принудительному возвращению на старые места.

Все эти сложные условия и требования, какими оброс крестьянский переход, - черты умирания личной свободы крестьянина-тяглеца. Положение русского сельского хозяйства чрезвычайно обострено во второй половине XVI века и переживаемый им кризис нарастает по мере развития колонизационного движения на юг и восток. Обостряется до крайности борьба землевладельцев за рабочие руки. Крестьянский переход вырождается в «вывоз» крестьян одними владельцами «из-за» других с уплатой этим последним всего, что причитается им по крестьянскому «отказу». Смена владельцев лишь усугубляет крестьянскую зависимость, и мировые сделки, какими иногда заканчивались столкновения владельцев из-за вывода крестьян, становятся очень близкими к продаже людей без земли. Все громче раздаются жалобы на повальные побеги, от которых грозит серьезное расстройство и государевой службе, и государеву тяглу. Правительственная власть встревожена обилием тяжб о беглых, о насильственном вывозе «не в срок и без отказу» и т.п., пытается их ограничить установлением пятилетней давности для иска о возврате беглого, но эта мера, проведенная царско-боярским правительством, вызывает упорное недовольство служилой землевладельческой массы, которую она ослабляла в борьбе с крупными владельцами за рабочие руки. И дворянство будет упорно добиваться отмены этих «урочных лет», пока царская власть после уступок в виде продления срока давности не отменит ее вовсе в Уложении царя Алексея. В том же Уложении было выполнено и другое, еще более существенное, домогательство дворянства – установлено вечное закрепощение всего населения владельческого имения, а не одних тяглых дворохозяев, по переписным книгам, кто за кем в них записан. Эти уступки требованиям землевладельческого дворянства не только не противоречили интересам государева дела, но вели к лучшему обеспечению ратной повинности: подлинный учет средств, наличных для ее несения, требовал, как не раз указывали челобитные служилых людей, сообразования ее размера с количеством не числа «четей» земли, а рабочих сил по числу крестьянских дворов в дворянском имении. Найдя в землевладельческом дворянстве свою главную опору после разгрома и упадка старого боярства, царская власть в жертву его интересам принесла интересы трудового сельского люда. С конца XVI века ряд распоряжений верховной власти приостанавливает крестьянский переход и крестьянский «вывоз» в отдельных областях государства или по отношению к отдельным крупным единицам землевладения на «заповедные годы» то на указанный срок, то вообще впредь «до государева указу», который заменит «заповедные годы» - «выходными». Такое разрешение выхода было предоставлено Борисом Годуновым в виде «вывоза» определенным разрядам землевладельцев на два года, но после Смуты крестьянский выход во всех формах исчез из русской жизни и живет только в крестьянских мечтах и толках о выходных годах, да в укоризнах царской власти, что «при прежних государях бывали выходы, а при нынешнем государе выходов нет».

Московское царство вполне подготовило то слияние крестьян с холопами, которое закончено в законодательстве Петра Великого в связи с его податной реформой. Крестьяне вотчин и поместий – «крепостные» люди, право на которых доказывается владельцами по «крепостным» документам разного рода – писцовым и переписным книгам, купчим и духовным грамотам. Не к земле прикрепляется крестьянин, а к личности владельца, не земельная, а личная зависимость составляет существо его положения. Уложение царя Алексея рассматривает крестьян, как живую собственность владельца, когда допускает их личную ответственность за него, подвергая их «правежу» по взысканиям с их господина, или выдачу одним владельцем другому взамен беглых крестьян иных «таких же» из населения его имения. И волостные крестьяне, государевы сироты, бесправные перед державной властью будут по следам Московской Руси признаны в императорский период крепостными государства, с которых идет в казну, сверх общего податного тягла, особый оброк, подобный тому, что владельческие крестьяне платят свои господам, а в XIX веке попадут в заведывание министерства «государственных имуществ». Московское самодержавие коренилось в глубоком закрепощении всех разрядов населения.

X