ПРИЛОЖЕНИЕ

П. Н. Савицкий

ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ^[309]

ПО РУССКОЙ ИСТОРИИ^[310]

I. ДЖУЧИЕВ УЛУС И РОССИЯ

В ряду политических образований, существовавших на пространстве Старого Света и обнимавших ту или иную часть нынешней территории России (СССР), Российская империя XVIII—XX веков занимает, в отношении террито­риального протяжения, промежуточное место между Мон­гольской державой, в ее целом, и той частью этой державы, которая называлась Джучиевым улусом (кипчацко-русский улус).

Российская империя ни в один период своего существо­вания не достигала размеров Великой Монгольской державы, охватывавшей почти целиком Ойкумену (Монголосферу), включая Корею, Китай, нынешний Индо-Китай, часть Перед­ней Индии, весь Иран и значительную часть так называемой «Передней Азии». Но Российская империя больше Джучиева улуса. Правда, галицкие земли, находившиеся под властью

Золотой Орды (Джучиева улуса), не входили в состав Рос­сийской империи, как не входят в пределы СССР.

Нужно отметить и то обстоятельство, что золотоордын­ское политическое влияние на Балканах (Болгария, Сербия) и в Молдавии в течение некоторого времени имело более оформленный вид, чем имело его когда бы то ни было в этих местах русское влияние (однако и русское влияние бывало здесь временами сильно). Зато на западных и северо-запад­ных пределах нынешней Доуральско-Русской (Западно-Евра­зийской) равнины русская власть проникла так далеко на запад и северо-запад, как никогда не проникало золотоор­дынское влияние (Прибалтика, в частности Финляндия, Эст- ляндия и Лифляндия, затем — Литва и Польша). В этих мес­тах русские войска исходили и русская власть охватывала многие территории, где не бывали монголы^[311].

Это относится также ко всему крайнему северу Евра­зии (хотя, например, Якутия при Хубилае не только при­надлежала Монгольской державе, но была «просвещаема» и хозяйственно организуема монгольской властью).

Что же касается упомянутых выше северо-западных и западных земель, не входивших в состав Монгольской дер­жавы, то они почти целиком отпали в течение 1915—1920 годов. Однако факт существования в устье Невы такого (соз­данного империей) центра, как Петербург — Петроград — Ленинград, создает для СССР в Прибалтике существенно иную конъюнктуру, чем та, с которой должна была считаться в этих местах монгольская власть.

Если учесть место России в Прибалтике в XVIII—XIX — начале XX века, то пред нами раскроется одна из немногих сторон геополитического положения Российской империи,

которая не имеет прямых аналогов в истории монголов^[312]. Русский Балтийский флот временами являлся существен­ным политическим фактором. Монголы на Балтийском море флота не имели вовсе^[313].

На восток Российская империя проникла далее, чем распространялся Джучиев улус (еще в XVII веке Русское государство перешло через Енисей и распространилось до Тихого океана; Джучиев улус не шел дальше Алтая; Монголь­ская же держава, в ее целом, охватывала эти места).

То же наблюдается и на юго-востоке: во второй поло­вине XIX века Россия овладела предгорным и горным Тур­кестаном, в свое время остававшимся вне Джучиева улуса. Обширнейшие земли являются общими России и Джучиеву улусу. Мы подразумеваем основное протяжение евразий­ских низменностей — равнин (нынешней Доуральско-Рус- ской, Западно-Сибирской и Туркестанской). (Сюда же отно­сятся прилегающие части Кавказа).

Основная территория Джучиева улуса составляет основ­ную часть территории новейшего Русского государства.

Подобно державе императоров всероссийских и вла­сти правящих органов нынешнего СССР, власть золотоор­

дынских ханов охватывала одновременно бассейны Дона и Волги (в их полном составе), Киев, Смоленск, Новгород и Устюг, побережья Аральского моря (тогдашний Узбекистан) и степи позднейших Тобольской и Томской губерний^[314].

С геополитической точки зрения является незыблемо обоснованным то введение истории Золотой Орды в рамки русской истории, которое производит Г.

элементарное изложение русской истории должно отныне знакомить с образами тех царей и тех темников, в деятель­ности которых выразились в свое время геополитические и хозяйственные тяготения, приведшие в новое время к соз­данию великого Русского государства и в настоящее время являющиеся основой существования СССР¹. Имена этих царей и темников должны явиться одним из символов трак­товки евразийских низменностей-равнин и прилегающих к ним стран, как «связной площади», как геополитического единства. Не нужно забывать, что и в смысле экономиче­ском золотоордынская власть имела дело с (применитель­ным к условиям того времени) использованием хозяйствен­ных ресурсов тех самых территорий, которые в настоя­щее время являются поприщем экономической деятельности народов России-Евразии. К настоящему моменту нет воз­можности сомневаться, что это использование было много­сторонним. Как выражается В. В. Бартольд в терминах ста­рой географии, «доказано, что, несмотря на произведенные монголами опустошения, первое время существования Мон­гольской империи было временем экономического и куль­турного расцвета для всех областей, которые могли восполь­зоваться последствиями широко развившейся при монго­

лах караванной торговли и более тесного, чем когда-либо прежде и после, культурного общения между Западной и Восточной Азией» (1926)... Пришедшие к процветанию (а отчасти возникшие) в течение XVIII—XIX веков русские города Причерноморья, а также Среднего и Нижнего Повол­жья представляются, в широкой исторической перспективе, воспроизведением и возрождением располагавшихся в тех же местах культурно-городских центров золотоордынской эпохи (Сарай, золотоордынские центры в Крыму). В Повол­жье «остатки домов, с облицовкой мрамором и изразцами, водопроводы, надгробия, куски серебряной утвари, парча, венецианское стекло выступают свидетелями о жизни татар­ских культурных средоточий XIII—XIV веков и... их отно­шений с другими народами Востока и Запада»^[316].

Ряд золотоордынских царей и темников XIII—XIV сто­летий, в их качестве распорядителей судьбами евразийских низменностей-равнин, может и должен быть сопоставляем с образами русских императоров, императриц и полковод­цев XVIII—XIX веков¹.

поспорить с любым таким рядом в истории других наро­дов и стран. В особенности если мы вспомним, что Золо­тая Орда есть только часть того целого, в центре и других частях которого действовали и Чингис, и его полководцы, и последующие великие ханы XIII века, среди которых немало крупных фигур^[317]. Для русского человека изучение истории этих людей полно глубокого интереса. В частности, деятели Золотой Орды соприкасались со многими геополитическими сочетаниями, которые и в настоящее время остаются в силе для России-Евразии (например, отношение к балканским странам и Польше). Около них скрещивались религиозные принципы (православие, мусульманство, шаманизм), кото­рые и сейчас действенны в евразийском мире...^[318]

Работа Г. В. Вернадского, в отношении ряда периодов и вопросов, действительным образом преодолевает укоренив­шийся ложный шаблон русского историописания. «О России эпохи татарского ига пишут так, как будто никакого татар­ского ига и не было. Ошибочность такого приема историче­ского изложения очевидна. Нелепо было бы писать историю Рязанской губернии вне общей истории России. Но совер­шенно так же нелепо писать историю России эпохи татар­ского ига, забывая, что эта Россия была в то же время про­винцией большого государства. А между тем русские исто­

рики поступали именно так».

Сила золотоордынской государственной традиции не была исчерпана в «великое столетие» Золотой Орды (от середины ХШ по середину XIV века). Крупным фактом, на который в изложении Г. В. Вернадского имеются отчасти указания, отчасти намеки, является двукратное «возрожде­ние» государственно-политической традиции Золотой Орды. Первое из них можно назвать тохтамышо-едигеевым или тимуровым возрождением (конец XIV — начало XV века), второе — менглигиреевым или крымско-османским (XV— XVIII в.) [см. ниже гл. III и IV].

II. РУСЬ И ЛИТВА

«Замятня великая» в Орде (конец 1350-х — 1360-е годы) есть факт, чрезвычайно значительный в геополитической истории Евразии. Именно в этот момент крайний юго-запад­ный угол Евразии вышел из-под золотоордынской власти (процесс, который начался еще в конце 1330-х годов, когда Болеслав Тройденович захватил Галич): степи между Днеп­ром и Днестром заняло Литовско-Русское государство, между Днестром и Дунаем — Молдавия... Когда в 1362 году Ольгерд разбил подольских татарских князей, остатки татар частью ушли в Крым и за Дунай (в Добруджу), частью подчинились Литве. С этого момента у Литовско-Русского государства

появились служилые татары, которым, на условиях несения военной службы, были уступлены земли в Причерноморье — так же как на столетие позднее, на таких же условиях, Васи­лием Васильевичем были даны татарскому царевичу Касиму земли на Оке (Мещерский городок). Это последнее событие оказалось «делающим эпоху» (см. периодизацию русской истории, предлагаемую Г. В. Вернадским, § 10).

бьющим началом «русскости»; другого, определяемого нача­лом латинства (мира, в котором сами отрицания латинства соотносительны латинству и тем самым зависимы от него). Это есть первое и приблизительное определение Евразии и Европы как особых исторических миров^[321]. Процесс русской истории может быть определен как процесс создания Рос- сии-Евразии как целостного месторазвития (см. § 3). Объе­динительным узлом в этом процессе сделалась та историче­ская среда, где налегли друг на друга и соприкасались друг с другом слои духовно-культурного византийского и госу­дарственно-военного монгольского влияния. Это есть исто­рическая среда Верхне-Волжской Руси XIII—XV веков, наме­чаемая именами князей от Александра Невского до Василия Васильевича (и далее) и владык — от митрополита Кирилла (духовного отца Александра) до митрополита Ионы (духов­ного отца Василия)... Здесь неизменно были сильны полу­ченные от Византии культурные начала, и эта же среда сна­чала принуждена была пойти, а затем волею пошла и пло­дотворно прошла татарскую школу... Месторазвитием этой среды было то — священное для каждого русского — меж­дуречье между Верхнею Волгой и Окой, междуречье, где и последующие века оставили свои наиболее замечательные памятники, междуречье соборов, кремлей и монастырей, мощная антенна русских энергий... Именно отсюда развер­тывалась нить собирания и византийского, и монгольского наследства (§ 6). Здесь наиболее ярко выразилась «рус­скость». А из всех православных стран именно эта область оставалась — пока что — наиболее независимой от латин­ства и ему недоступной, несмотря на постоянные попытки воинствующего латинства подчинить Москву своей вла­сти. Бывали моменты, когда и в Иерусалиме, и в Констан­

тинополе сидели латинские патриархи. Но никогда доселе латинский патриарх не сидел на Москве. Также, например, в области зодческой эта среда отмечена наименьшей пред­ставленностью храмово-строительных типов, свойственных Западу («базиличная схема»), и наибольшим своеобразием типов, в то время как, например, на Ближнем Востоке бази­личная схема представлена значительным числом примеров. Здесь она является одной из исконных схем храмостроитель- ства, что сближает зодчество Ближнего Востока с зодчест­вом Запада. Но это есть уже вопрос географии зодчества, и его мы оставляем в стороне... — Отклонения государствен­ной литовской линии от подчинения целям латинства были только временными отклонениями. Основной урок, кото­рый русское сознание выносит из истории Литовской Руси, есть свидетельство о том, что «русскость» несовместима с латинством. Насколько, казалось, условия Литовской Руси XIII—XV веков были благоприятней для развития русской культуры, чем условия Московской Руси: отсутствие мон­гольского ига, преемственность развития государственно­правовых форм, возможность сношений с Западом^[322]. И что же мы видим: вместо расцвета — постепенную потерю рус­ской культурой наиболее ценных кадров культурного воз- главления, захирение и захудание, завершающееся тем, что, например, к концу XVII века (а именно в 1697 году) для

больших территорий, занятых русским населением, «поль­ский язык был признан языком государственным и рус­ский был изгнан из официальных актов»...^[323] Литовско-рус­ская государственность неуклонно переходила в польско- литовскую, а затем и просто в польскую государственность (конституция 1791 года).

Поразителен контраст между судьбами русской куль­туры, с одной стороны, в условиях монгольского и, с дру­гой стороны, литовско-польского владычества. В условиях первого был подготовлен культурный расцвет Московской Руси XV—XVI веков. В условиях второго культура русского племени, попавшего под литовско-польскую власть, в конце концов почти исчезла с поверхности исторической жизни.

Русскость оказалась несовместимой с латинством, а латинство, в свою очередь, оказалось несовместимым с осу­ществлением объединительной роли в пределах евразий­ского мира^[324]. Этот исторический итог, выводимый из рас­смотрения судеб Литовского и Польского государств, не пре­пятствует признанию значительности той геополитической конъюнктуры, при которой течение Днепра от истоков до устья было в руках единой литовской власти (Витовтова таможня на Днепре, в районе позднейшего Херсона), когда магистраль Днестра была в обладании той же власти^[325], когда

литовские войска проникали в позднейшую Северную Тав­рию и на Крымский полуостров (например, в 1397 году).

III. РУСЬ И ДЕРЖАВА ТИМУРА

Новое (после «замятни великой») усиление Орды ска­залось в годы правления Мамая и затем в особенности при Тохтамыше, а также в период правления Едигея и несколько позже. Было не только приостановлено распадение основ­ного ядра Золотоордынской державы (на которое указы­вало появление в 1360—1370-х годах независимых владете­лей в Мордовской и Болгарской землях), но также и Северо­Восточная Русь, сначала после Куликовской битвы, а затем после периода фактической независимости 1395—1411 годов, была снова приведена к подчинению. Однако также и в этот период, несмотря на победу на Ворскле, Золотая Орда не вытеснила Польско-Литовского государства из Западно-При­черноморских степей. Вытеснение это произошло в период второго «возрождения» золотоордынской государственной традиции, протекавшего в виде укрепления и расширения Крымского ханства... Первому же (только что упомянутому) «возрождению» золотоордынской традиции способствовало возникновение на Среднем Востоке новой мощной Монголо­Турецкой державы Тимура.

В геополитическом отношении держава Тимура уже тем интересна для русских историков, что, во всяком случае, более половины (по пространству) подчинявшихся Тимуру земель позднее вошло в состав Российской империи, а ныне входит в пределы СССР, в котором, в свою очередь, эти земли составляют значительную часть территории. Затем:

1) именно ставленник Тимура (в период, когда он был его подручным) Тохтамыш вновь подчинил Москву золото­ордынской власти, а через посредство Золотой Орды —вла­сти Тимура (1380-е годы);

2) другой ставленник Тимура — сменивший Тохтамыша Темир-Кутлуй (действовавший совместно с князем Едигеем) разгромил Витовта на Ворскле, чем помог делу защиты Москвы от литовского натиска и устранил литовскую «кандидатуру» на роль собирателя евразийских земель...

Вовлеченность Руси на периферию Тимуровой державы имеет большое систематическое значение. Вовлеченность эта, сочетаясь с другими историческими фактами, знаменует принадлежность Руси (восточных славян) к тому историче­скому миру, который именуем миром евразийским.

IV. ЦАРСТВА-НАСЛЕДНИКИ ЗОЛОТОЙ ОРДЫ

Процесс распадения Золотой Орды, остановленный во второй половине XIV века усилиями Мамая, Тохтамыша и Едигея, возобновился около середины и во второй половине XV века. Одним из первых выделилось Казанское царство^[326]. Его возникновение опиралось на ту традицию государствен­ной самостоятельности, которая была присуща землям волж­ских болгар (области вокруг места впадения Камы в Волгу).

Существование Казанского царства (1445—1552) предваря­лось многовековым существованием царства волжских бол­гар (с X века — мусульман, в своей социальной верхушке), а также правлением Булат-Темира (хана Болгарской земли, после великой «замятни»). Этот ряд государственных обра­зований (Болгарское царство — царство Булат-Темира — Казанское) представляет собой политическое знаменова- ние определенного культурного факта. В областях вокруг впадения Камы в Волгу существовала и существует особая культура, которая с течением веков все более окрашива­лась в цвета ислама. Эту культуру можно называть «сред­неволжской». Изучение этой культуры составляет одну из существенных задач исторического исследования России- Евразии^[327]. Наряду с православно-русской, именно средне­

волжская культура представляла собой крупное явление в геополитическом круге Золотой Орды. Исторические извес­тия XIII века дают основание заключить о некоторой кон­куренции между этими культурами в золотоордынской цар­ской ставке^[328]. Первоначально получила перевес средневолж­ская культура. Не только позднейшее Казанское царство, но и сама Золотая Орда может быть рассматриваема как находящаяся в магистралях средневолжской культуры^[329]. Это выразилось, между прочим, в принятии золотоордынскими царями ислама. Впрочем, ислам проникал в царскую ставку не только с севера (со средней Волги), но и с юга. Опреде­ленно с севера (из Казани) шел ислам к целому ряду наро­дов Среднего Востока в XVI—XIX веках (ногаи, башкиры, «казаки»).

Основателем независимого Сибирского царства, охватив­шего северную часть зауральских владений Золотой Орды, явился ишимский хан Ибак (убийца хана Ахмата, см. с. 167). История сибирских улусов Золотой Орды являет картину

постепенного продвижения татарских поселений и татар­ских политических центров из пределов степи в пределы лесной зоны. В конце XV и в первые три четверти XVI века Сибирское царство в значительной мере входило в ту сис­тему государственных образований, которая возникла в результате распадения Золотой Орды и в которой действо­вало и развивалось также и Московское государство. Так же и в это время Уральский хребет не являлся существен­ным геополитическим рубежом, как не является он суще­ственной географической границей^[330]. Зауральские владе­тели оспаривали у Москвы влияние в Казанском царстве^[331]. Уже в конце XVI века (в период борьбы царя Кучума с мос­ковскими воеводами) сибирский царевич Аблай (вместе с «казацким» ханом Ак-Назаром) ходил походом на только что основанный московскими воеводами в башкирских землях город Уфу...^[332] В XVI веке история Сибирского царства выдви­нула крупную фигуру Кучума. Сперва он был объедините­лем распавшегося перед тем Сибирского царства (см. с. 197, прим.). В позднейшие годы, в социальной среде зауральских татар, уже затронутой социальным распадом, он вел исклю­чительную по упорству борьбу с распространением москов­ской власти (1581—1598). Вытесненный из частей Сибир­ского царства, находившихся в пределах лесной зоны, он продолжал борьбу в степной (точнее — лесостепной) части своих владений. Окончательное поражение было нанесено ему на Оби, несколько выше позднейшего Ново-Николаевска (на восточной окраине Барабинской степи). Почти тысяча

верст (по прямой) отделяет эти места от Искера, той сто­лицы Кучума, которую брал Ермак (в окрестностях нынеш­него Тобольска). От остяцких городков на Нижней Оби до барабинских степей и Башкирии — таков геополитический размах Кучумова царства...^[333]

Из числа царств-наследников Золотой Орды наиболее значительной исторической судьбою отмечено Крымское ханство. Действительным создателем этого ханства являлся Менгли-Гирей (с. 166 и ел.). В конце XV и в начале XVI века Литовско-Польское государство было оттеснено от Черного моря^[334]. Польско-литовский рубеж отодвинулся к южной гра­нице позднейших Подольской и Киевской губерний, то есть к пределам лесостепи (луговой степи). Вся позднейшая Хер­сонская губерния была занята татарами. Нижний Днепр, так же как и Нижний Днестр, перешел под власть Крымской орды. В 1560 году ногайцы (зависевшие от Крымского хан­ства) опустошили Северную Бессарабию и утвердились в Южной (в так называемом Буджаке, степях между Нижним Днестром и Дунаем). Таким образом, и эта область из-под власти Молдавии (с. 103) снова перешла под владычество степняков. На востоке подвластные Крыму кочевья захваты­вали нижнее и среднее течение Донца. Почти все (за исклю­чением земель Запорожской Сечи) пространство ковыль­ных и полынных степей, лежащих между Доном и низовь­

ями Дуная, оказалось в сфере влияния Крымского ханства^[335]. Единственное обстоятельство, которым умалялось значение этих успехов, — возникновение и укрепление Сечи Запорож­ской (середина XVI века) — нужно приписать самоначаль- ной деятельности народных украинско-русских элементов, а не политике литовско-польской власти... Еще более круп­ным являлся тот факт, что своими набегами крымские ханы в течение XVI—XVIII веков держали в страхе окраины, а в XVI веке — также и центральные области Польско-Литов­ского и Московского государств^[336]. Еще в XVII веке крымцы хозяйничали на Украине. В начале XVIII века Слободскую Украину почти каждый год постигал татарский набег. В 1769 году крымские татары, во главе с ханом Крым-Гиреем, совер­шенно неожиданно появились пред стенами крепости свя­той Елисаветы (позднейший Елизаветград)^[337]. Встреченные с крепости пушечными выстрелами татары не решились на штурм, но опустошили окрестности. Татарами было уведено из Елизаветинской провинции более тысячи человек плен­ных, много скота, сожжено более тысячи домов и т. д. Это было последнее татарское нашествие в русской истории. — Нужно предостеречь от суждения по этому выступлению татар о более ранних русско-монгольских и русско-татар­ских отношениях. Власть золотоордынских царей была регу­лярною властью, руководствовавшейся весьма широкими религиозными и политическими принципами. Ее нельзя ото­

ждествлять и определять хищничеством позднейших татар­ских набегов... И однако золотоордынская традиция сказы­валась также и в Крымском ханстве (что и дает основание рассматривать усиление Крымского ханства в конце XV — начале XVI века как второе «возрождение» золотоордынской государственной традиции). И не только в том отношении, что «крымский юрт» был основан выходцами из Золотой Орды, сохранившими об этом воспоминание, но и в смысле поддержания действительной традиции кочевого государ­ства (в том числе — родового устройства)^[338].

В геополитическом смысле Крымское ханство в значи­тельной мере восстановило юго-западную границу владе­ний Золотой Орды.

Поучительно соотношение Крымского ханства и Турец­кой (Османской) империи (с. 166). Принужденное признать над собой власть Османской империи, Крымское ханство получило опору в существовании этой империи. С турками крымских татар соединял религиозный момент (мусуль­манство) и момент племенной (общие турецко-татарские корни); различал признак «месторазвития». Турецкая импе­рия явилась наследницей Византиии, усвоила себе «вокруг — цареградское» (в широком смысле) месторазвитие, то есть северо-восточную (отчасти же — восточную и южную) часть Средиземноморья. Крымское ханство являлось наследником Золотой Орды и занимало юго-западную окраину Евразии. Именно началом месторазвития определяется «свое лицо» Крымского ханства в составе Турецкой империи. Осман­ская империя удерживала элементы византийской культуры. Крымское ханство хранило степную (кочевую) традицию. Выражая логику месторазвития, Турция — в геополитиче­

ском отношении — установила то же соотношение с Крым­ским ханством, которое в свое время устанавливали греки в отношении скифов и генуэзцы — в отношении Золотой Орды: заняла побережья. Занятые турками пункты побе­режья являли геополитический аналог греческим и генуэз­ским колониям и факториям...

История Золотой Орды не только входит весьма сущест­венной главой в историю Евразии, но входит также в исто­рию России. Под пеленою Золотой Орды возрастало Русское государство. Этого нельзя сказать про Крымское ханство. Крымское ханство было одним из важнейших соперников Московского государства (и даже Российской империи) в собирании рассыпавшихся улусов бывшей Золотой Орды. Этим положением и определяется главным образом отно­шение истории Крымского ханства к русской истории и сис­тематическое место этого ханства в общей рамке евразий­ской истории^[339].

I. Влияние Крымской Орды было основным, которое конкурировало с московским в делах Казанского царства (с. 168,173 и сл.).

II. Крымский хан (при помощи турецкого султана) пытался отобрать у Москвы Астрахань (1564).

III. Он же являлся соперником русской власти на Север­ном Кавказе, в кабардинских, черкесских и прочих делах (при Иване Грозном и позже).

IV. Крымское влияние неизменно сказывалось в баш­кирских восстаниях против русской власти в XVII и XVIII веках. Башкиры «пересылались» с Крымской Ордой. В начале XVIII века к Елабуге, а затем и к Казани подступала группа

восставших под предводительством Акая, из рода крым­ских Гиреев^[340].

V. ЗАЩИТА РУСИ ОТ СТЕПИ И ЗАПАДА

Крымские набеги в пределы Московского государства начались не сразу после образования Крымского ханства. Г. В. Вернадский очерчивает момент, когда московские госу­дари, перестав подчиняться Золотой Орде, сумели добиться влияния в Казани и союза с Крымом (Иван III), когда могло казаться, что Доуралье (нынешняя Доуральская Россия), объединенное перед тем Золотою Ордой, органически и без потрясений перейдет в рамки нового объединения, органи­зуемого Москвою. Это время (конец XV — начало XVI века) было вообще знаменательным временем в истории Москвы и Руси — одинаково в смысле политических и в смысле куль­турных достижений.

В это время возникла теория Руси — Нового Израиля, имевшая исключительно большое значение в московском культурно-государственном мировоззрении XVI—XVII веков (с. 198). Тогда же созданием кремлевских соборов (Успен­ского, Благовещенского, Архангельского) было «резюмиро­вано» все предшествовавшее развитие русского храмострои- тельства (и внесен ряд новых мотивов). Этим, в свою оче­редь, было подготовлено возникновение (около 1530 года) на московской почве своеобразного типа кирпично-камен­ных шатровых церквей (оригинальнейшего проявления рус­ского архитектурного гения). Как раз в эти годы в заволж­

ских лесах подвизался один из замечательнейших русских подвижников — Нил Сорский.

К концу XV века с ясностью выступили основные черты геополитического положения Москвы, существенные для хода ее истории. Значительную часть нынешней Доуральской России занимает «треугольник» смешанных лесов (где произ­растают так называемые «широколиственные» породы: дуб, липа, клен и пр.), с вершиною на востоке (на Волге между Нижним Новгородом и Казанью) и основанием на западе (приблизительно по линии устье Невы — Киев).

Из числа лесных местностей именно область смешанных лесов наиболее пригодна для распашки. Москва расположена на «оси» этого треугольника. К западу от Москвы область смешанных лесов расширяется. Область эта, по природе своей, наиболее близка (из числа русских земель) к евро­пейским условиям. Она и есть путь от Москвы на запад и с запада к Москве. От Москвы же на северо-восток и от нее же на юго-восток лежат области, по природе своей, суще­ственно «внеевропейские».

В ботанико-географическом расположении Москвы явственно выступают черты ее положения в «междуречье» (с 311). Угол, образуемый Волгой и Окой перед их слиянием у Нижнего Новгорода, отвечает приблизительно восточной вершине треугольника смешанных лесов; взятый в куль­туру треугольник этот есть «лесополевая» область. За Вол­гой залегает тайга, область хвойных лесов, с представлен­ностью сибирских пород; за Окой залегает лесостепь; в ней дубравы чередуются с «переполяньями»; дальше к югу — «дикое поле». На северо-востоке — заволжские старцы. Там же издавна — промыслы и пути (к Студеному морю и за Камень). На юго-востоке — татары. Скоро, однако, «дикое поле» станет превращаться в возделанные поля... Так, между путями с запада, тайгой и татарами возрастала Москва — в характерном ботанико-географическом узле Доуральской

России. Опасность Москве грозила то с запада, то с юго- востока. Упором, на котором держалась Москва в моменты опасности, являлся северо-восток. Когда опасность прину­ждала великого князя покинуть Москву, он уходил соби­рать войска именно в этом направлении... Опасность с юга (от крымских татар) стала наиболее очевидной с начала XVI века. Разрыв Москвы с Крымом произошел в 1510-х годах (с. 173), а еще в 1509 году великий князь Василий Иванович поставил деревянный город в Туле (на подступах к Москве с юга). В 1525 году Коломна была взята и разграблена крым­ским ханом Махмет-Гиреем, и вслед за тем в Коломне был сооружен «очень крепкий каменный город». В 1530 году был поставлен каменный город в Туле, в 1531 году — в Зарай­ске, в 1556 году — в Серпухове. Это строительство крем­лей явным образом сопряжено с повторностью татарских набегов. Таким образом, создалась «связная линия» крем­лей по Оке, остатки которой являются доныне одним из примечательных памятников древнерусского фортифика­ционного искусства (еще в 1508 году был укреплен камен­ной стеной Нижний Новгород). «Связные линии» укрепле­ний, которые воздвигаются с целью не пропустить против­ника за определенную черту, нужно отличать от «опорных пунктов», то есть изолированных укрепленных мест, при­званных служить убежищем в моменты опасности. При­окская линия кремлей вместе с линией древних каменных крепостей по северо-западной и западной границе (Ста­рая Ладога, также Новгород, Копорье, Ивангород на Нарве, Псков, также Порхов, Остров, Смоленск, Можайск, также Дмитров)^[341], исчерпывают группу древнерусских крепостей, собранных в более или менее «связные» линии^[342]. Помимо

них, как вехами, обставлены кремлями две основных арте­рии, по которым шло распространение русской власти соот­ветственно на юго-восток и восток. Мы подразумеваем арте­рию Волги, с Казанским и Астраханским кремлями, и арте­рию Туры и Тобола, с кремлями Верхотурья и Тобольска^[343]. Так изобразимо в виде системы расположение каменных кремлей, этих важнейших укрепленных пунктов Москов­ского государства^[344]. Деревянные «города» и остроги были разбросаны по всей территории государства. Ни один из них не сохранился до настоящего времени (остатки Якут­ского острога в Зауралье разобраны в революционные годы). В моменты напряженной опасности, когда неприятель про­никал в глубь страны или возникала гражданская война, в качестве укрепленных пунктов («городов») выступали мона­стыри^[345]. Кроме общеизвестной защиты Троице-Сергиевой лавры в Смутное время, в качестве примеров можно назвать защиту Тихвинского Большого монастыря от шведов в 1613 году, защиту Макарьевского Желтоводского монастыря (на Волге, к востоку от Нижнего) в 1670 году от разиновского атамана Максима Осипова, защиту Далматова монастыря (в Зауралье, на реке Исети) в 1774 году от пугачевцев и пр. В допетровской царской России из числа образований, суще­ствовавших в пределах государства, монастыри являлись,

пожалуй, наиболее автономными (в отношении царской вла­сти). Монастыри вели защиту в те моменты и в тех местах, где царской власти не существовало (случаи Троице-Сер- гиевой лавры в Смутное время, Макарьевского монастыря в 1670 году); монастырь мог отстаивать себя силой оружия в случае, если монастырские старцы не были согласны с реше­нием высшей церковной и государственной власти (защита Соловецкого монастыря в 1668—1676 годах)... На простран­стве волжско-окского междуречья, а также к северу от него (а отчасти и к югу, в том числе в Левобережной Украине) можно назвать десятки монастырей, стены которых, относя­щиеся, по преимуществу, к XVII веку, являются весьма вну­шительными сооружениями...^[346] В меньшем числе также XVI век, с одной стороны, и XVIII, с другой, оставили образцы подобных сооружений...

VI. ПРОНИКНОВЕНИЕ РОССИИ В СТЕПЬ И ПУСТЫНЮ

Разителен контраст между постоянной укрепленностью западной русской границы и перемежающимся существо­ванием (и несуществованием) других укрепленных линий. Западная русская граница то продвигалась к западу, то отхо­дила к востоку, но в любом своем положении оставалась укрепленной. В этом отношении особенно поучительна исто­рия укреплений Псковской земли, которой в течение четырех столетий (с XIII по XVII) приходилось выносить на своих

плечах дело защиты от натиска с запада. Непрерывный исто­рический ряд ведет в городе Пскове от Довмонтовой стены XIII века (ядро псковских укреплений) к стенам «Большого города», построенным в XV веке, к земляным укреплениям, которые воздвигал у Пскова царь Петр в начале XVIII века^[347]. В этом же ряду помещаются другие (отчасти упомянутые выше) кремли и древние крепости западного и северо-запад­ного рубежа; находятся в этом ряду и прочие укрепления, которые сооружал Петр^[348], и Дрисский укрепленный лагерь, в котором одно время полагали защищаться от Наполеона, и те крепости, которые строились на западной границе при Николае I (Бобруйск, Киев, крепости царства Польского и пр.), и те, которые воздвигались в конце XIX — начале XX века...^[349] Восточным аналогом постоянной укрепленно­сти западнорусского рубежа является Великая Китайская стена, на границе Внутреннего Китая с Монголией (стена эта построена задолго до появления Руси на исторической сцене). На пространстве же между Великой Китайской сте­

ной и западной русской границей укрепленные линии то существовали, то не существовали вовсе. В Доуралье их не было до времен Владимира Святого; каждое из государств- соперников этого времени (Русь и хазары) могло надеяться на полное одоление и едва ли нуждалось в оборонительных линиях^[350]. После появления печенегов «Владимир должен был строить целую систему укреплений, насыпать валы, рубить города» (с. 79). С этого времени начинается эпоха «проти- востепных» (для защиты от печенегов, а затем от полов­цев) укрепленных линий. История их в особенности тесно связана с историей Переяславского княжества^[351] (в 1089 году Переяславль был обнесен каменной стеною). По типу эти укрепленные линии должны были напоминать позднейшую (московскую) «засечную черту» XVI—XVII веков. Проходя, подобно последней, по лесостепи (в пределах которой нахо­дилось Переяславское княжество), укрепленные линии X— XIII веков опирались, в определенной части своего протя­жения, на лесные массивы. Так, лесной массив по реке Тру- беж прикрывал Переяславль с севера. Укрепленные линии Переяславского княжества относились к типу «укреплен­ных линий в пределах лесостепи» (см. ниже). Первая эпоха существования русских противостепных укрепленных линий закончилась в XIII веке. В 1239 году был разрушен Батыем (и на несколько веков сошел с исторической сцены) Пере­яславль. В 1260 году, по приказу Беркая, баскак Бурундай принудил Даниила Галицкого срыть укрепления галицких городов^[352].

Монгольская власть стерла укрепленные линии на про­странстве от западной русской границы до Великой Китай­

ской стены и саму Китайскую стену сделала ненужной, так как подчинила своей власти также и Внутренний Китай^[353].

Это положение оставалось в силе более века. Великая Китайская стена снова получила реальное значение после изгнания монголов из Китая в 1368 году. В Доуралье иных укрепленных линий, кроме линии западной границы (глав­ным образом в новгородских и псковских пределах), не существовало и в XV веке.

Мы указывали в предыдущем на геополитическое свое­образие того момента русской истории (княжение Ивана III), когда Московская Русь уже освободилась от татарского (золотоордынского) ига, но еще не должна была защищаться от татарских (крымских) набегов. Это была как бы «пере­дышка» между двумя нелегкими эпохами русской истории (татарского ига и крымских набегов)^[354]. Мы говорили также о приступе к постройке укреплений в княжение Василия Ива­новича. В это время начиналась вторая эпоха существова­ния русских противостепных укрепленных линий (в каче­стве первой принимаем время X—XIII веков). Эта эпоха рас­падается на несколько периодов.

I. Период укрепленных линий в пределах лесостепи (XVI—XVII века). Сюда относится «засечная черта» XVI века (с. 194), Белгородская, Тамбовская и Симбирская черта XVII века, Закамская черта того же времени [шедшая от села Белый Яр (на Волге, против Сингилея) к городу Мен- зелинску (на реке Ике)]; Сызранская черта 1684 года — от реки Суры к селу Усолье (на Волге, в Жигулевских горах); черта, проведенная в самом конце XVII века от основан­ного тогда же города Петровска (позднейшей Саратовской

губернии) к городу Воронежу (входившему в состав Белго­родской черты) и т. д. Все эти черты проходили по лесным местностям, перемежавшимся с «переполяньями»^[355]. Поляны укреплялись особенно тщательно, здесь ставились сторожи, сооружались «тарасные валы», помещались «надолбы». Сыз­ранская и Петровская черты (конец XVII века) проходили по южной окраине лесостепи.

И в этот период (XVI—XVII веков) московская власть располагала отдельными «опорными пунктами», находив­шимися в более южных пределах, чем пределы лесостепи. Эти опорные пункты располагались на значительных вод­ных артериях. Как известно, с середины XVI века Москве принадлежала Астрахань, находящаяся в пределах пустыни (то есть южнее не только луговой, но также ковыльной и полынной степи). Для Поволжья и Подонья можно назвать несколько подобных примеров^[356]. Размещение укрепленных пунктов на водных артериях «предваряет» общую эволю­цию. Сюда относится построение Царевборисова (конец XVI века), в пределах ковыльной степи, недалеко от места впаде­ния реки Оскола в Донец. Царевборисов опирался на арте­рию Оскола (по которому с севера сплавлялись снаряже­ние и припасы)... В смутное время Царевборисов пришел в запустение.

II. Период укрепленных линий в пределах ковыльной и полынной степей. Засеки теряют значение (лесов нет). Основ­ным является устройство укреплений, форпостов, пикетов и

«маяков» на недалеком друг от друга расстоянии... Энергич­ное строительство укрепленных линий в пределах ковыль­ных и полынных степей Доуралья начинается в 1730-х годах (при Анне Иоанновне). Это строительство предваряется уст­ройством в 1720 году Иртышской линии в Зауралье (вдоль течения Иртыша, между Усть-Каменогорском и Омском). Иртышская линия выходит из пределов лесостепи и про­никает в более южные степи^[357].

Устройство Иртышской линии представляет собой характерный случай «предварения эволюции» укрепленными линиями вдоль водных путей. Сооруженные на несколько десятилетий позднее, вдали от крупных водных артерий, западносибирские укрепленные линии в 1737 и 1752 годах проходили все еще в пределах лесостепи. Обе, пересекая водоразделы, тянулись от Иртыша к Тоболу. Линия 1737 года окаймляла северные пределы Ишимских степей; линия 1752 года (так называемая «горькая») пролегала по прямой (сов­падавшей приблизительно с 55°с. ш.), от Омска на Иртыше к станице Звериноголовской на Тоболе. — В Доуралье при Анне Иоанновне и позднее были сооружены нижеследую­щие укрепленные линии, углублявшиеся в ковыльную (а отчасти и в полынную) степь: 1) Украинская линия; 2) линия от Царицына (на Волге) к Дону (1731; устроена одновре­менно с основанием особого Волжского казачьего войска; это последнее расформировано после Пугачевского бунта);

3) грандиозная система укрепленных линий, центрировав­шихся на Оренбург, сооруженная в 1734—1744 годах началь­

никами Уральского края Кирилловым, Татищевым и Неплюе- вым. Еще в 1732 году была проложена новая Закамская линия (взамен старой Закамской, к юго-востоку от послед­ней), шедшая от Самары на Алексеевск (на реке Самаре) к Красноярской крепости, Сергиевску (на реке Соке) и далее к Новошешминску (на старой Закамской черте, к западу от Мензелинска). Линия эта пролегала отчасти в пределах луго­вой степи (лесостепи), отчасти же по границе между луговой и ковыльной степью. В Самаре она связывалась с Оренбург­ской системой укрепленных линий, пересекавшей, по боль­шей части, ковыльную и полынную степь. По Нижнему Яику «нижнеяицкая дистанция» проникала в пределы пустыни. Здесь мы опять встречаемся с «предварением эволюции», которое связано с тем, что укрепленная линия проложена вдоль водной артерии. В местах, удаленных от значительных водных путей даже 4) линия кордонов, сооруженная в 1787 году генерал-поручиком Чертковым от города Камышина (на Волге) к реке Уралу (Яику), с крепостью в урочище Узенях (позднейший Новоузенск), проходила по рубежу пустыни, не углубляясь в нее. Кордоны на этой линии содержались до 1830 годов; 5) еще в 1837 году, перед началом большого «казацкого» (киргизского) восстания 1840-х годов, в Заура­лье сооружались пикеты между Кокчетавом и Акмолинском, в пределах все той же ковыльно-полынной степи^[358].

III. Наконец, в 1840-х годах, вместе с подавлением кир­гизского («казацкого») восстания, руководимого султаном Кенесары (убит в 1847 году), наступил третий период, период укрепленных линий в пределах пустыни. В течение 1841 — 1847 годов в Казахстане русской властью было построено

немало укрепленных пунктов. Некоторые из этих пунктов вместе с подходившими к ним линиями пикетов находились уже в пределах пустыни (например, основанный в 1845 году Иргиз, первоначально Уральское укрепление).

В 1847 году русские вышли в низовья Сырдарьи (по­стройка Раимского укрепления). После взятия ряда коканд- ских крепостей в 1850-х годах была устроена Сырдарьин- ская линия. В то же время русские проникли в Семиречье и выдвинули свои укрепления к подножиям Тянь-Шаня.

Попытка «сомкнуть» Сырдарьинскую и Семиреченскую линии привела к завоеванию Туркестана (1860—1880-е годы). И вместо «смычки» двух укрепленных линий получилось исчезновение всяких вообще укрепленных линий на всем пространстве от западной границы до китайской и от Ледо­витого океана до предгорий Гиндукуша. То, что осуществили монголы в XIII веке (и чего, в частности, добился Беркай, заставив Даниила Галицкого срыть укрепления), — уничто­жение укрепленных линий на всем пространстве евразий­ских пустынь и степей и в прилегающих к ним странах, — то вновь, после многовекового перерыва, осуществила импе­раторская русская власть к концу XIX века. Таким образом, в течение последнего тысячелетия укрепленность западной русской границы является признаком постоянным. На про­странстве же между западной границей и Китайской стеной существование и несуществование укрепленных линий сме­няют друг друга в перемежающейся ритмике:

1) до времен Владимира Святого укрепленных линий не существует;

2) время от конца X по XIII век есть эпоха существова­ния противостепных укрепленных линий;

3) время от XIII до начала XVI века есть эпоха отсут­ствия таких линий (монгольское владычество);

4) с начала XVI века по конец XIX продолжается новая эпоха строительства укрепленных линий;

5) она сменяется исчезновением этих линий в конце XIX века^[359].

Наши наблюдения можно выразить в иных терминах. Постоянно укрепленные западная граница и Китайская стена означают собою границы исторического мира (Евра­зии). Укрепленные линии, то появляющиеся, то исчезающие, должны быть определены как внутриевразийские линии^[360]. Разъединение сменяется здесь объединительным процес­сом (исчезновением укрепленных линий)^[361]. История этих линий — одно из выражений периодической ритмики госу­дарствообразующего процесса Евразии^[362].

В частности, в течение русской истории мы замечаем две обособленные эпохи существования противостепных укре­пленных линий: X—XIII века и века XVI—XIX.

Примечательно, насколько различны финалы этих эпох. Первая заканчивается уничтожением укрепленных линий, в силу покорения Руси степняками. Вторая завершается исчез­новением этих линий, в силу подчинения степняков России. Видимо, Россия XVI—XIX веков существенно отлична от

Руси X—XIII веков. Одно из важнейших отличий заключа­ется в том, что Россия XVI—XIX веков есть Русь, прошед­шая татарскую школу...^[363]

Конкретные наблюдения над историей русских укреп­ленных линий в XVI—XIX веках коротко могут быть све­дены к схеме:

I. XVI—XVII века: период укрепленных линий в преде­лах лесостепи;

II. XVIII — первая половина XIX века: период укреплен­ных линий в пределах ковыльной и полынной степи;

III. Середина XIX века: период укрепленных линий в пределах пустыни^[364].

Приведенная схема обнимает историю укрепленных линий в пределах евразийских низменностей-равнин и невы­соких горных стран, отделяющих равнины друг от друга (Урал и горная страна Восточного Казахстана). В особой группе — русские укрепленные линии, охватывающие гор­ные местности на периферии Евразии. Устраивались они с целью «замирения» гор. Строительство это сильно развива­лось в XVIII и первой половине XIX века, когда русское рас­

ширение подошло вплотную к крупным горным массивам Кавказа и Алтая¹. Аналогом кавказских «линий» XVIII—XIX

¹История кавказских укрепленных линий, обнимающая период более ста лет, своеобразна и сложна. Горный Кавказ был подобен крепости, кав­казские укрепленные линии — ряду окопов вокруг осажденной крепо­сти. На евразийских низменностях-равнинах русские линии шли от пре­делов лесной зоны в глубь степи и пустыни, на Кавказе же (в частности, на Северном Кавказе) — в обратную сторону: из пустыни и степи — к пределам лесной (предгорной и горной) зоны. Опорные пункты терских и гребенских казаков в первые два века их пребывания на Северо-Вос­точном Кавказе располагались, по преимуществу, в пределах пустыни (на Каспии) в полынной и ковыльной степи по Нижнему Тереку и Нижней Сундже [хотя есть сведения, что временные казачьи селения (в XVII веке) находились в пределах чеченских лесистых предгорий]. В пустынно-степ­ных местах стояли первые крепости, построенные русским правительст­вом (Святой Крест на Сулаке, 1722; Кизляр на Тереке, 1735). Построение Моздока в кабардинских пределах (1763) стало первым шагом в глубь страны. Линия укреплений между Моздоком и поселениями гребенских казаков (там, где Сунджа впадает в Терек) — это первая (на Кавказе) рус­ская укрепленная линия, в точном смысле слова (1770). В 1777 году была устроена Азовско-Моздокская «военная линия», соединявшая Средний Терек (через Ставрополь) с Нижним Доном (тем самым ногайцы, под­данные крымского хана, незадолго перед тем пришедшие в Приазовские степи из Бессарабии, были изолированы от своих восточных соседей; после присоединения Крыма ногайцы были частью истреблены, частью переселены в более западные степи). Моздокская линия (по Среднему Тереку) проходила в пределах полынной и ковыльной степи, Азовско-Моз­докская (кроме небольшого отрезка «островной» ставропольской лесо­степи) пролегала по степи ковыльной. Обе линии помещаются в рамках предложенной выше схемы: XVIII век — период укрепленных линий в пределах ковыльной и полынной степи. Но это только исходный пункт. Линия укреплений, сооруженная Суворовым по нижнему течению реки Кубани (от места впадения реки Лабы до устья), проходила по границе между ковыльной степью (с севера) и луговой степью или лесостепью (с юга). В концеXVIII — начале XIX века все части северо-кавказской линии, на всем протяжении от Черного моря до Каспийского, постепенно были перенесены в область этого ботанико-географического рубежа. Линия, устроенная Гудовичем в 1790-х годах, от позднейшей станицы Усть- Лабинской до Баталпашинска пролегала вдоль течения Кубани. Между тем при продвижении с севера на юг именно здесь — южнее Кубани — начинают попадаться «степные леса»... Приблизительно совпадала с гра-

веков является укрепленная линия в предгорьях Алтая — от Усть-Каменогорска на Иртыше (где она смыкалась с Иртыш­ской линией) до города Кузнецка на реке Томи. Она была заложена в 1759 году, перестроена в 1764 году. Линии этого рода исчезли в третьей четверти XIX века, вместе с «замире­нием» Кавказа (Алтай был «замирен» значительно ранее)...

VII. ЕДИНСТВО ЕВРАЗИИ

Евразия как географический мир как бы «предсоздана» для образования единого государства. Но только в конкрет­ном историческом процессе реализуется это единство.

ницей между ковыльной степью и лесостепью, а отчасти и углублялась в лесостепь линия на рубежах Кабарды и Чечни, сооруженная Ермоловым (1818—1822) вдоль Терека (ниже Владикавказа), Сунджи (город Грозный) и далее на восток к крепости Внезапной (на реке Акташ). Это была вторая линия на подступах к Чечне (первой была Моздокская линия, по Сред­нему Тереку). Быть может, никогда в русской истории организация «укре­пленной черты» не получала столь определенной и законченной формы, как в названных кавказских линиях. Третьей параллелью на подступах к Чечне была линия фортов: Воздвиженское — Ачхой (1844—1846), отвечав­шая границе между лесостепной и лесной (горной и предгорной) зоной Чечни. Здесь была выстроена и еще одна линия, пролегавшая, однако, не вдоль ботанико-географических рубежей, а поперек ботанических гра­ниц. Она углублялась в чеченскую лесную область, пересекала ее (в ее географическом простирании) под прямым углом и достигала пределов высокогорной области. Это линия укреплений, построенных генералом Евдокимовым в 1858 году, вдоль течения реки Аргуни. Сооружением ее было завершено покорение Чечни. Отметим использовавшиеся чеченцами приемы «лесной войны». Грандиозные буки служили импровизирован­ными башнями — фортами (в чеченских лесах буки достигают высоты в 40 сажень и 5 сажень в обхвате). Широко применялись засеки (ср. рас­сказы о неудаче экспедиций Граббе, Воронцова и др. в 1840-х годах). С юга Восточно-Кавказская горная страна (владения Шамиля) окаймлялась (с 1844 года) Лезгинской линией (на 200 верст к северо-западу от города Нухи (в Закавказье), вдоль южного подножья главного хребта). Ботанико­географически это — область кахетинских лесов. Перед линией (за хреб­том) — безлесные горно-степные пространства Внутреннего Дагестана. В тылу — возвышенные степи Южной Кахетии...

К концу XIX века завершился (в основных чертах) про­цесс создания России-Евразии как геополитического един­ства. Чисто географической стороне процесса имеются про­образы в прошлом (см. выше). Была бы несостоятельной попытка свести культурное содержание процесса к каким бы то ни было известным в истории образцам. В культур­ном смысле геополитическое единство Евразии обосновы­вается и единственно может быть обосновано в принци­пах и формах, применительных к условиям этого времени. В последние годы Россия-Евразия вступила в полосу «мута­ции» (существенного изменения ряда признаков и свойств). Все исторические ценности и все принятые взгляды под­вергаются пересмотру и переоценке. Одни отпадают, другие получают новообоснование. Нарождается новое. «Мутация» еще не завершилась. И нет сомнения, что создающееся вклю­чит в себя (в преобразованном и обновленном виде) мно­гое «старое». «Мутация» не порывает преемственной (гене­тической) линии, не разрушает традиции. Она только видо­изменяет ее. И потому как было в прошлом, так остается и в настоящем: ключ к пониманию современности в значитель­ной степени лежит в познании историческом. Этим опреде­ляется жизненный интерес изучения как внешней рамки, так и внутренних движущих сил исторического процесса России-Евразии.

6.IX.1927