ГЛАВА II. ДЬЯКИ XIV - ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XV ВВ.

Институт великокняжеских дьяков существовал уже в первой половине XIV в. «Дьяк князя великого» Кострома писал первую духовную вел. кн. Ивана Даниловича, которую Л.В. Черепнин датировал временем ок.

Других биографических сведений о дьяках XIV в. нет. Судить об их социальной природе можно на основании данных тех же великокняжеских духовных. В первой духовной вел. кн. Ивана Ивановича указано: «А хто будеть моихъ казначеев и тивуновъ и посельскихъ, или хто будет моих дьяков, что будеть от мене ведали прибыток ли которые или хто будеть оу тыхъ женился, те люди не надобни моим детемъ ни моей княгини дал есмь им волю»^[303]. Явно, что дьяки это люди не свободные. Для обретения ими свободы необходим особый акт. Жёны дьяков теряют свою свободу в силу брака с дьяками, вновь стать свободными они могут только по волеизъявлению господина. Всё это признаки статуса холопа. Холопами великого князя были его казначеи, тиуны, посельские и дьяки. Упоминание в этом ряду тиуна, указывает на то, и казначеи и посельские и дьяки суть представители хозяйственной администрации, отличные по своему социальному статусу от обычных страдников, ремесленников и слуг^[304].

Ясно, что возникновение дьячества обусловлено причинами, так сказать, административно-хозяйственными. Главной функцией казначеев, тиунов, посельских и дьяков было управление великокняжеской собственностью и теми людьми, благодаря труду и организаторской деятельности которых, эта собственность приносила доход («ведали прибыток»). Умножение собственности и, связанное с этим, усложнение административно­хозяйственных задач породили необходимость в письменном делопроизводстве. Не случайно из

всего корпуса древнейших великокняжеских актов дьяки составляли именно духовные. Документы, где распоряжение имуществом было основным содержанием.

Формула отпуска на свободу казначеев, дьяков, тиунов и посельских практически без вариаций повторяется впоследствии в первой духовной вел. кн. Василия Дмитриевича, вел. кнг. Елены Ольгердовны, основном тексте духовной вел. кн. Василия Васильевича, духовной вел. кн. Ивана Васильевича^[305]. То есть вплоть до начала XVI в. Понятно, что в какой-то момент эта формула перестаёт отражать реальный статус дьяков, оставаясь лишь элементом консервативной традиции в дипломатике великокняжеских завещаний.

Постепенный процесс превращения дьяков из холопов в свободных людей можно заметить, начиная с первой четверти XV столетия. Эпоха Василия I также представлена тремя дьяками великокняжеской канцелярии. Аникей в 20-х - 40-х гг. XV в. писал полную грамоту, доложенную кн. Юрию Патрикеевичу^[306]. Тимофей Ачкасов писчик второй духовной великого князя Василия Дмитриевича, примерно в 1416 - 1417 гг. участвовавший вместе с боярином Юрием Васильевичем в межевании вотчин Чудова монастыря^[307]. Алексей Стромилов, писавший текст последней духовной Василия I в марте 1423 г.^[308]

К этому же времени относятся первые упоминания дьяков удельных князей и дьяков митрополита Московского. В начале XV в. духовную кн. Владимира Андреевича Серпуховского и Боровского писал Мещерин^[309].

Аникей и Мещерин, скорее всего, холопы. А вот Ананий, судя по единственному известному факту его биографии, человек свободный. Свободным, по всей видимости, был и Тимофей Ачкасов. Участие его в межевании вместе с боярином, в последующие годы, когда дьяки уже были свободными людьми, становится одной из обычных дьяческих служб. О социальном происхождении Тимофея Ачкасова ничего определённого сказать нельзя. В первой половине XV в. по источникам известен ещё только один Ачкасов - Владимир. Ок. 1440-1445 гг. он послушествовал в купчей в Московском уезде^[311]. Во второй половине того же столетия обнаруживаются ещё 8 Ачкасовых. Среди них пятеро холопов и два новгородских помещика^[312]. Следует отвести, как не имеющее опоры в источниках, утверждение П.В. Долгорукова, что

Тимофей Ачкасов, якобы, был дедом новгородских помещиков Левы и Прокоша (которых исследователь именует Львом и Прокофием) Алексеевых Ачкасовых^[313].

Алексей Стромилов первый из дьяков великого князя, чьё социальное происхождение можно считать установленным более или менее точно. В распоряжении исследователя по данной проблеме есть два источника, взаимно друг друга дополняющих. Первый источник это небольшая повесть о происхождении митрополичьих детей боярских Чёртовых, включённая в состав митрополичьего формулярника, изданного А.И. Плигузовым. В повести, озаглавленной «О Шелоховых и Чертовых», говорится о введенном дьяке вел. кн. Василия Васильевича Алексее. Он был сыном «бренболскаго диякона». Во время перипетий «Шемякиной смуты» Алексею было поручено содержать под стражей опального Никиту Константиновича Добрынского. Однако дьяк вступил в сговор с узником и помог ему бежать. Беглецы отправились в Можайск ко кн.

Другой наш источник - правая грамота, составленная 3 апреля 1566 г. по итогам спора Суботы Васильевича и Григория Суботина Стромиловых с Иваном Михайловичем Чёртовым^[315]. Предмет спора был банален: неуплата по закладной. Однако в процессе судебного разбирательства, осуществлявшегося митрополичьими боярами Третьяком Семеновичем Фоминым и Мисюрем Ивановичем Дроздовым, открылись некоторые любопытные для нашей темы обстоятельства. Иван оспорил подлинность закладной, предъявленной кредиторами. Он утверждал, что подпись его под актом подделана. В качестве образца Стромиловы, якобы, использовали подлинную подпись Ивана под другим документом - зарядной записью. Этот акт был составлен в связи с тем, что Иван взял у Суботы и Григория во временное пользование два документа из семейного архива. Запись играла роль расписки, где оговаривался, в том числе и штраф за утерю или присвоение документов. Документы из архива Стромиловых чрезвычайно интересны. Это были две жалованные кормленные грамоты вел. кн. Василия Васильевича Михаилу Алексеевичу Чёрту Стромилову. Обе на Звенигород «въ кормленье зъ боярским судом» и «в путь». Из последнего акта в правой приведена цитата: «Се язъ князь великий Василей Васильевичъ всеа Русии пожаловалъ есми боярина своего и великие княгини и

казначея Михаила Алексеевича Черта Стромилова Звенигородъ в путь». Ивану Чертову Михаил Алексеевич приходился прадедом, а Суботе - дедом. Обе грамоты были предъявлены судьям.

Сравнение «повести» и правой показывает, что Михаил, сын дьяка Алексея, предок Шолоховых и Чертовых, с одной стороны, и Михаил Алексеевич Черт Стромилов, общий предок Ивана Чёртова и Суботы Стромилова, с другой, суть одно и то же лицо. Тогда получается, что дьяк вел. кн. Василия Васильевича Алексей, явно, тот же человек, что и Алексей Стромилов, писчик духовной вел. кн. Василия Дмитриевича. В то же время, признав оба эти утверждения истинными, мы сталкиваемся с одним сложным вопросом. С одной стороны, сын священнослужителя становится дьяком великокняжеской канцелярии, что вполне логично. С другой стороны, сын дьяка и внук дьякона упоминается как боярин и казначей. Последнее столь разительно не соответствует российским социально-политическим реалиям, что заставляет усомниться в истинности одного из двух тезисов.

Достоверность повести «О Шелоховых и Чертовых» до сего дня, практически не ставилась под сомнение. С.Б. Веселовский указывал, что Алексей Стромилов был введенным дьяком вел. кн. Василия Тёмного^[316]. Сноски у автора нет, но информация явно почёрпнута из митрополичьего формулярника. В другой своей работе С.Б. Веселовский утверждает, что Алексей сын дьякона из с. Бренболы у Переславского озера и от него пошли Стромиловы^[317]. Л.В. Черепнин со ссылкой на сборник №562 из Синодального собрания ГИМ, тогда ещё не опубликованный, также считал, что дьяк Алексей Стромилов родоначальник Стромиловых. Текст повести «О Шелоховых и Чертовых» Л.В. Черепнин назвал родословной Стромиловых. Сюжет об измене и бегстве дьяка, по его мнению, «даёт новый материал для характеристики известной феодальной войны при Василии II»^[318]. К мнению Л.В. Черепнина присоединился А.А. Зимин^[319].

Определённый скепсис по поводу интересующего нас источника в косвенной форме высказали археографы, выпустившие в свет второе издание текста митрополичьего формулярника.

митрополитам» .

Классификация повести «О Шолоховых и Чертовых» как генеалогического пасквиля, в принципе, имеет под собой некоторое основание. Эта история действительно весьма схожа с сюжетами, часто встречающимися в местнических делах^[322]. Однако, сходство это, на наш взгляд, чисто внешнее. Согласно выводам А.И. Плигузова, повесть «О Шолоховых и Чертовых» была включёна в состав митрополичьего формулярника между 1528 и 1530 гг.^[323]Это, так сказать, верхняя дата. Нижняя - 1526 г. Последний из Шолоховых - Федор Иванович - упоминается в «Повести» как покойный: «истеряли холопи его». Федор ушел из жизни не позднее, а скорее всего, незадолго до 4 января 1526 г., когда его наследники составили данную на его вотчину с. Есеево Вышгородского стана Дмитровского уезда^[324]. Вторая половина 20-х гг. XVI в. это период, когда местничество только складывалось, и было, почти исключительно, привилегией аристократов.

Чертовы (о Стромиловых «повесть» не говорит ни слова) были абсолютно заурядной фамилией. История их хорошо просматривается по актам митрополичьей кафедры. У Михаила Алексеевича было четверо сыновей: Микула, Иван Шолох, Василий Лыско и Игнатий. 7 июня 1486 г. братья Чертовы выступили в роли мужей на разъезде вотчины митрополичьего конюшего Ивана Юрьева с. Тарикова и митрополичьих вотчин земель Петровской, Лихорадовской и Никифоровской в Московском уезде^[325]. В октябре 1497 г. Микула Михайлович Чертов был мужем на разъезде в Карашской волости Ростовского уезда^[326]. Иван Шолох в 70-е - 80-е гг. XV в. упоминается в том же качестве на разъезде кн. Ивана Булгака Васильевича Патрикеева, отмежевавшего свою вотчину землю Сноповскую Алексеевскую от митрополичьего владения земли Маричинской в Дмитровском уезде^[327]. Ранее 1495/96 г. он производил межевание земельных владений в Селецкой волости Московского уезда^[328]. Игнатий Михайлович Чертов в октябре 1496 г., вместе с митрополичьим боярином Семеном Васильевичем Фоминым и митрополичьим дьяком Афанасием размежевали вотчину митрополита Симона земли Петровскую и Лихорадовскую с владением Федора Глебовича Щибрина землей Марфиной в Московском уезде^[329]. Все это мелкие хозяйственные службы. Ни на страницы летописей, ни в разрядные книги Чертовы не попадают.

Следующее поколение Чертовых это внуки Михаила Черта Стромилова и правнуки дьяка Алексея: Борис, Климентий Тучко, Осиф, Афанасий и Алексей Микуличи; Федор Иванович Шолохов; Иван, Григорий, Игнатий Шишка и Яков Васильевичи. Они известны в основном

только как частные лица, послухи и контрагенты в актах^[330]. Исключений немного. Тучко Микулич в 1506/07 г. выполнил небольшое поручение канцелярского свойства - написал купчую митрополичьего дворецкого Федора Федоровича Сурмина, купившего для митрополита Симона у Кузьмы Худыки Даниловича Внукова д. Алекинскую в волости Сельцах Московского уезда^[331]. Игнатий Шишка в августе 1535 г., вместе с другими митрополичьими детьми боярскими, погиб при взятии литовцами Стародуба^[332]. Алексей Микулич 20 апреля 1563 г. упоминается в числе поручителей по кн. Александре Ивановиче Воротынском^[333].

О невысоком служебном статусе Чертовых свидетельствуют их браки. Дочь Игнатия Михайловича Чертова была замужем за великокняжеским дьяком Данилой Григорьевичем Клобуковым^[334]. Дьяческая карьера, избранная тремя поколениями семьи, позволила им занять заметное положение при дворе^[335]. Но в целом Клобуковы остались фамилией провинциальных дворовых детей боярских, служивших по выбору.

Дочь Федора Ивановича Шолохова Мавра вышла замуж за Василия Дмитриевича Боброва^[336]. Он принадлежал к некогда аристократическому, но обедневшему роду Сорокоумовых-Глебовых. Служебных назначений, зафиксированных в разрядах, Василий Дмитриевич не получал. Его земельные владения находились на рубеже Московского и Дмитровского уездов, т. е. он был соседом Чертовых^[337].

Жена Григория Васильевича Лыскова Чертова Анастасия была дочерью Алексея Степановича Обобурова. Обобуровы принадлежали к провинциальному дворянству средней руки. Поскольку Обобуровы это ещё и дьяческая фамилия, ниже о них будет сказано более подробно.

Игнатий Шишка Васильевич Лысков был женат на дочери Третьяка Ивановича Котенина. Котенины служили по Галичу, принадлежа, так же как и Клобуковы и Обобуровы к верхушке провинциального дворянства. Третьяк дважды получал назначения наместником в Галич и Чухлому, держал в кормлении волости Брюхово и Воларево в Вологодском уезде. Сыновья и внуки служили в головах, командуя галицкими дворянами^[338]. Один из них - Иван Иванович Котенин - выполнял весьма ответственное поручение. Летом 1598 г. он состоял объездчиком при воеводах Богдане Юрьевиче Сабурове и Василии Яковлевиче Волынском, оставленных в

числе других оборонять укрепления московского Белого города в отсутствии царя Бориса, отправившегося с армией в Серпухов против крымского хана Казы-Гирея^[339].

Учитывая просопографические сведения о Чёртовых, следует, на наш взгляд, исключить местнические мотивы как причину создания повести «О Шолоховых и Чертовых» митрополичьего формулярника.

Если факты, содержащиеся в «повести» достоверны, значит необходимо более внимательно присмотреться к сведениям из правой от 3 апреля 1566 г. А.В. Антонов был, наверное, единственным из исследователей кто обратил внимание на жалованные грамоты Михаила Алексеевича Черта Стромилова. Одну из них он включил в свой перечень документов частных архивов, датировав 1434-1454 гг.^[340] Это грамота, из которой в правой 1566 г. цитируются интитуляция и инскрипция. Подлинность обеих жалованных, наверное, не следует ставить под сомнение. Хотя в 1566 г. на суде никакой «экспертизы» интересующих нас документов не проводилось (жалованные не имели прямого отношения к разбираемому делу), в правой было отмечено, что акты «ветхи и честь их нельзя». Это говорит в пользу подлинности жалованных Стромиловых. Не в пользу такого вывода свидетельствует известный формуляр актов. «Се яз князь великой Василей Васильевич всеа Русии», - последних двух слов в подлинном акте Василия II быть не может. Думается, что единственным объяснением, которое снимает все противоречия, является следующее: акты Стромиловых содержат позднейшие интерполяции. К числу последних следует отнести, в том числе, именование Михаила Черта боярином (то ли самого великого князя, то ли его княгини) и казначеем. Подправка прародительских грамот с целью сделать их аргументом в борьбе за привилегии и особые права, обычное дело для служилых людей XVI в. Субота Стромилов сам признавался, что неоднократно бывал под арестом из-за слишком назойливого требования кормлений^[341].

Дьяков Василия II нам известно уже 14 (вместе с указанным выше Аникеем, который мог служить как Василию Дмитриевичу, так и Василию Васильевичу). Это Василий Беда^[342]; Илья Безстуж^[343], Степан Бородатый (Ростовец)^[344][345]; Иван Давыдов⁴¹; Иван Колудар Владимирович

Ирежский⁴’; Алексей Полуектов⁵⁹; Иван Поповка⁵®; Путило^{[346][347][348][349][350][351][352]}; Иван Ростовец⁵¹, Иван Скорик^[353], Алексей Стромилов⁶, Терентий⁵⁵, Андрей Ярлык^[354].

К этому же периоду относится первое упоминание о представителях нижнего этажа столичной канцелярии. Великокняжеский подьячий Ушак писал акт, датируемый примерно 1425-1440 гг.^[355] В той же роли выступили Никула(1453 г.)^{[356][357][358][359][360][361][362][363]}, Демех Трегубов(1432-1445 гг.)⁵⁹ и Семен Дичко (1461-1464 гг.)⁶⁰. Сюда же следует, видимо, отнести Ивана Неронова и Терпигора. В актах они названы просто подьячими без указания на принадлежность к великокняжеской канцелярии⁶¹. Самым знаменитым из подьячих Василия Темного был Василий Беда, участвовавший в весьма деликатной миссии по отравлению Дмитрия Шемяки и пожалованный за верную службу в дьяки. Всего получается 7 подьячих.

Тот факт, что подьячие появляются на страницах документов позднее дьяков, сам по себе, конечно, не свидетельствует о более позднем возникновении самого института подьячих. Всякие сомнения, на наш взгляд, рассеивает, сочетание этого факта с информацией великокняжеских духовных, где никакие подьячие не упоминаются, только дьяки. Институт великокняжеских дьяков существовал уже в первой половине XIV в. Подьячие великого князя появляются только во второй четверти XV столетия. Думается, что подьячих породили те же процессы, что в своё время вызвали появления дьяков. Расширение территории Московского великого княжения не могло не усложнять системы управления государством, а, следовательно, и управленческого аппарата. Дьяку неизбежно должен был понадобиться помощник в лице подьячего.

Больше, по сравнению с эпохой Василия I, известно дьяков и в уделах. Дмитрию Шемяке служили четверо: Алексей⁶¹, Федор Дубенский⁶⁵, Никита Иванов⁶ и Андрей Ярлык⁶⁵. После

разгрома и гибели сюзерена Федор Дубенский и Никита Иванов исчезают из источников и позднее становятся дьяками Ивана III.

Из состава канцелярии брата Шемяки кн. Дмитрия Юрьевича Красного известен только один дьяк - Федор^{[364][365][366]}.

На службе у другого активного участника феодальной войны второй четверти XV в. кн. Ивана Андреевича Можайского известны два дьяка: Иван Кулудар Владимирович Ирежский, уже упомянутый выше, и некий Щербина⁶¹.

После бегства кн. Ивана в Литву Кулудар в третий раз поменял сюзерена, перейдя на службу к его брату кн. Михаилу Андреевичу. Сюда же, видимо, отправился и Щербина. Судные списки, доложенные кн. Михаилу дважды подписывал дьяк, названный в одном случае Иваном Щербиной, а в другом Иваном Щербининым⁶³. Кроме этих двоих в Верейско-Белозерском уделе служили еще Захар^{[367][368][369][370][371][372][373][374][375][376][377][378][379][380][381][382][383][384][385]}, Иван Котов¹⁶, Назарий¹¹, Федор¹¹ и Иван Шимонов¹¹, а также подьячий Алферий¹¹. Последний позднее, судя по всему, был пожалован в дьяки⁷⁵. Всего 7 дьяков и подьячий.

Применительно к канцелярии вел. кнг. Софьи Витовтовны есть сведения только о её подьячем Мине Есипове сыне⁷⁶.

В эпоху Василия II увеличивается число дьяков при дворе главы Церкви. Известны дьяки митрополита Ионы - Ананий¹¹, Василий Карло⁷⁸, Иван Котов¹⁹, Лука³⁶, Тихон³¹и Андрей Ярлык³¹. Сменившему Иону Феодосию служили дьяками Григорий Карлов³¹, Родион Кожух⁸ и Федор³⁵. Из подьячих известны только двое подьячих митрополита Ионы: Лучка (явно, то же лицо, что и дьяк Лука)⁸⁶и Митюк³¹.

Василий Иванович Беда. Александр Федосеевич Белеутов в своем завещании (явлено митрополиту Филиппу 2 июня 1472 г.) называет Василия Ивановича братом^[386]. Несовпадения отчеств указывает на то, что Александр и Василий были двоюродными братьями. Обращение к родословию Белеутовых показывает, что ни одного Василия Ивановича среди двоюродных братьев Александра Федосеевича нет^[387]. Осторожное предположение А.А. Зимина о тождестве дьяка Василия и Василия Ивановича Клушина Белеутова следует отвести, так как сам исследователь справедливо указывает, что тот был племянником Александра Федосеевича, а не братом^[388]. Совпадение имени-отчества ничего не значит при чрезвычайной распространенности в то время имен Иван и Василий. Остаются два возможных вывода. Великокняжеский дьяк Василий Иванович, либо был сыном тетки Александра Федосеевича Белеутова, сестры его отца Федосея Александровича, либо двоюродным братом по материнской линии, сыном сестры или брата матери, жены Федосея Александровича. Скорее всего, верен второй вариант. Отец дьяка, учитывая социальный статус дьяков в первой половине XV в., вряд ли был знатным человеком. Сложно предположить, что боярин выдал за него свою дочь. Невеста могла быть в социальном отношении ниже жениха, но не наоборот.

Александр Федосеевич происходил из старинной аристократической фамилии. Его дед Александр Андреевич Белеут и дядя Федор Александрович Белеутов бывали в боярах. Однако ни сам Александр, ни другие представители его поколения карьеры не сделали. То есть применительно ко второй половине XV в. Белеутовы представляли собой измельчавшую аристократическую фамилию, потерявшую свое положение в рядах знати и, скорее всего, опустившуюся в рядовой состав Государева Двора^[389]. Даже если брак родителей Василия Беды и был откровенным мезальянсом, мы смело можем отнести государева дьяка Василия Ивановича к числу выходцев из дворян.

Колудар Ирежский. Отец дьяка Владимир Иванович был угличским землевладельцем^[390]. Это единственный известный факт его биографии. О матери дьяка мы не имеем никакой информации, кроме имени. Сын Ивана Владимировича Борис тоже никаких следов в источниках не оставил. Дьяк, его родители и сын не были единственными представителями рода Ирежских. Применительно ко второй половине XV в. известен Александр Гаврилович Ирежский, вотчинник Бежецкого Верха^[391]. В первой половине XVI столетия жили вдова Александра Евфимия, его сыновья Елизарий и Иван, невестка (жена Елизария) Варвара

Григорьевна. Они упоминаются в источниках почти исключительно как частные лица, бежецкие вотчинники и послухи в бежецких же актах^[392]. В 1530/31 г. послухом в акте в Солигаличском уезде выступил Дмитрий Борисович Ирежский^[393]. Из служебных назначений Ирежских этого периода известно только одно. В 1515/16 г. Елизарий Ирежский по указу вел. кн. Василия Ивановича произвел земельный разъезд в Бежецком Верхе^[394].

Дозорная книга церковных приходов Бежецкого Верха, датированная примерно серединой 70-х гг. XVI в., фиксирует в Городецком уезде с. Иреш^[395]. Это, вне всякого сомнения, родовое гнездо Ирежских. Можно предполагать, что в первой половине XV в. Ирежские были либо мелкими неслужилыми вотчинниками, либо детьми боярскими. Представители первой из этих двух категорий населения встречаются редко. Более вероятным является дворянское происхождение Ирежских.

Иван Поповка. Упоминается источниками единственный раз, как вкладчик Кириллова- Белозерского монастыря. Оформляя дарение обители своей вотчины, он отмечает: «что есмь был дал зятю своему Данилу Башмаку»^[396]. С.Б. Веселовский пояснил, что в данном акте имеется в виду Данила Васильевич Башмак из рода Протасия. Зять это муж дочери или сестры Ивана Поповки, а часть деревень Чепринского села, в таком случае, была дана Данилу в приданое.

Потомки Протасия были одним из древнейших аристократических родов (см. Приложение VII. Схема 1). Со временем Протасьевичи сильно размножились, и служебная карьера разных ветвей рода складывалась неодинаково.

Данила Башмак относился к младшей линии рода, пошедшей от Юрия Грунки. То обстоятельство, что Башмаковы «повелись» от Юрия Грунки, зафиксировано «Государевым родословцем». Однако поколенной росписи Башмаковых нет ни в родословных книгах редакции в 43 главы, ни в родословцах редакции в 43 главы с приписными^[397]. Данила Башмак и его потомки есть только в родословцах редакций начала XVII в. и Патриаршей.

Зять дьяка Ивана Поповки, судя по этим источникам, приходился Юрию Грунке праправнуком. Дед Данилы Башмака Федор Пьяница, его отец, родные и двоюродные дядья известны только по родословцам. Не похоже на то, что бы Данила был «отечеством добр». Понятна в этой связи причина, по которой разрядные дьяки середины XVI в., составители «Государева родословца» не стали утруждать себя реконструкцией генеалогии Башмаковых.

Из биографии самого Данилы Васильевича нам известно три факта. В 1446/47 г. он прибыл в качестве гонца в литовский Мстиславль, где собрались верные свергнутому Василию

Темному вассалы. Данила привез весть об освобождении великого князя из заточения и передаче ему в удел Вологды^[398]. В 1450-1467 гг. он выступил послухом в купчей Петра Игнатьевича Морозова в Кинеле Переславского уезда^[399]. В 1462-1470-х гг. произвел размежевание земель великого князя и Троице-Сергиева монастыря в том же стану того же уезда^[400]. Всё это службы рядового сына боярского.

Старший из троюродных братьев Данилы Башмака Василий Федорович Вельяминов перешел на службу в удел кн. Юрия Васильевича и занял там высокое положение. 4 июля 1472 г. он командовал полком своего сюзерена в сражении на р. Шелони^[401]. Как боярин кн. Юрия сидел у его духовной в том же году^[402]. Младший брат Василия Иван Аксак известен в ок. 1480­х - 1500-х гг. как послух в купчей в Дмитровском уезде^[403]. Другой брат, тоже Федор иными источниками, кроме родословцев не упоминается.

Федор Алексеевич Великого Вельяминов дважды в 1450-1467 и ок. 1468-1472 гг. выступает в роли послуха в Переславском и Дмитровском уездах^[404]. В начале XVI в. он участвовал в посольстве в Данию^[405][406].

Младшие троюродные братья Данилы - Андрей Шарап и Иван Щадра Соловцовы - известны исключительно по родословцам. Исключение составляет только Иван Истленье. Ок. 1448 г. он выступил послухом в данной Игнатия Васильевича Минина в Звенигородском

108

уезде .

Таким образом, Данила Башмак, зять дьяка Ивана Поповки был представителем захудалой ветви потомков Протасия. Представители её либо ушли на службу в удел, либо слились с рядовой массой детей боярских. Служба последних соответствовала как дворовой, так и городовой.

Великокняжеский дьяк Иван Поповка, выдавший свою дочь или сестру за мелкого провинциального сына боярского, видимо был подстать своему зятю. Можно уверенно предполагать в дьяке выходца и дворянской среды.

Социальные связи дьяков прослеживаются в двух случаях, применительно к Василию Беде и Ивану Поповке. Оба случая разобраны выше. Родственники этих приказных деятелей представители измельчавшей до положения рядовых дворян аристократии. В духовной Андрея Ярлыка мимоходом упоминается его племянник Илейка. Кроме имени о нем ничего не

известно. То же самое можно сказать и о зяте дьяка Степана Бородатого Иване Дмитриевиче. Попытка Ю.Г. Алексеева отождествить его с дьяком Иваном Ростовцем интересна, но не совсем удачна. К сожалению, автор не привел никаких доказательств своей гипотезы^[407]. Одного совпадения столь распространенных имен недостаточно. Тот же малопродуктивный метод использовал и С.В. Стрельников^[408].

Только в четырех случаях из 14 у нас есть конкретная информация о детях дьяков (Степан Бородатый, Алексей Полуектов, Алексей Стромилов и Иван Владимирович Ирежский). Если о Борисе Ивановиче и Илье Степановиче мы не знаем ничего, кроме имени, то карьера потомков Алексея Стромилова демонстрирует яркий пример социального роста, благодаря дьяческой службе. Столь же примечательна фигура Романа Алексеева. Здесь мы имеем первый пример наследования дьяческой службы в пределах одной семьи.

Всего, таким образом, из 14 дьяков вел. кн. Василия Васильевича социальное происхождение может быть более или менее точно определено у четверых. Это Василий Беда, Колудар Ирежский и Иван Поповка, выходцы из дворянской среды и Алексей Стромилов - из духовенства. Трое из 14 это 21,4 %; 1 - 7,1 %. Остальные 10 человек попадают в категорию лиц, чьё социальное происхождение установлению не поддаётся.

В эту категорию попадает и Алексей Полуектов. Его основная служба пришлась на правление Ивана III, но уже при вел. кн. Василии Васильевиче Алексей был приближенным к трону человеком. Ермолинская летопись, повествуя о ликвидации независимости Ярославского княжества, отмечает, что старому великому князю советовал лишить тамошних князей их вотчин дьяк Алексей Полуектович^[409]. Видимо это обстоятельство и натолкнуло А.А. Зимина на вывод о происхождении Алексея из числа ярославских вотчинников. Других оснований для такого предположения не видно. Но эти основания весьма не прочны, так как мотивы поведения Алексея доподлинно не известны. Столь же неосторожно на основании одного гипотетического положения строить новое и считать дворовых детей боярских - ярославцев Грязного и Алешу Федоровичей Алексеевых Полуектовых внуками дьяка^[410].

Следует отвести и гипотезу С.В. Стрельникова, полагавшего, что отцом Алексея Полуектова мог быть дьяк Полиект, упомянутый в ростовском соборном синодике. В перечне родственников дьяка из текста синодика нет никакого Алексея. Сыном Полуекта там прямо назван некий Феодор. Совпадений имени одного дьяка с отчеством другого явно недостаточно.

Не добавляет ясности и то обстоятельство, что оба персонажа связаны с Ростовом. Ведь биография Алексея Полуектова складывалась не только в Ростове. Слово «дьяк» в контексте источника явно означает младшего священнослужителя. Так что нельзя говорить о трех поколениях дьяков^[411].

Сыном Алексея Полуектовича, видимо, был дьяк Ивана III Роман Алексеев. Это предположение выдвинул Ю.Г. Алексеев и звучит оно весьма убедительно. Тот факт, что у Алексея был сын Роман бесспорен. Здесь мы имеем прямое указание источников. Известно, что дьяк владел вотчиной в Ростове и имел какие-то личные связи с ростовскими землевладельцами. В Ростове же были имения и у Романа Алексеева^[412]. Сыновей Романа и внуков Алексея Полуектова звали Юрий, Иван и Борис и фамилия-дедечество их была Алексеевы, а не Полуектовы^[413].

Те великокняжеские дьяки, чьё социальное происхождение не поддаётся определению, по всей видимости, в основном были людьми простыми. Какая-то часть из них это холопы. Холопское происхождение можно полагать у Терентия, Путила, Аникея. Они, как и дьяки предшествующих эпох именуются односложно, календарным или некалендарным именем. Возможно, из той же среды происходил и Андрей Ярлык. Его подпись на духовной Есипа Дмитриевича Акинфова, явленной митрополиту Ионе 5 марта 1459 г., сделана на уйгурском или монгольском языке^[414]. Применительно к исследуемой эпохе, в России это языки скорее экзотические. Как мог попасть к нам их носитель? Возможно, был куплен на невольничьем рынке.

В Иване и Степане Ростовцах можно предполагать посадских, выходцев из Ростова. Если последнее в принципе можно считать фактом (связи Степана с Ростовом подтверждаются документально), то первое, конечно, гипотеза. Прозвания, указывающие на место происхождения, характерны для представителей разных социальных групп.

При всей условности наших арифметических выкладок, можно уверенно сделать некоторые выводы. Во-первых, со второй четверти XV в. наблюдается процесс проникновения в среду великокняжеских дьяков выходцев из дворянской среды. Во-вторых, служба в дьяках начинает играть роль своего рода «социального лифта», благодаря которому талантливый выходец их простонародья мог попасть в число служилых людей по отечеству. В-третьих, можно заметить, пока ещё слабую тенденцию к превращению дьячества в наследственную профессию.

Все эти процессы, судя по всему, были вызваны дальнейшим усложнением задач государственного управления и ростом значения письменного делопроизводства в функционировании аппарата власти. Дьяческая служба постепенно переставала быть чисто хозяйственным занятием. Великокняжеские дьяки уже не только «ведали прибытки», но и приобретали реальную власть. Дворянство начинало ощущать притяжение этой власти. Первыми отреагировали представители его низших прослоек, которым традиционная дворянская служба давала немного шансов достичь карьерных свершений и материального благосостояния.

Рост материального благосостояния великокняжеских дьяков, по всей видимости, был оборотной стороной роста их значения как государственных функционеров. Из более поздних документов нам известны те источники средств к существованию, которыми пользовались дьяки. Это феодальная рента, денежное жалование и «кормление от дел», т.е. более или менее легальные поборы с тех, кто обращался за услугами дьяков в процессе осуществления теми должностных обязанностей. Применительно ко второй четверти XV в. мы можем судить только о земельных владениях великокняжеских дьяков. О других источниках их доходов сведений нет. Вопрос о денежном жаловании дьяков Василия Темного на сегодняшний день остаётся открытым. «Кормление от дел», наверное, столь же старинный институт, как и само дьячество.

История землевладения дьяков и подьячих реконструируется главным образом на основании анализа актов и материалов писцового делопроизводства. Эти две группы источников дают примерно две трети информации. Акты позволяют судить о самом факте дьяческого землевладения, его происхождении и географии. Данные о размере земельных владений есть практически только в писцовых книгах. По сему, мы всегда будем привлекать информацию источников этого типа, если она окажется в нашем распоряжении. Даже если писцовые книги составлены много десятилетий спустя после того как земельное владение, интересующее нас, перестало быть собственностью дьяка.

Для того чтобы оперировать сравнимым материалом, мы в каждом случае, когда это возможно, будем высчитывать количество четвертей доброй земли. Не всегда в писцовых материалах есть сведения о качестве земли. В таких случаях условно признаём землю средней. Не всегда в наших источниках величина земельного владения приведена в четях или коробьях, часто приводится только количество условных налоговых единиц, сох или обеж. Применительно ко второй половине XVI в. используем везде, кроме Новгорода, соху в 800 четв. д.з. Для первой половины того же столетия берём за основу расчёты Е.И. Колычевой^[415]. При определении размеров обжи учитываем соображения авторов «Аграрной истории Северо- Запада России».

Естественно, что абсолютно точной информации о размерах землевладения дьяков и подьячих нам не получить. В наших вычислениях всегда будут погрешности. Но. Во-первых, как мы уже отмечали во введении к нашей работе, любые, даже самые примерные вычисления точнее простых впечатлений. Во-вторых, значение, на наш взгляд, имеют только те погрешности, которые влияют на выводы исследования, существенно их искажая. Такие погрешности мы постарались исключить.

В период правления великого князя Василия Васильевича известно шесть дьяков- землевладельцев - Степан Бородатый, Колудар Ирежский, Алексей Полуектов, Иван Поповка, Алексей Стромилов и Андрей Ярлык.

Алексей Стромилов. Митрополичий формулярник, из текста которого мы черпаем основную информацию о биографии дьяка, прямо указывает на наличие у него большой вотчины^[416]. Состав ее можно проследить по землевладению внуков и правнуков Алексея.

В 1504 г. в разъезжей владений удельного кн. Юрия Ивановича Дмитровского и его отца великого князя Ивана Васильевича упоминаются вотчины Микулы Михайловича Чертова дд. Кезово и Левоново в Мушковском стану и с. Ратиславское на рч. Черной в Вышгородском стану Дмитровского уезда, а также сц. Глебовское в Быкове стану митрополичьей волости Сельцы Московского уезда^[417]. Имение Микула впоследствии разделил между сыновьями. Левоново досталось старшему сыну Борису. В 1512/13 г. тот продал его митрополиту Варлааму за 60 руб. К этому времени деревня превратилась в сельцо с двумя селищами Елизаровское и Высокое^[418]. Ратиславское унаследовали младшие сыновья Афанасий и Алексей. В апреле 1518 г. они продали отцовскую вотчину митрополиту Варлааму за 120 руб.^[419]Тучко Микулич после смерти отца владел селом Глебовским. Именно в этом качестве оно упоминается в 1512/13 г. в отводе купчей его брата Бориса. Тучко выступил в данном акте послухом^[420]. Осиф Микулич ранее 21 апреля 1514 г. продал митрополичьему Никольскому Волосовскому монастырю отцовскую вотчину дд. Трясиногино, Новое и Осинник в Быкове стану волости Сельцы Московского уезда^[421]. Точная дата и цена сделки не известны, ибо мы имеем дело не с оригинальной купчей, а с позднейшей меновной. Монастырь променял деревни митрополиту Варлааму, указав, что эта вотчина была куплена у Осифа, а тот унаследовал имение от отца. Видимо, при жизни Микулы эти деревни были частью владельческого комплекса села Глебовского.

Земельные владения Ивана Шолоха Михайловича Чертова реконструируются на основании дач его единственного сына Федора. 4 января 1526 г. он упоминается как бывший собственник 4/5 с. Есеево с дд. Шадрино, Подольная, Климово, Никифорово, Сисяково и сщщ. Мыльниково, Ванеево, Сухово, Краево, Мишево и Впрягово Вышгородского стана Дмитровского уезда. Вся вотчина целиком стоила 250 руб^[422]. Четыре пятых владения могли стоить примерно 200 руб., что сравнимо с ценностью имения старшего брата Микулы.

В разъезжей 1504 г., уже упомянутой выше, проходит вотчина Игнатия Михайловича Чертова с. Хлябово с небольшим монастырем Воскресения Христова, располагавшаяся в Быкове стану Московского уезда на рч. Черная Грязь на самой границе с Вышгородским станом Дмитровского уезда^[423]. К селу тянули дд. Котылево, Микицкое и с сщщ. Семешково и Филиповское. В 1511/12 г. Игнатий и его сыновья Степан и Михаил продали имение Федору Никитичу Бутурлину за 350 руб.^[424]

На стыке двух уездов располагались и вотчины Василия Михайловича Лыска Чертова. 7 июня 1486 г. и 1 мая 1497 г. его земля Голутвинская была отведена от митрополичьей вотчины земли с тем же названием в Московском уезде^[425]. В 1495/96 г. Василий Михайлович с детьми Иваном и Григорием дали митрополиту Симону свою вотчину-куплю 0,5 болота Алешовского в Дмитровском уезде^[426]. Это болото, несомненно, было частью владельческого комплекса д. Алешово на Черной Грязи в Вышгородском стану. В 1517/18 г. и в 1518/19 г. д. Алешово дважды закладывалось сыном Василия Михайловича Григорием, сначала за 5 руб., а затем за 12 руб. В конце концов, где-то между 1522 и 1525/26 гг. деревня перешла в собственность митрополичьей кафедры^[427].

Компактность расположения вотчин всех четверых братьев убеждает в том, что ранее все имение на стыке Вышгородского и Быкова станов принадлежало их отцу Михаилу Черту и деду Алексею Стромилову. Всего получается 4 села, 12 деревень (без Алешева, которое видимо было куплей потомков дьяка) и 10 селищ.

О величине имения следует судить очень осторожно. С одной стороны, не все владения Чертовых отразились в актовых материалах. Трудно предположить, что вотчины Василия Михайловича Лыска ограничивались одной деревней Алешовской и землей Голутвинской. С другой стороны, в числе известных вотчин могут содержаться новые пожалования и купли, приобретения потомков Алексея Стромилова, не принадлежавшие ему самому.

Село Хлябово на рч. Черной было описано в составе митрополичьих вотчин в 1584/85­1585/86 гг. В нем 193,4 четв. доброй землей^[428]. Деревни и селища, тянувшие к селу в начале XVI в., а также дд. Трясиногово, Новое и Осинник в писцовой книге не упоминаются. Нет в нашем источнике и села Глебовского, располагавшегося в начале XVI столетия в той же митрополичьей Селецкой волости, что и Хлябово. Однако в описи есть интересное замечание, что другое название Хлябова Глебово. Видимо, располагавшиеся рядом села, после их приобретения митрополичьим домом в какой-то момент были «снесены» вместе. Тоже, видимо, произошло и с деревнями и селищами, тянувшими к Хлябову в начале XVI столетия. Эти населенные пункты вполне могли запустеть, а их запашка могла быть включена в хозяйственный комплекс Хлябова.

Размер остальной части вотчин Чертовых, по которым не сохранилось материалов писцовых описаний, попытаемся высчитать, исходя из данных об их цене. Село Хлябово с дд. и сщщ. в 1511/12 г. стоило 350 руб., а село Есеево с дд. и сщщ. в 1526 г. - 250 руб. Если в первом владельческом комплексе было 193,4 четв. д.з., то во втором должно быть примерно 138,1 четв. Ратиславское в 1518 г. стоило 120 руб. Согласно методике расчетов, избранной нами, это будет соответствовать 66,3 четв. д.з. Левоново с 2 сщщ. в 1512/13 г. стоило 60 руб. Это еще 33,2 четв. Всего 431 четв. Но эти цифры завышены. Когда мы говорим о величине владельческого комплекса села Хлябова, то считаем его вместе с Глебовым. Когда же мы определяем цену земельной дачи Хлябова, то Глебово не учитываем из-за недостатка данных. По идее, вместе с Глебовым, цена Хлябова и тянущих к нему населенных пунктов должна быть более 350 руб. Если это так, то во всех наших расчетах размеров Есеева, Ратиславского и Левонова итоговые цифры завышены. Насколько? Сказать невозможно. Чтобы как-то компенсировать завышенные цифры, исключим из наших расчетов оставшиеся 4 деревни (Кезово, Новое, Трясиногово и Осинник) о цене которых данных нет.

Андрей Ярлык единственный из дьяков эпохи Василия II, чье землевладение может быть выявлено с достаточной полнотой. В архивах Симонова и Чудова монастырей сохранился целый комплекс документов об имениях приказного деятеля.

В 1453-1456 (или 1453-1460) гг. Андрей дал Симонову монастырю свою переславскую вотчину: с. Быльцыно с деревнями в волости Кистма, а так же сц. Горицы с деревнями и пустошами, сц. Рождественское, землю Обакумцево, Шапочниково и пуст. Волосовское в волости Юлка. Дьяк указал, что Быльцыно бывшая вотчина Ивана Федоровича Кошкина и его сына Захария. Имение каким-то образом перешло от них к великому князю Василию, а затем

государь променял владение Ярлыку. Остальные части переславской вотчины приказной деятель приобрел путем покупок^[429].

Ок. 1458-1459 (или 1454-1460) гг. Ярлык, будучи уже симоновским иноком Адрианом, дал Чудову монастырю свою подмосковную вотчину: деревни Кнутово, Алексеевское и Арининское с пч. Дягилевским «и с всеми своими тутошними пустошми» на Яузском Мытище, по обоим берегам реки^[430].

В 1460 г. инок Адриан составил духовную, подтвердив оба вклада (не упомянута только земля Обакумцева)^[431]. Кроме этих трех актов сохранилась еще запись в кормовой книге Симонова монастыря, где указано, что Андрей Ярлык дал обители сц. Блудово с деревнями в Переславском уезде^[432]. Эта информация вызывает ряд вопросов. Прежде всего, не понятно, почему Андрей, подтвердив в завещании два вклада, никак не упомянул о третьем. 17 марта 1460 г. Василий II выдал Симонову монастырю жалованную грамоту на переславскую вотчину Ярлыка^[433]. 30 октября 1463 г. последовало аналогичное пожалование великого князя Ивана^[434]. Блудово же впервые упоминается только в 1507 г., в жалованной грамоте Василия III. Каких- либо документов отражающих момент и способ приобретения монастырем этого села в сохранившейся части симоновского архива нет. Может быть, составитель или переписчик кормовой книги, дошедшей в списке XIX в. просто перепутал два владения, находившиеся неподалеку друг от друга? Впрочем, вполне возможно, что Блудово все-таки принадлежало Андрею Ярлыку^[435].

Как бы то ни было, духовная дьяка дает нам возможность составить представление обо всей или о почти всей вотчине представителя приказной бюрократии. Судить об общих размерах имения можно только сугубо приблизительно в силу особенностей наших источников.

Ни в одном из актов Симонова монастыря не указаны число и названия деревень и пустошей, тянувших к Быльцыну и Горицам. Писцовых книг XVI в. по Переславлю не сохранилось. Только в материалах дозора начала XVII столетия как порозжие описаны с. Быльцыно и земля Шапочникова. В них было 56 четв. худ. з.^[436]В переводе на добрую землю получится 37,3 четв. Остальные симоновские владения в Переславле в писцовых книгах первой половины XVII в. не упоминаются. Таким образом, из трех сел, двух земель и одной пустоши, составлявших переславскую вотчину Ярлыка, мы знаем размеры только одного села и одной земли. Если размеры сцц. Горицы и Рождественское были примерно такими же, как и размеры

Быльцына, то всего получится около 112 четв. д. з. Думается, что это минимально возможный размер переславской вотчины Андрея, учитывая, что о величине деревень и пустошей, тянувших к Горицам у нас нет совершенно никаких данных.

Поступившая в Чудов монастырь, подмосковная вотчина дьяка позднее неоднократно упоминается в актах. Вскоре после приобретения, монастырь передал деревню Орининское и Дягилевский починок, успевшие стать пустошами, в аренду Борису Никифоровичу Павлову на условиях хозяйственного обустройства. Около 1477-1484 гг. Борис вернул арендованные земли, получив в качестве платы д. Чекмаковскую^[437]. Примерно в то же время чудовские земли Кнутовская и Алексеевская были отмежеваны от владения кн. Бориса Васильевича Волоцкого земли Хлуденевской^[438]. Судить на основании этих актов о размере владения невозможно.

Более ценную информацию дает сотная с книг Федора Васильевича Старкова и Ивана Борисовича Федцова, составленная в мае 1552 г. В ней упомянуты интересующие нас сц. Кнутово, деревни Дягилево и Алексеевская. Однако в документе указано лишь число крестьянских дворов. В сельце их 9, а в деревнях по пять^[439]. Деревня Арининская к этому времени, либо исчезла, либо изменила название.

Помочь исследователю может отрывок из описания Московского уезда 1573/74 г., где в составе чудовских вотчин Васильцева стана упомянуты д. Кнутово (91,5 четв. худ. з.), пп. Алексеевская (37,5 четв. худ. з.) и Дягилево (30 четв. худ. з.)^[440]. Всего получится 106 четв. д.з. Думается, что это максимально возможный размер подмосковной вотчины Андрея Ярлыка. Всего в двух имениях немногим более 200 четв. Крепкое среднее владение. Даже если прибавить сюда с. Блудово, размер которого вряд ли был больше величины всех остальных переславских сел дьяка, картина существенно не изменится.

Собственность дьяка не исчерпывалась земельными владениями. Кроме переславской вотчины Симонов монастырь получил двор Ярлыка в Кремле; Московский Николаевский монастырь - дворовое место недалеко от городской стены; некий Фрол Яковль с семьей - загородный двор-куплю у церкви св. Спаса на Глинищах. Трудно сказать какие заслуги имел перед бывшим дьяком Фрол, но видимо заслуги немалые, ибо он единственный его светский наследник. Остальные наследники сплошь монастыри и церкви. Сыновей у Андрея наверняка не было, но другие родственники явно имелись. Из них упомянут в завещании только племянник Илейка, но не как наследник, а как должник, с которого причиталось два рубля. Всего денег, розданных дьяком в долг, набегало около 9 руб. Сюда следует добавить «делное и ростовое» серебро с крестьян переславской вотчины и зерно старого и нового урожая с

подмосковного имения. По крайней мере, монастырям и церквям Адриан завещал более 27 руб., видимо, будучи вполне уверен, что душеприказчики смогут выделить эти деньги из наследственной массы^[441].

Завещание Андрея Ярлыка характеризует его автора как человека вхожего в коридоры власти. Не у каждого служилого человека был двор в Кремле. Дьяк - крепкий хозяин, предтеча приказных дельцов XVI столетия. Его имения - законченный хозяйственный комплекс: дальняя вотчина; подмосковное имение; двор в городе; двор за городом, при нем огород. В подмосковной, видимо, велось домениальное хозяйство (судя по упоминанию своего господского хлеба). Он холоповладелец. Дьяк ведет кредитные операции в деревне и в городе (значительная часть должников это ремесленники с Московского посада). Переславская вотчина Ярлыка если не сложилась, то расширилась за счет покупок земли.

Степан Бородатый7 ноября 1458 г. дал Воскресенскому монастырю в Ростове две деревни - «Волково с Трызорлевым да Лобково с Лисицыным»^[442]. По писцовым книгам 1628/29-1630/31 гг. эта вотчина относилась к Подольскому стану. Дача весьма не велика - 34 четв. ср.з., что доброй землёй составит 27,2 четв.^[443]

О размерах имений остальных дьяков-землевладельцев эпохи Василия II мы не имеем никаких, даже косвенных данных. Иван Поповка в 1435-1447 гг. дал Кирилло-Белозерскому монастырю 11 деревень «в Чепринском селе» Дмитровского уезда^[444]. Деревни по именам не названы. Это, безусловно, не вся вотчина дьяка. Об этом свидетельствует оговорка в данной: «что есмь был дал зятю своему Данилу Башмаку». Деревни были даны зятю Ивана, скорее всего, в приданое за сестрой или дочерью дьяка, а потом по какой-то причине вернулись обратно к прежнему собственнику. Возможно, село Чепринское, частью владельческого комплекса которого являлись деревни, как раз и было вотчиной Ивана Поповки. Более в актовых материалах Кирилло-Белозерского монастыря село не упоминается.

О земельных владениях Колудара Ирежского мы не знаем ничего, кроме самого факта их существования. В 1440-1449 г. Иван Владимирович дал Троице-Сергиеву монастырю сц. Лбово с дд. Пантинское Заручье, Лечищенская, Попорядино, Данилиево, Чудинсковское и п. Павловская на р. Корожечне в Койской волости Угличского уезда^[445]. Однако это имение никогда не принадлежало дьяку. В данной указано, что вклад сделан во исполнение завещания отца Колудара Владимира Ивановича Ирежского. Последний купил эту вотчину, по-видимому,

у некоего Ивашки Киселева. Трудно предположить, что, одарив Троице-Сергиев монастырь, Владимир Иванович оставил сына без наследства. Судя по фактам из истории рода Колударовых, земельные владения должны были располагаться в Угличском уезде и, возможно, в Бежецком Верхе. Возможно, Колудару принадлежала какая-то часть родового гнезда - села Иреш. В 70-е гг. XVI в. к селу тянуло 6 деревень на 1/12 сохи, т.е. менее 100 четв. д.з.^[446]Размеры вотчины, данной Троице-Сергиеву монастырю, определению не поддаются. Вклад дошел до обители. Село Лбово упоминается в жалованной грамоте от 10 марта 1455 г. Однако в последствие это владение полностью пропадает из источников. М.С. Черкасова полагает, что Лбово было отобрано у монастыря из-за опалы Кулударя^[447].

Алексей Полуектов упоминается как вотчинник в 1463-1476 гг. Подробно эта проблема будет рассмотрена ниже при анализе землевладения дьяков Ивана III. Не исключено, что земельные владения были у Алексея еще при Василии Темном.

Среди великокняжеских подьячих второй четверти - середины XV в. есть только один человек, чьё социальное происхождение поддаётся установлению. Это вышеупомянутый Василий Беда. Он же единственный из числа известных подьячих был пожалован в дьяки, причем за особое отличие.

Поскольку институт подьячих возникает существенно позднее института дьяков, пока ещё не существовало традиции предварительной службы дьяков в подьячих. Насколько в этой связи были сходны или различны принципы подбора кадров для разных этажей великокняжеской канцелярии?

Применительно к рассматриваемой эпохе слишком мало данных для ответа на этот вопрос. Можно сделать два наблюдения. Во-первых, среди подьячих меньше оказывается выходцев из дворянства. 1 из 7 это 14,3 % против 21,4 % у дьяков. Во-вторых, среди подьячих не найдено ни одного землевладельца. Это могут быть случайные явления, возникшие благодаря естественной узости нашей источниковой базы, а могут быть закономерности. Для этого историю дьяков и подьячих великого князя необходимо проследить далее.

В уделах второй четверти - середины XV в. нами выявлены 12 дьяков и 2 подьячих. Социальное происхождение поддаётся определению у троих. Это только дьяки. О Кулударе Ирежском выше уже было сказано. В определении социального происхождения Ивана Шимонова помогает подписанная им меновная кн. Михаила и его вассала Афанасия

Даниловича Внукова^[448]. Здесь Иван Шимонов упоминается дважды, как подписавший документ дьяк и как послух, где он назван в числе детей боярских. Можно предположить, что перед нами два человека, тезки и однофамильца, благо ни имя, ни фамилия (Шимонов, то же, что и Симонов) не относятся к числу редких^[449]. Однако, это все-таки маловероятно. Скорее дело в другом. Термин «сын боярский» это указание на социальный ранг человека. Дьяк, это должность в государственном аппарате. Именование Ивана Шимонова в числе детей боярских указывает на первое, а подпись - на второе. Никакой информации о служебных назначениях Ивана как сына боярского источники не содержат. Не знаем мы ничего о его родственных связях. Видимо, Иван Шимонов происходил из малозначительной провинциальной служилой фамилии.

Применительно к Федору Дубенскому можно опереться на данные антропонимики. Фамилии, производные от географических названий, оканчивающиеся суффиксом -ский, более характерны для дворянства^[450].

Три выходца из дворянства среди 12 дьяков дают 25 %. Величина сравнимая с той, что мы вывели при анализе социального происхождения дьяков великого князя. Оставшиеся 9 удельных дьяков и двое подьячих производят впечатление выходцев из демократических слоёв населения. Какая-то часть из них, по всей видимости, была холопами. Выше мы аргументировали подобный вывод применительно к Андрею Ярлыку.

Каких-либо новых данных о землевладении удельных дьяков и подьячих найти не удалось.

Формирование канцелярии митрополитов Московских, в том виде, в котором она существовала вплоть учреждения в России патриаршества, следует, по всей видимости, соотнести с процессами становления автокефалии Русской Церкви. По крайней мере, первые упоминания дьяков, служивших первосвященникам, относятся к временам митрополита Ионы. Каким образом было организовано делопроизводство при митрополитах-греках, сказать сложно. По крайней мере, упоминаний об их дьяках нам найти не удалось.

Став полностью русской, Церковь в организации управления во многом копировала модели, которые были выработаны при великокняжеском дворе. Не случайно, наверное, подьячие в канцелярии русских митрополитов упоминаются одновременно с дьяками. Вряд ли в церковном управлении, более простом, чем государственное, дьяку столь быстро понадобился помощник.

При митрополитах Ионе и Феодосии в канцелярии главы Церкви сменились 9 дьяков и двое подьячих. Социальное происхождение определимо у двоих. Оба дьяки. Один это Андрей Ярлык. Другой это Григорий Карлов. Можно полагать, что он был сыном дьяка митрополита Ионы Василия Карло. Редкость некалендарного имени Карло и фамилии (некалендарного отчества) Карлов в сочетании с хронологической и территориальной близостью жизни их носителей утверждают нас в выводе, что Василий и Григорий это отец и сын. То есть, один из дьяков митрополита Феодосия происходил из приказной среды. Единственный факт биографии еще одного сына Василия Карло Долмата также связан с бумажной работой. Долмат Васильевич Карлов в 1464-1472 гг. писал купчую грамоту митрополита Филиппа в Московском уезде^[451]. Дальнейшая история этой фамилии нам не известна. Нет в документах никакой информации о родственных связях и потомках остальных дьяков митрополичьей канцелярии второй четверти - середины XV в.

В целом, митрополичья канцелярия исследуемого периода производит впечатление более консервативного учреждения, чем канцелярия великокняжеская или удельная. Если в Москве и уделах на дьяческую службу пошло дворянство, то у глав Русской Церкви сохраняется пока в неприкосновенности традиция формирования штата дьяков и подьячих из демократических слоёв населения.

Подводя итоги главы, отметим следующее. Причиной, породившей дьячество, и главной движущей силой его эволюции было усложнение задач, решаемых в процессе государственного управления. Дьячество вырастает из княжеской вотчинной администрации, из её имущественной и финансовой составляющей. Можно полагать, что в XIV - начале XV в. большинство дьяков были холопами. Традиция, согласно которой, управление княжеским хозяйством доверялось, в первую очередь, несвободным слугам, корнями уходит во времена «Русской Правды». Конечно, определение социального статуса дьяков не решает проблемы их происхождения. Древнерусское право знает несколько источников холопства. Учитывая обязательность для дьяка грамотности и наличия специальных знаний, полагаем, что наиболее вероятно здесь наследственное холопство, что не исключает, естественно, других источников несвободы.

Постепенное превращение дьяков в свободных людей можно заметить с первой четверти XV в., когда в великокняжеской канцелярии отмечаются первые выходцы из духовенства и из служилого сословия. О движущих силах этого процесса можно только догадываться. По всей видимости, по мере того как документирование распространилось с имущественной и финансовой сферы непосредственно на административно-управленческую деятельность,

дьячество стало сосредотачивать в своих руках заметную власть. В силу этого канцелярская работа становится занятием достойным свободного человека, перестаёт быть «нечестной» для представителя служилого сословия.

К середине XV в. доля выходцев из рядов служилого сословия в среде великокняжеских и удельных дьяков достигала, по меньшей мере, четверти. К первой половине XV в. относятся первые примеры проникновения в среду детей боярских сыновей дьяков, выходцев из «демократических слоёв населения». Тогда же отмечаются первые случаи наследования дьяческой службы внутри одной семьи. Насколько распространены были все эти явления, сложно сказать за недостатком источников.

К первой половине XV в. относятся первые сведения о дьяческом землевладении. Можно предполагать, что дьячество, превратившись из категории несвободных слуг в один из чинов служилого сословия, одновременно влилось в класс служилых землевладельцев. До широкомасштабных поместных раздач эпохи Ивана III дьяки владели, в основном вотчинами. О размерах их земельных богатств и способах их приобретения сложно судить за недостатком данных. Можно предполагать, что географически землевладение великокняжеских дьяков тяготело к месту их службы: к Московскому уезду и уездам, прилегающим к столичному региону.

Изначально свободными, надо полагать, были митрополичьи дьяки. Здесь следует учитывать запрет церковным людям на владение холопами; сосредоточение в Церкви грамотных людей; традиционное наличие при храмах, монастырях, епископских кафедрах большого количества светских слуг, не пребывавших ни в сане, ни в монашестве, занимавшихся хозяйственной и, связанной с хозяйством, административной деятельностью. Из этой среды, предположительно, и могли выйти первые дьяки митрополичьей канцелярии.

Примерно в первой половине XV столетия возникает институт подьячих. Великокняжеская, удельные и митрополичья канцелярии приобретают традиционную для позднейших этапов развития служилой бюрократии двухуровневую структуру. Причины появления подьячих, по всей видимости, аналогичны причинам появления дьяков. Расширение и усложнения функций государственного аппарата заставили наиболее простые операции по документированию управленческой деятельности - составление и копирование документов - передать специальным помощникам дьяков - подьячим. Происхождение подьячих первой половины XV в. с трудом поддаётся определению по причине скудости источников. Среди подьячих великого князя, так же, как и среди дьяков, встречаются выходцы из среды детей боярских. Однако, по всей видимости, прослойка эта на нижнем этаже великокняжеской канцелярии была существенно (примерно в полтора раза) меньше. Большинство подьячих, судя по всему, были выходцами из «демократических слоёв» населения.