1. Бофры и воронки

■зображенияхживотныхили около них. C учётомназначения и семантики «Грота» [966.

На плитах I и Il (кеми-обинского) Великоалександровских кромлехов подобных углублений не обнаружено; не исключено, что могли использоваться и естественные углубления, 7 из которых оказались закрашены пятнышками охры на торце перекрытия ■кмн-обинской гробницы 4 к. 1 ус. Староселье[975,рис. 15]. При этом следует учесть, что данное и предшествующее п. 3 оказались преемниками обрядов докуро-араксского E- 24 и аоусатовскогоп. 23, совершённых внутри I кромлеха Великоалександровского кхргана. В соответствующих культурах бофры были более выражены и относились к древнейшим. Так, вкультовомпомещении Lnoc. Квацхелебеси-С, они были заполнены юлой, обломками керамики, антропоморфной фигурки и каменного серпа [411. с. “J-74], а их количество 12 указывает на календарную сущность сопряжённых с ними обрядов (ср. с вышесказанным об углублениях в «Гроте быка»). В усатовскмх курганах слиты с бофрами располагались обычно у южного прохода кромлехов [603, с. 86], что указывает на их связь с почитанием потустороннего мира; в 1 Великоалександровском кромлехе здесь располагались проход и культовая яма с останками человеческих жертвоприношений.

Традиции древнейших, вышерассмотренных бофровотчётливо прослеживаются до начала позднеямного периода включительно. К ним следует отнести, например, 4+5 лунок на верхних торцах восточной и южной плит кеми-обинского п. 9 к. 4 у правого берега р. Салгир вблизи Симферополя [740. с. 36—37], лунки на базовой плиге антропоморфной (?) стелы из кургана у с. Ближне-Боевого [ 1012, с. 22—26] и на верхнем горце стелы из кургана Бахчи-Эли [1000.

Наряду с бофрами в камне довольно рано возникли бофры в земле.

Последние начинают прослеживаться лишьс позднеямногопериода. Уникальные фиксации лунок на стенках могил из Присивашья [1010, с. 41, 191. рис. 11, 73 -Ч сопоставимы с зафиксированными в «Гроте быка». Их назначение сводилось, по- видимому. к воздействию на пространство могильной ямы: к её раздвижению ■ освобождению из неё погребённого.

то и другое аместе.

Древнейшие земляные бофры в горизонтальных плоскостях — на дне, ycτyπ? и т. п. могил зафиксированы также в погребениях ямной культуры. По замечания Е. В. Ярового [1026, с. 65], в Северо-Западном Причерноморье они сосредоточеяі в основных, в том числе довольно ранних захоронениях. В катакомбное время ж здесь становится меньше [1026, с. 68]. В срубное время зафиксированы единична случаи бофров.

Считается, что бофрыпредназначались преимущественно для возлияний. Рассмсж рев два бофрана уступе поздиеямногоп. 5 к. 8 с. Семёновка Белгород-Днестровскзп р-на Одесской области, Л. В. Субботин пришёл к выводу, что один из них вора нкообразной формы — действительно мог использоваться для наливания жидкости другой же — полусферический — мог служить для помещения в нём «какой-то ни устойчивой органической ёмкости (например, бурдюка из кожи или желудка живо: нсстЯ [741, с. 56—58]. Ниже мы вернёмся к этому чрезвычайно важному случаю.

идентичен Вритре [790], то можно полагать, что наделение могил бофрами усиливало их семантику Валы — зародыша (новогоднего) мироздания.

Следует согласитъсяс И. Ф. Ковалёвой, чтовкачестве бофровможно рассматривать ячашевидные (иногда—и др. форм) ямы, вбольшинстве случаев несодержащие находок или же заполненные золой и др. необычными для погребений компонентами ]322, с. 13]. Появление таких ям восходит к раннеземледельческим трипольской и докуро- ^заксской культурам, бытование же их продолжается до сабатин овских и более поздних поселений и зольников. В курганах они встречаются на всём протяжении энеолита и бронзы, начиная с постмариупольской культуры. Здесь наряду с пустыми (или с непрослеженными следами возлияний?) встречены углубления с раковинами и кострищами, т. е. сосвидетельствами почитании воднойи огненной стихий; отношение их к местоположению сопровождаемых могил неустойчиво [322, с. 13].

Ранние и при том весьма выразительные воронки встречаются, наряду с преобладающими культовыми ямами, в курганах усатовской культуры [1032, с.

Первая досыпка первичной насыпи «Цегельни» была сооружена над п. 2 нижнемихайловского круга. Ей предшествовал кольцевой ров из двух змиевидных половин, обращённые на север головы которых были разделены (подквадратной вверху и округлой внизу) культовой ямой с остатками деревянного столбаи костей мелкого жертвенного существа. Данная яма предназначалась, как видим, для ос­нования «оси мироздания», вполне сопоставимого с нижней йогической чакрой, из которой поднимается Кундалини (-Будхнье-Вритре предшествующей насыпи), порождающая Пингалу и Иду.

Кэтому же времени, нокиному кругу представлений относится яма при основном энеолитическом погребении Григориопольского кургана, содержавшая обожженные

кости двух козлов [715. с. 78—80. 121—122]: мы соотнесли их с образом уходяшего ■ индоевропейское прошлое Аджи Экапада, тесно связанным с Аки Буяхньей. В индуизме им доныне совместно совершают возлияние, но первый большесвязан с «древом жизни- или мировой осью, которую поддерживает наряду спстустороннимокеаном, (ночными∣небесами и всеми богами ]787] Идея «древа жизни* сопрягалась в данном случае с ⅞ вкопанными дубовыми столбами, а идея праокеана—сорвом вокруг первичней насыпи, содержавшим 6+1 турьих и 2 бычьих черепа; указанные количества связаны, по- видимому, с почитанием зодиака, месяцев благоприятного полугодия и 9-ти «небесныт сфер- или «шагов души*.

Святилище Григориопольского кургана сопоставимо с такими особенностями первичной насыпи одного из древнейших кеми-обинскихп. 14 к. 11—Ік/гАккермеїа [ 127, с 117, рис 87], как сопряжённые с кромлехом 5 ямок от столбов, кострище, зубы быка и коровы. В однокультурном, типологически близком комплексе п. 3 к Iy Старосеяья 1949, с. 51, рис. 2.966, с. 11—13. рис. 3’3,5] прочитывается определённый мифологический сюжет 6 столбовых ямок-бофровсеверо-восточнее ног женоподобней досыпки сопоставимы со старшими, уже родившимися сыновьями праматери Адити. а воронка, прошедшая сквозь ее чрево и заключённую в нём мужскую фигуру Лакши. была связана с идеей совокупления этих персонажей и возрождения ими покойника, долженствовавшего в качестве Вивасвата присоединиться к своим «старшим братьям» [960, с. 50, рис. 2; 975. с. 124—126]. Взаимосвязь воронки с женским и мужскимначаламж мироздания. заполнение основными его составляющими (растениями, животными. людьми и огнём, водой, землей, что отразилось в костре из соломы и жира, в который были брошены обломки человеческого черепа и который затем залили илом), делает её сопоставимой с арийской ’вязкой’ (изначальной пучиной солилам): сходстве подтверждается приобщённостью воронки к стенке гробницы с календарної орнаментацией неблагоприятного полугодия, т. е. кпериоду новогоднего «сотворения мира*. К сказанному о календаре и жертвоприношении п. 3 следует присовокупить сходство (в начертании календарей перисщалетнегосолнцестоянияияр) с изображением жертвоприношения из «Грота быка» Каменной Могилы [975, рис. 14,23].

Воронка п. 3 представляла собой участок в центре досылки, не заполненный при её сооружении; его заполнили лишь в конце обряда. Такой же строительно-обрядовый при ними закладывался и в последующие воронки нс толькокеми-сбинских. нои другие курганов (включая скифские). Впервые воронка была отчётливо зафиксирована г.;в раскопках Новотатаровского к. 9 к/г «Три брата» у Элисты [717, с. 151]. До недавнеш времени исследователи были склонны считать их грабительскими ямами. Тж. LU Ш. Дедарбришвили f 198. с 20,22] в к. 1 у сел. Цнори отметил заполненное пескам углубление в 11-метровой толще черноземной насыпи, связывавшее её поверхность^ могилой. От первоначального предположения о ірабительской яме автору pacκontf пришлось отказаться, т. к. погребение оказалось нетронутым. Второе предположение —о ловушке сыпучего песка, устроенной создателями кургана для грабителей, тоже. ■ удовлетворило исследователя: такая мера только облегчил а грабителям поиск Monttf и доступ кней. В конечномитоге назначение воронки осталось непонятн ым. Acaeaomtf бы рассмотреть её на фоне общего плана всех курганных конструкций, символизирокв, ших яйцо с зародышем птицы с могилой в чреве; ясно, что воронка в таком слуηtf означала желток, зоб и голову птины, а также выход её из яйпа ]198, с. 80—83—Sβ Однако о символике кургана вопрос даже не ставился, хотя и была omc4rtf

«крыльевидность» каменной конструкции под ним. Следует подчеркнуть, ЧТО К. 1 OT- носитсякалазано-беденской культуре, с кеми-обинской практически несвязанной, зато породившей Новотатаровский и старосельский культурные типы [969]. Так что идея воронок действительно шире и древнее всех этих этнокультурных образований, её истоки следует искать на раннеземледельческих поселениях ближневосточного проис­хождения. Отметим также разнообразие связанных с воронками представлений—даже в рамках культуры и родственных типов. Так, кости животных в воронке к. 9 связаны с представлениями о размножении стада и возносящей на небеса тягловой силе. Это мы выяснили выше при рассмотрении жертвенных животных в погребальном обряде. Аниже, при рассмотрении культовойямки старосельского л. 19 к. 1 уПервоконстантинов- ки, мы столкнемся с синкретизацией обрядов и представлений, обнаруженных как в Новотатаровском к. 9, таки в кеми-обинском п. 3. При этом заполненнвя остатками костра и илом воронка над п. 19 располагалась во чреве женоподобной насыпи.

Важно, что в к. 1 и соседнем к. 4 у Староселья удалось проследить творческое освоение кеми-оби неких бофров и воронки представителями иных этнокультурных образований —«ямниками* и «старосельнами» [949, с. 51—55, 61, рис. 1—2, 4—5].

Выше уже отмечалось, что no-внутреннему строению досыпкн над раннеямным п. 7, последовавшим сразу же за кеми-обинским п. 3, удалось выявить участие «ямников» в обряде «кеми-обинцев» и попытку его воспроизведения. Вместес антропоморфностью досыпки п. 7 была воспроизведена и воронка в её чреве, хотя и без присущего п. 3 космогонического ритуала. Следы его — в виде угольков и илистого заполнения — выявлены в округлой яме севернее следующего (за п. 7) кеми-обинского п. 4. Ему синхронностаросельское в. 4 к. 4, могила которогобыла вырыта содна воронкоподобной ямы-уступа. В к. 1 вслед за п. 4 последовало ямное п. 5, сопровождавшееся бофром и парой воронок. Симметрично располагаясь на западном склоне досыпки ввиде Тельца, они образовали его рог и глаза [975, с. 80—84]. При этом заполнение глазниц обнаруживает преемственность от ямы и воронки кеми-обннских п. 4 и л. 3 с их идеей «изначальнойпучины», с той существенной разницей, что человеческое жертвоприноше­ние было заменено жертвоприношением стелы (в левой глазнице). А во рту оказалось 11 катышек охры, сопоставимых, как рассмотрено выше, с зодиакальными созвездиями t где Xll или же 1, основное созвездие Тельца, было воплошено'в досыпке). В свете вышеизложенного обнаруживается семантика округлого уступа вокруг Х-образной могилы следующего, старосельского п. 8. Сочетание двух этих фигур может быть типологическивыведено из вышеуказанной конструкции п. 4 к. 4, однако семантика п. 5 в сочетании с солярно-зодиакальной символикой досыпки над п. 8 [960, с. 51—52, рис. 4] позволяет трактовать указанное сочетание как Тельца (в виде растянутой бычьей шкуры), поглощённого Солнцем.

Учитывая, что Солнце здесь потустороннее (скорее зимнее, нежели ночное, — ввиду наличия верхнего Солнца-досыпки с выразительным зодиакальнымкалендарём) и что Телец в годы совершения п. 8 главенствовал в зодиаке, можно констатировать приуроченность «поглощения (вернее изрыгания) солнцем Тельца» к весеннему равноденствию — когда Телец проходил небосвод днём, и его кульминация не была видна влучахполуденного Солнца. Следовательно, округлый уступ п. 8 символизировал победу весеннего, выходящего из потустороннего мира Солнца. Аналогичная семантика прослеживается в левой воронке-«глазницс» п. 5, в воронке п. 3; её же можно предполагать в некоторых других уступах, воронках, бофрах. Данное предположение

согласуется с ямой-бофром позднеямного святилища у с. Фёдоровка Кррловского р- Ha Полтавской области [751, с. 27—35, рис. 35—38]. Бофр образовал здесь «голову - стеловидной культовой ямы («погребения 5» без следов погребённого и перекрытия I и был обращён к закату зимнего солнца; связь его с месяцами неблагоприятного полугодия отразилась в 5 иловых прослойках заполнения. Обращённость к зимнем} закату довольно-таки обособленной «головы» коррелируется с отбитостью головной части установленного в святилище идола (ср. с характером поломки стелы п. 5 к. Iy Старосслья и связью её с жертвенной головой из п. 3) и объясняется стремление преодолеть (посредством искупительного жертвоприношения) наиболее продолжи­тельную ночь. Такое преодоление могло приурочиваться к кануну Нового года (отмечавшегося ариями обычно в период весеннего равноденствия — как в п. 3, п. 5. п. 8 к. Iy Староселья, или зимнего солнцестояния — как в рассматриваемом случае∣. Соответствующие представления наиболее выражены в иконографии Фёдоровского идола, в частности, всцене «поклонениясолнцу и коню, или коню—посреднику между землей людей и небом предков» [751, с. 33].

Пример 6 бофров у ног антропоморфной досыпки п. 3 к. 1 у Староселья показывает возможность их антропоморфизапии и наделения общественной сутью. Воронка этой же досыпки обнаруживает значение утробы. а досыпки над п. 5 — рта и очей; яма-бофр Федоровского святилища сопоставима с головой или пастью. Сочетание последнего и первого значений вульвы, т. е. «утробы пожирающей и порождающей», прослежено в подтреугольной личинообразной яме между ног-первичной насыпи к. 3 у с.Атманай. насыпь была выполнена в виде оранты-роженицы, а рот вышеуказанной личины бьы забит костями быка, коня и козла. Следует вспомнить, что в данном комплексе отразилось формирование «знатока счастливых путей» Пушана [960, с. 52, рис. 5]. Последнее обстоятельство соприкасается с идеей выхода из Валы — зародыша новогоднего мироздания, граничащего с образами потустороннего мира и загробного царства. Указанный выход именуется в Ведах ova, utsa-, klτa. Его пробивание связывалось с жертвоприношением и зачатием (как в воронке и бофре при п. 3 к. Iy Староселья и к. 3 у Атманая); при этом первый термин соотносим, очевидно, с укр. урвище(русск. пропасть, овраг, обрыв), а два других—с торжественными обещаниями и речениями [294, с. 54, 74—75,85—86,131 и др.]. Все эти значения применимы к вышерассмотренным всронкам и бофрам. Так что можно предполагать связь с нимя жертвоприношений не только в виде возлияний и т. п., но и в виде речений (гимнов И проч.); последнее наиболее вероятно для святилища и к. 3 возле Атаманая.

Можно полагать, что традиции вышерассмотренных значений сохранялись и в катакомбное время. Так, Хслой Великоалексаидровского кургана наряду с 4 бофрамж перекрыл позднеямноеитри раннекатакомбных захоронения. Сосуществование двуз. групп населения отражено B двух разнотипных, ХОТЯ И СХОДНЫХ ПО орнаменту опту ЗЯ» их центрального бофра IV. Он располагался у восточной полы досыпки в виде голова барана (Овна), означая его рот. Под иловым заполнением противолежащего бофра П найдены обломки черепа быка (Тельца, потеснённого после 2200 г. до н. э. Овном е. Проходящая через эти два бофра ось фиксировала, по-видимому, восходы и закати Солнца в равноденствие. Обращенные квосходам летнего и зимнего Солнца бофры HI И V означали, очевидно, глазницы Овна, они были пусты [975, с. 81]. Вви>- насьнценностаданногокомталекта довольноопределёнными деталями, можно попытаться углубиться в его семантику. Сочетание влаги с символикой Тельца (прослеживаемое

также в оформлении уступап. 8, в заполнении бофра и воронокпри п. 5 к. 1 у Староселья) соотносимы с родством др.-ИНД- uks 6ti ‘увлажнять’ и uks б ‘бык’, восходящих к и.- е. *uk^,h,s-en- ’проливать’ 1133, с. 566]. Такое родство поясняется этимологическим схождением и.-е. *u_cers-en- ‘изливающий семя’ (др.-ина. vι^,_osa^,6biκ^,) и и.-е. * u_f~es-ι_i/ n_t-(t^,hj) ‘весна’ (др.-инд. vasant6-, вед. v6sxm, vasu) [133, с. 690; 294, с. 64]. При этом предпоследний термин означает ритуальный сосуд («вазу»), а последний—блага жиз­ни, освобождаемые новогодней зарёй Ушас из потустороннего мира. Эти два значения вполне сопоставимы с символикой, местоположением и содержимым IV бофра; ко II же наиболее приемлемы все остальные.

Семантика рассмотренных бофров Великоалександровского кургана близка, очевидно, семантике входных ям катакомбных могил, нередкосодержаших бычьи кости, а порой и сосуды. Наряду с этим именно в катакомбное время максимально распространилисьобычные бофры — в виде полусферических углублений в дне камер, иногда входных ям. Особый случай представлен в позднекатакомбном п. 2 к. 3 у с. Балабан Тараклийского р-на MCCP (нагребнехолманад P- Ялпуг), где обнаружено «два восьмёркообразных углубления неизвестного назначения» [877, с. 19, 182, рис. 6:3]. Располагаясь по обеим сторонам от выхода камеры, справа от головы и ступней погребённого, они были направлены в сторону, противоположную его ориентации: с юга на север, отнадира к зениту. Эти углубления можно рассматривать какизображения «ступней Вишну», обычно наносившихся охрой.

Наличие встроении катакомб выразительного дуализма— входной ямы и камеры — породило, вероятно, последующую парность бофров. Такие пары представлены, например, в сабатиновском Новосел ьницком зольнике на Нижнем Днестре [821, с. 115—138], а особенно явственно — в Павловском могильнике на Среднем Дону [722, с. 86, 95, рис. 31, 36]. Сочетание в последнем случае большой и малой округлой ям с жертвоприношением и без вполне соответствует концепции «небесной бадьи» [294, с. 156—162], возносящей, в данном случае, дары небесам и принимающей на землю их ответные подаяния. Впрочем, парность бофров начала складываться по крайней мере с рубежа ранне- и позд неямного периодов: вспомним п. 5 к. 1 у Старосельяи культурно­хронологически примыкающие к нему п. 4 к. 4 и п. 8 к. I; в двух последних при этом обнаруживается переход семантики бофров в вокругмогильный уступ, его дуализм с могилой. ТакчтоисследованныеА. Т. Синюком«павловскиежертвенники»огнюдьне представляют собой уникальный памятник эпохи бронзы Юго-Восточной Европы, и поиск их истоков не следует ограничивать кругом культур абашевско-срубно- андроновского ареала.

Развитие семантики бофров срубного времени наиболее явственно прослежено в курганах между сёлами Большая и Малая Белозеркана Запорожчине (975, с. 74—76,91, 100, 115; 1038, рис. 36—40], которые уже подробно рассматривались в связи с формированием обряда кремации. Вспомним, что первый из этих бофров — в виде воронки на вершине крестообразной досыпки 5 к. 2, заполненной остатками трёх костров, трижды заливавшихся илом, окружённой костями жертвенных коров и кострами поменьше, был сопряжён с захоронениями формирующейся культуры многоваликовойкерамики. Надає воронки досыпки 7 былосовершеноперезахоронение кремированного покойника, а в рыхлом её заполнении выявлены следы возжиганий и возлияний. Подобное погребение обнаружено и в центре воронки досыцрг 9 ~~ последней в к. 2, представлявшей собой птицу со знаком потустороннего Солнца на

спине (квадрат из белых камней, в который был вписан жёлтый круг ~~ вылепленная из мокрого лёсса воронка). Последовавшее затем сооружение к. I началось с рытья 60 бофров в виде усечённых конусов; в 3 бофрах западной части скопления найдены обгоревшие кости козла, а в 9 других—по одной-две створки молодых речных раковин Основное раннесрубное захоронение располагалось восточнее общего выкида из бофров. Бофром можно считать его круглую могилу, сопровождавшуюся, к тому же, двумя несомненными бофрами, один из которых располагался ниже таза в могиле, з второй был вырыт выше головы на краю могилы; третий такой же бофр, но соследами огня находился под указанным выкидом, в 8 м западнее могилы. После составления общего плана стало очевидно, что насыпь над основным п. 2 к. 1 и последующие её досыпки имела антропоморфные очертания, а бофры и выкидиз них означали фаллос и семя, причём 3+9 бофров с костями козла и раковинами образовывали змеевидную фигуру, а лежащие на одной прямой могилу и 3 малых бофра при ней можно считать символом мировой оси или древа жизни. Семантику совокупности всех этих бофров можно трактовать следующим образом. Трёхчле иное древо жизни (единство которого, т. е. взаимосвязь трёх миров, воплощено в могиле п. 2) поддерживается ‘Козлом’ Аджей и неким змием, связь которых с числами 3 и 9 соответствует уровням мироздания и сроку беременности, а вместе составляет количество месяцев в году (с выделением зимних?). Из множества потусторонних змей в данном случае наиболее вероятен образ Васуки, родственный знакомым нам уже потусторонним благам vasu. освобождаемым новогодней зарёй Ушас. Она же наделяет народ ваджей (УЗа)-’семенем’, присущей самцам жидкообразной ‘победной силой’ [294, с. 65—69, 159]. Очевидно, что ваджу воплощали 60 больших бофров. Здесь следует отметить, что в последней досыпке к. 2 наряду с вышеописанной воронкой была зафиксирована подпрямоугольная культовая яма; семантическое схождение этих двух видов углублений подтвердилось вытянуты­ми взаиморасположениями особых бофров в к. 1. Поэтому наличие в позднейшем, сабатмновском к. 6 двух пар продолговатых ям (при отсутствии округлых бофров) вполне закономерно:OHOBbneJCier извышеотмеченной лотки развития семаніики, тем более, что ямы к. 6 подчёркивали туловише змиевидной фигуры. Ec крестообразная голова сим­волизировала, по-видимому, Солнце, серповидный хвост—Луну, а подчёркнутое означен­ными ямами туловище — Млечный Путь (представлявшийся, ввиду наличия ям, действи­тельно некой жидкой субстанцией).

Заключая рассмотрение уникального по своей выразительности комплексаворонск и бофров Белозерских курганов, вспомним прежде всего их мифологическую подоплёку. Досыпки 5 и 7 к. 2 были связаны с образом ‘Золотого (или Огненного) Зародыша (мироздания)’ Хираньягарбхой, досыпка 9—с образом возносимого (орлом Супарной» за небесными благами Гадхарвой (родственным греч. кентавру); восьмикратно повторённый в к. 1 образ отвечает ‘Семени’— Вадже, который в данном случае символизировал ответ небес на миссию Гандхарвы; благоденствие осчастливленного Ваджей народа прервалось с пробуждениемвселенского змия Шешы(к. 6), испепелив­шего всё (под лежащее обновлению) мироздание. Этот охвативший весь раннесрубный период мифологический цикл, как мы уже знаем, отвечает индоарийскому учению о «дне Брахмы» из 4 основных периодов, в течение которых возникает и исчезаст- обновляется Вселенная. Вместе стем, начиная с последней досыпкик. 2, в данном цикле начинают проступать мотивы греческой мифологии, связанные с образами Кроноса, і Зевса и Псрсефоны, и др., что можно объяснить сосуществованием здесь носителей 1

раннесрубной (арийской) и ингульской (протогреческой) культур. Во всех случаях вофры и воронки связывались с апофеозом мифологических образов, концентри­ровали в себе мощь* бытия Прослеживается преемственность семантики этих углублений срубного времени от семантики предыдущих времён.

Немаловажно отмстить сходство развития бофров к воронок ямного, а затем срубного времени, прослеженное на примерах Старосельских и бел озерских кур­ганов. В обоих случаях рассмотренные углубления в кульминационные периоды мифотворчества сливались с могилами (п.4 к. 4 и п. 8 к. 1 у Староселья, п. 13 и п. 4 к. 2, п. 2 к. Iy Белозёрок), тогда как начала и концы интенсивного местного мифотворчества характеризуются раздельными сооружениями могил и ритуаль- еых углублений. Такое сходство можно объяснить лишь законами мифотворчества —оформлением им архетипа, всплывающего из подсознания лишь при высочайшем напряжении экстазно-шаманского культа. В Ригведе (особенно PB. VII.88.3) представлен риши Васиштха, особенно близкий к такому вот культу.

Когда Варуна и я восходах! на корабль

И выводим его на середину океана. Когда мы продвигаемся по гребням вод. Мы качаемся на качелях.

Здесь «Васиштха, обращаясь к своему богу, Варуне, описывает, как он побывал в подземном дворце этого бога и прошёл у него инициацию* [294, с. 130]. Добавим к этому авторитетному замечанию Ф. Б. Я. Кёйпера, что риши из рода Васиштхи первыми «эту сверкающую Ушас, приносящую богатство и подарки, воспевают» [PB М1.76.7; VII.80. J ], ичтойхимясозвучноз'бш, освобождаемым Ушас из потустороннего Mjpajw соотносимым с рассматриваемыми углублениями со следами возлияний и г- п- Можно также вполне согласиться с предположением, что фигура Варуны — бога изначальных вод и рождающегося их них мироздания — «могла психологически функционировать для адепга как средство, чтобы войти в контакт с более ранними пластами своей личности и снова пережить собственное пренатальное состояние». Наиболее ранняя стадия этого ’предшествующего рождению’ и даже эмбриону состояния связана, вероятно, с «воспоминаниями» о яйцеклетке, а не о сперматозоиде, т. с. с океаническими, а не змеевидными образами [294, с. 129]. Такая версия неплохо согласуется с типологическим рядом всё более отходящих от женской символики и удлиняющихся сооружений п. 3—п. 8 к. Iy Староселья, а формирование змеевидных образов и продолговатых культовых углублений в Белозерских курганах лишь в процессе спада мифотворчества хорошо эту версию подтверждает.

Таким образом, бофры и воронки — одно из свидетельств (наряду с кремацией н др.) крайнего напряжения экстазно-шаманского культа; в глубочайших свонх проявлениях они восходят к начальной стадии пренатальной памяти и являются воистину «вратами бессмертия» [975, с. 179—268] — ритуальным воплошением выхода через подсознание на предысторию человечества. Так что конструктивно­ритуальное соединение этих «врат» с могилами (п.4 к. 4, п. 8 к. 1 у Староселья, последующие могилы с бофрами и уступами, катакомбы) — вместилищами лредиазиачавшихся к воскрешению покойников—вполне закономерно.

2.