Глава 16 ОТ АНТИЧНОСТИ К СРЕДНЕВЕКОВЬЮ

Начиная с Великого переселения народов история Европы, как мы видели, приобретает новый масштаб: ее географический горизонт расширился поразительным образом. Каждое событие, имеющее хоть какое-нибудь значение, отражалось во всех угол­ках континента, где факты, элементы, силы отныне оказывали взаимное влияние, несмотря на различия в интеллектуальном уровне и пестрое многообразие народов.

¹ Ситуация примирения непримиримого (лат.).

стольких возможностей для пересечения людей из Европы и Азии. Европейские силы были мобилизованы в Азии для защи­ты византийских позиций, тогда как азиатские играли ту же роль в отношении Европы. Но еще больше, чем политика Византии, вовлекла Азию в международные отношения арабская экспан­сия. Древние отсталые народы этой части света со своей сторо­ны стали главными действующими лицами истории. При рав­ных условиях эту арабскую экспансию можно сравнить с герман­скими или славянскими миграциями, с той лишь разницей, что арабы были носителями духовного наследия, во имя которого они и начали распространять свое влияние за пределами своих ис­конных территорий; тогда как европейские народы лишь стре­мились достичь единства за счет своих передвижений и интегра­ционного процесса, который после IV в.

* к *

Как следствие политики поздней Римской и Византийской империй, племена и племенные союзы оседают на определен­ных территориях и переходят от кочевой и племенной стадии к государственной и оседлой. Нужно отметить, что движение германцев и славян в III—IV вв. н. э. было вызвано той же не­обходимостью, что и у галлов в IV в. до н. э.: они нуждались в землях. Заселение и колонизация вновь занятых территорий были скорее результатом их собственных усилий, а не проявле­нием провиденциальной имперской власти. Варвары продела­ли путь от состояния зависимости от империи до положения завоевателей: готы в Италии и Испании, вандалы в Африке, бур- гунды и франки в Галлии стали владыками римского или рома­низированного населения.

Интеграция варваров в Европе была более или менее слож­ной в зависимости от того, на каких территориях она развора­чивалась, соответствовали ли эти территории прежней импе­рии Запада или входили в зону влияния Византии. На Западе можно увидеть некоторое единообразие в поведении герман­цев по отношению к римлянам: различным племенам повсеме­стно предоставлялось привилегированное правовое положение,

тогда как римляне рассматривались как подчиненные. У готов и вандалов арианское вероучение установило дистанцию меж­ду завоевателями и покоренными католиками. На самом деле ни германские народы, ни их предводители не интересовались теологическими проблемами, но, возможно не осознавая этого, они стремились таким способом дистанцироваться от латинян. Они утверждали право силы, положение свободного человека было доступно только завоевателям. Эти народы игнорирова­ли гражданское право, основанное на гуманистической и раци­ональной концепции общества; они сохранили сепаратистский ревнивый дух, выше которого смог подняться только римский гений, хотя и гораздо позже. Эгалитарные принципы христиан­ской доктрины, и особенно католическая и римская традиция, противопоставлялись аристократической концепции, в которой привилегии базировались главным образом на военной силе.

Врагом была не только Римская империя или Византия: новые государства вступили друг с другом в борьбу за новые земли, не руководствуясь при этом ни этническими, ни религиозными соображениями.

★ * *

В Европе миграции не встречали каких-либо природных барьеров; переселения не имели иных границ, кроме морского побережья на крайнем Западе, и поэтому переход к оседлой ста­дии на Западе произошел быстрее. В то время как на Балканах и части Восточной Европы политика Византии прилагала все уси­лия, чтобы воспрепятствовать вторжению и расселению варвар­ских племен, на Западе начиная с IV в. ничто не могло помешать созданию и укреплению новых государств. Производство благ и экономика находились в руках зависимых народов, и варвары были вынуждены, для того чтобы осуществлять контроль над ними и взимать налоги, согласовать свои организационные фор­мы с римскими структурами, и чем более протяженными были завоеванные территории, тем более рассеянным становилось их население.

Теодорих оказался перед лицом сложнейшей ситуации. Как официальному представителю Византии, где он был консулом и военачальником, ему было поручено освободить Италию от

узурпатора Одоакра. Но Италия по-прежнему оставалась древ­ним центром империи: Рим был не только местонахождением сената, но и резиденцией папы, духовного лидера, авторитет которого только возрастал за счет несостоятельности полити­ческой власти. Все более тяжелые отношения папства и Визан­тии еще больше осложняли политические отношения между восточным двором и королем готов. Сверх того, приходилось гарантировать своим сторонникам сохранение арианской веры. Жесткое разделение военных функций готов и гражданских функций римлян было только теоретическим. Военная власть не упускала случая, чтобы выйти за установленные границы. Противоречия между обычным правом германцев и юридиче­ским сознанием римлян не могли, с другой стороны, быть сняты эдиктами короля, несмотря на усилия последнего примирить два противодействующих принципа. Если экономическая пробле­ма была частично решена благодаря импульсу со стороны зем­леделия — продовольственной базы меньшинства завоевателей, то в культурном плане оппозиция оставалась явно выражен­ной: готы отвергали римскую цивилизацию.

Политика короля готов проясняет нам ситуацию V—VI вв. — ситуацию стремительного упадка Западной империи: две основные составляющие новой европейской реальности оставались еще слишком чуждыми друг другу, чтобы отказаться от своей исклю­чительности, от своих традиций и своего духа ради объедине­ния. Возможно, проявляя меньший талант, короли вестготов в Испании и вандалов в Африке сталкивались с аналогичными трудностями. Их власти не удалось глубоко укорениться в толще романизированного пласта: несколько десятков лет не могли сте­реть века романизации. Перед лицом крепкой политической орга­низации и грозного военного могущества эти варварские мень­шинства оказались не способными сопротивляться: готы Ита­лии и вандалы Африки быстро уступили при попытке отвоевания земель, предпринятой Юстинианом.

* * *

Однако в ту же эпоху варвары нашли путь к успеху в Гал­лии.

амбициями аристократии >. Эта ситуация была вызвана несосто­ятельностью королей и, кроме того, глубокими различиями в структуре между западной частью домена, где сохранялась галло­римская организация, и восточной частью, верной своим искон­ным порядкам. Монархия Хлодвига играла роль катализатора; франкское право явно, сознательно искало путей примирения германской и римской систем. Дух франков, более реалистичный и независимый, чем у готов и вандалов, слишком послушно вос­принявших восточный пример Византийской империи, характе­ризует их как истинных основателей средневековой организации. Именно у них феодальная система оформилась юридически и начала реализоваться на практике. Средневековый феодальный строй привел также к встрече двух различных традиций: тради­ции римского патроната, которая все чаще побуждала humiliores^[30][31]искать покровительства potentiores^[32]и которая со временем заме­нила прежнее право, и германской концепции необходимости аристократии, концепции, происхождение которой связано с пле­менной организацией и которая предполагала на самом деле рас­ширение территориальных владений, управление ими и их за­щиту. Но, жалуя бенефиции^[33][34]своим верноподданным, король тем самым способствовал настоящей децентрализации 5

Несомненно, в феодальном феномене германский элемент одержал верх над римским. У ряда народов, история которых

также начиналась с миграций, например у славян, всякое влия­ние римского прошлого исключалось: несмотря на очевидные аналогии, процесс феодализации здесь происходил иначе. Но это различие процессов отнюдь не было полным. И можно сказать, что феодальная система представляет один из общих аспектов средневековой Европы.

* * *

Домениальный строй, по существу сельскохозяйственный, повлек за собой упадок городов и всего того, что было связано с городской жизнью; он характеризует феодализм с экономиче­ской точки зрения и представляет собой, как было точно подме­чено, временную систему; он привел к закату античного мира и подготовил наступление новой эпохи. Экономика такого же об­ширного комплекса, как Римская империя, логически не могла продолжать существовать в столь различных структурах. Впро­чем, экономически Европа значительно расширилась. Эконо­мическая реальность со временем сообразовывалась с истори­ческой. Скандинавские племена варягов, которые предприняли завоевание русской равнины и основали там Киевское государ­ство ^j,придали до тех пор невиданный импульс торговле, кото­рая от Балтики до Каспия и отдаленных евро-азиатских окраин развивалась, как мы видели, с доисторических времен. Очень древние дороги стали вновь использоваться. Эти дороги, важные с доисторических времен, но разделенные римским лимесом, были соединены, образовав западную дорожную сеть, благодаря движе­нию мигрирующих групп, в частности гуннов, аваров и аланов.

Искусство отражает нестабильность этой эпохи, когда одно за другим создавались неустойчивые образования, завоевания че­редовались с новыми перемещениями и миграциями. Европейское

¹По-видимому, речь идет об одной из теорий происхождения первого рус­ского государства — Киевской Руси, согласно которой славянские племена были завоеваны и завоеватели образовали здесь свое государство. Эта теория вполне вписывается в историю происхождения варварских королевств на Западе. Но существует и другая теория, согласно которой сларянские племена сумели от­стоять свою независимость, а впоследствии добровольно призвали варяжских князей.

искусство за пределами Римской империи представляет собой искусство кочевников. Так же как у скифов, это прежде всего мобильное искусство. Опыт, приобретенный в скифо-сармат­ском пространстве во времена ранней империи, быстро распро­странился на Западе. Украшения западных провинций свидетель­ствуют о внимании к цвету, сочетаниям полудрагоценных кам­ней, эмалей и золота. Но фигуративная составляющая этих изделий весьма посредственна. Преобладание цветовых решений сопровождается возвращением к геометрическому декору и ис­пользованием эффектов поверхности — блеска металлов и сия­ния камней. Азиатские влияния, принесенные кочевниками из Южной России и с Кавказа, ставшие наиболее ощутимыми по­сле вторжений гуннов, сохраняли контакт с Центральной Азией и Дальним Востоком. Евро-азиатский характер искусства варваров очевиден. Собственно римское искусство поздней империи так­же дорожило цветом и уже продемонстрировало тот роскошный стиль, которым воспользовалась впоследствии Византия. Между двумя мирами, римским и византийским, с одной стороны, и вар­варским — с другой, происходил непрерывный тесный обмен. В производстве золотых и серебряных украшений поздней им­перии очень часто использовалась техника клуазоне (перегород­чатая эмаль) и шамплеве (выемчатая эмаль), филиграни и гра­нуляции. По всей Европе распространились великолепные ткани и красочные ковры, а вместе с ними — декоративное своеобра­зие Азии. Долгое время лишенные архитектуры и постоянных сооружений, германские, азиатские и славянские народы больше прельщались искусством декорирования тканей, кож, парадного оружия и украшений. Это также обусловлено их экономикой и культурными предпочтениями.

Азиатские заимствования, передаваемые от одной племен­ной группы к другой, смешивались с другими элементами, столь же значительными, связанными с древними континентальными основами. Искусство германского народа по своей манере и тех­никам соотносится с искусством Ла Тен, что объясняется не толь­ко значительным распространением латенской культуры по все­му континенту, но и общими древними основами, истоки кото­рых уходят в более отдаленное континентальное прошлое. Германское искусство столь же фантастично, сколь кельтское, но,

возможно, менее склонно к барочному изобилию, предпочитая геометризированную ритмичность и симметричные композиции. После миграций кельтское искусство, еще долго процветавшее на западных окраийах древнего мира — в Британии и Ирландии, увековечит эту традицию, интегрировавшись в культурный ком­плекс, из которого позже выйдет средневековое искусство. Дру­гие импульсы пришли из Скандинавии, где исконные темы соче­тались с древними или недавними заимствованиями, принесен­ными по континентальным дорогам. Испытывая эти различные влияния, новое искусство стремилось охватить весь древний мир, локальные проявления этого сложного искусства крайне разно­образны, но свободный обмен способствовал повсеместному рас­пространению большинства элементов.

Переселенцы, обосновавшиеся на территории империи, переняли ее архитектуру, но только применительно к VIII—IX вв. действительно можно говорить об оригинальной европейской архитектуре, возникшей в новой исторической ситуации. Распро­странение христианства, с другой стороны, способствовало рас­пространению как на Западе, так и на Востоке форм и концепций средиземноморской эстетики, которые оказали глубокое влияние на континентальную среду. Использование образов было необ­ходимостью для христианского культа и апостольства, и эта потребность способствовала подъему фигуративного искусства в средневековой Европе, вопреки иконоборческим тенденциям VIII в., которые, впрочем, нашли отклик только на католическом Западе. Конечный триумф иконопочитания на Востоке обусло­вил расцвет образного искусства славян. Так впервые во всей Европе утвердилась потребность в образных изображениях. Влия­ние христианской иконографии ощущалось даже у народов, долгое время сохранявших верность язычеству, в частности у на­родов Северной Германии и Скандинавии.

Богатое мифологическое наследие западных кельтов и гер­манцев свидетельствует о христианских заимствованиях, так же как мифология славян. Славянские национальные корни, недо­статочно изученные в деталях, несут на себе следы северных влия­ний, принесенных варягами. Византийское евангельское учение, распространяясь к северу, соединялось с другими элементами. Гер­манские легенды, до того как были зафиксированы письменно,

представляли собой смешение очень древних мифов, отражаю­щих космогонические представления, и более поздних легенд, прославляющих подвиги героев — современников миграций и завоевания Запада. Сказания и легенды, которые дошли до нас, не дают нам ясного представления о традициях, предшествовав­ших Средневековью; тем не менее они показывают, что переход, впрочем умело подготовленный некоторыми миссионерами, от иррационального язычества варваров к христианству происхо­дил без тех конфликтов и сопротивления, которые сопровожда­ли противостояние рационального язычества классической Ан­тичности и религии таинств. Многообразные верования, кото­рые не могли быть организованы рациональным образом, уступили место христианской универсальности и сохранились только в мифах, сказках и иных фольклорных формах.

ЖЖ ж

Хотя распространение христианства сначала принимало политические формы, благодаря ему родилось ощущение един­ства вне различных конфессий, которые разделяли западный римский и восточный византийский блок. В течение раннего Средневековья христианская вера уже явно отстранилась от по­литики: она стала чертой цивилизации. В целом христианский универсализм представлял последний и наиболее важный среди­земноморский вклад в континентальную цивилизацию. На но­вых духовных основах он обновлял и расширял универсализм, основанный Римом на праве и государстве. Восстановление Рим­ской империи — renovatio rotnani imperii, — провозглашенное позже Карлом Великим, четко показывает эту преемственность. Рим, столица языческой империи, оставался резиденцией пап­ства, духовной столицей христианства. Легитимность власти по­коилась на этой моральной основе. Император уже не только управлял доменом, теперь он становился пропагандистом веры. Его авторитет и сила его армий отныне были поставлены на служ­бу религии, что предписывалось его божественной инвеститурой. Такой была средневековая интерпретация божественности, кото­рой наделялись императоры поздней империи. Это привело к син­тезу, который произошел, если можно так сказать, в результате

переворота: теперь империя не только представляла религию, но именно религия дала начало империи. Притязание восточной империи на то, чтобы считаться единственной хранительницей легитимной власти,'также потеряло актуальность, и в конечном итоге ей пришлось признать сложившийся порядок вещей. По­литика Карла Великого в последние пятнадцать лет его жизни полностью освободилась от варварской концепции власти, осно­ванной на силе и подданстве. В IX в. этнические различия и про­тиворечия между завоевателями и завоеванными потеряли вся­кое значение, и это плод не только правления Хлодвига, но в ко­нечном счете — и Римской империи. Не стоит, таким образом, приписывать одному Карлу Великому интеграцию германских групп, объединенные территории которых отныне идентифици­ровались с Европой. На самом деле речь идет о завершении более обширного процесса, чем интеграция германских элементов с предшествующими элементами и традициями. Универсаль­ность Римской империи соединилась с организацией, ха­рактерной для германских традиций: из прошлого заимствовали то, что оказалось жизнеспособным, пытаясь интегрировать его в настоящее.