ПОСЛЕСЛОВИЕ

Ничто так но меняет судьбы человечества, как революция. Нам, современникам величайших социальных потрясений, свя­занных с невиданным научно-техническим прогрессом, едва ли следует это доказывать.

К сожалению, об этой переломной эпохе, оставившей неизгла­димый след па всем дальнейшем ходе истории, ибо именно тог­да впервые появились многие важнейшие технические изобре­тения и возникло имущественное неравенство, писалп мало и преимущественно в монографиях и статьях, предназначен пых для специалистов^[9]. Общедоступные, обобщающие работы прак­тически отсутствуют ^[10].

Вот почему было решено перевести книгу плодовитого попу­ляризатора и ученого — археолога из ГДР Бурхарда Брентьеса, обладающую рядом' несомненных достоинств и могущую воспол­нить этот пробел. Автор, основательно владея литературой пред­мета и будучи достаточно хорошо осведомленным о всех послед­них достижениях археологии, сумел синтезировать почти необоз­римый материал, разъяснить, чем была обусловлена «неолнтпче- кая революция», какова была закономерность се развития, рас­крыть присущие ей проти поречия, показать, что она принесла человечеству, как она протекала в отдельных областях, и, нако­си, объяснить, к чему она привела. Решить эту в общем в силу ее многогранности далеко не легкую задачу помогло последова­тельное применение метода исторического материализма.

Археологические открытия, особенно на Балканах и в стра­нах Ближнего Востока, преимущественно послевоенного времени, заставили многое пересмотреть и переоценить из того, что каза­лось твердо установленным в жизни, быту и общественной орга­низации древнейших земледельцев и скотоводов, обитателей первых огороженных поселений, сменивших присваивающие фор­мы хозяйства на промысловые.

Прежде всего пришлось раздвинуть хронологические рамки. Оседлость возникла, оказывается, много раньше, чем предполага­ли. Опа обусловила коренные изменения в материальной куль­туре, племенной организации, религии —осповной тогда форме идеологии. Все это было тесно взаимосвязано, что наглядно, убедительно и доступно сумел показать Б. Брептьес, щедро ис­пользуя этнографические параллели, ибо и ныне некоторые от­сталые племена, например, в Новой Гвинее или в сельве бассей­на Амазонки едва достигли начальных этапов «неолитической ре­волюции».

Очень последовательно и точпо раскрыты присущие ранне­классовому обществу противоречия, которые в конце концов за­вели его в тупик. Посвященные этой сложной проблеме страни­цы — несомненная удача автора. Нельзя не признать, что он в общем справился с поставленной им задачей, хотя о некоторых частностях с ним можпо и даже должно спорить. Читатель, уже ознакомившийся с книгой, без сомпеппя, рассудит сам, в какой

степени справедливы приводимые ниже возражения, единствен­ная цель которых — внести уточнения в отдельные положения автора. IIo прежде одно замечание общего порядка.

Как ужо было сказано, Б. Брептьес стремится раскрыть за­кономерность развития общпппо-родоиой формации и ее перехода в первую классовую формацию — рабовладельческую, опираясь на учение исторического материализма, в первую очередь па клас­сический труд Ф.

Конечно, далеко нс все выяснено до конца. Mnoroe₅очень многое еще спорпо, по кое-что, и даже не мало, допустимо счи­тать топерь установленным. Поэтому достойно сожаления, что Б. Брентьес обошел молчанием оживленные и плодотворпыс спо­ры, которые ведутся как среди историков-марксистов, так и меж­ду последними и сторонниками всевозможных идеалистических и вульгарпо-экономических концепций. Он ограничился лишь цитированием упомянутого труда Ф. Энгельса. Таким образом, некоторые установленные в последнее время факты п их теоре­тическое истолковаппе и обобщение оставлены им. по существу, без внимания.

Естественно, подобный, так сказать статичный, подход к ос­новополагающим высказываниям одного из классиков марксизма вынуждает автора порою повторять зады науки, в иных случаях лишает возможности сделать надлежащие выводы, а кое-где при­водит даже к более чем спорным заключениям, как, папример, «фактическое отождествление неолитической революции C эпохой «варварства». IIe приходится сомневаться, что сам Ф. Энгельс, чутко и действенно отзывавшийся па научный прогресс впес бы, доживи он до наших дней, существенные уточнения, папри­мер. в характеристику гомеровского общества, отнесенного им к этому периоду, который, как известно, еще не обладал пись­менностью. Между тем мы теперь твердо знаем, что и в Мике­нах Агамемнона и в Пилосе Нестора грамотность была доста­точно широко распространена. Недаром там обнаружены в 40— 50-х годах целые архивы.

Кстати, о самом термине «неолитическая революция». Как извсстпо, оп был предложен известным английским ученым-ар­

хеологом Г.

Дело в том, что переход от присваивающего хозяйства к промысловому далеко не всегда был связан только с земледе­лием. Это имело место лишь там, где тому благоприятствовали природные условия, ибо они оказывали решающее влияние на становление тех или иных форм хозяйства. В некоторых случа- ях начало неолитической революции было связапо со скотовод­ством^[11][12]. Недаром, Ф. Энгельс ставит его на первое место, давая определение «варварства»: «Варварство — период введения ско­товодства и земледелия, период овладения методами увеличения производства продуктов природы с помощью человеческой Дея­тельности» ^β.

Так, в Зави-Чеми-Шанидаре, неоднократно упоминаемом в кни­ге Б. Брентьеса, оседлое скотоводство наряду с охотой достав­ляло основные продукты питания людям, обитавшим там начиная с IX тысячелетня в пещере и па стоянках^[13]. В прилегающих к горам Загроса ассирийских степях, где недостаток осадков пре­пятствовал раннему развитию земледелия, скотоводство возника­ет до появления искусственного орошения, позволившего при­ступить к посевам культурных растений, что показали раскопки в Алп-Коше, вскрывшие слои VIH—VIl тысячелетий^[14].

В Джармо (Северный Ирак) в VII-VI тысячелетиях земле­делие сочетается со скотоводством, доказательством чему служат многочисленные обнаруженные здесь кости одомашненных коз, овец и свиней. Этих же животных содержали и древнейшие обн-

τaτe.nι Чатал-Гуюка (Малая Азия), как показывают находки в ниясинх слоях названного обширного поселения®. В Средней Азии даже наблюдаются два обособленных пути возникновения про­мыслового хозяйства в зависимости от местных природных ус­ловий: скотоводческий и земледельческий.

Академик Б. Б. Пиотровский в весьма убедительно аргумен­тированных конкретным материалом докладах наглядно пока­зал, что имущественное неравенство развивается раньше у ско­товодческих племен.

Таким образом, предложенное Б. Брентьесом изменение по­нятия «неолитическая революция) на революцию аграрную не только сужает представление о ней, во и искажает в какой-то степени истинный ход исторического развития. Термин «неоли­тическая революция», пока не будет предложен лучший, может быть сохранен; будучи более общим, он охватывает все основ­ные виды хозяйственной деятельности человека, которые привели к коренным изменениям орудий и средств производства и, сле­довательно, его общественного бытия.

Одним из непосредственных следствий неолитической рево­люции было возникновение крупных, защищенных мощными сте­нами поселений, о которых стало известно совсем недавно, та­ких, как Перихон и Чатал-Гуюк. Их открытие, как уже было сказано, заставило многое пересмотреть, ибо возможность суще­ствования в VIl—VI тысячелетиях «городов», как их в пылу увлечения сенсацией назвали некоторые ученые, представилась, надо признать, несколько неожиданной. Б. Брентьес готов при­соединиться к их мнению, правда не без колебаний, так как пе может решить, что должно служить критерием при установле­нии попятил «город». Он вполне обоснованно отвергает возмож­ность в данном случае исходить из юридических норм пли рас­становки классовых сил и приходит к заключению, что условпы-

мп отличительными признаками должны служить размеры (не­ясно— площади пли числа обитателей) и наличие укреплений.

Какова должна быть система укреплений и сколь велико должно быть число людей, н них размещающихся, чтобы поселе­ние стало городом? Когда количество жителей придает ему но­вое качество? Любые показатели при таком подходе останутся условными и поэтому спорными. Вот почему представляется бо­лее убедительным определение, предложенное В. М. Массоном и основанное па четких, стабильных признаках: «Как нам ка­жется, городами для ранних этапов развития общества следует именовать крупные населенные пункты с развитой системой ук­реплений. являвшиеся центрами сельскохозяйственных округов H вместе с тем местом сосредоточения ремесленной деятельности и торговли» (курсив мой.— И. К.) ^[19].

Характерно, что «города» архаического и раннедппастическо- го Египта, насколько известно, как правило, укреплений не име­ли. Обособление ремесла от сельского хозяйства происходит лишь на заключительных этанах неолитической революции. Таким об­разом, исходя из приведенных положений ни Иерихон, ни Чатал- Гуюк называть «городами» не следует. Это были большие, пре­вышающие обычпые, укрепленные сельскохозяйственные поселе­ния, где ремесленники, очевидно, еще не выделились в особую прослойку, а обмен еще не обусловил появления профессиональ­ных торговцев.

Подобная известная нечеткость методологических установок, при всем желании автора быть последовательным марксистом, приводит порою к некоторым вызывающим недоумение опреде­лениям или к модернизации терминологии. Так, непонятно, ка­кие «многочисленные классы и слои населения» эксплуатировали в Шумере чиновники и жрецы. Как известно, в раннерабовла­дельческом обществе более или мепео четко выделяются два класса: свободные и рабы. К первому принадлежали формально свободные земледельцы-общинники, которые, правда, нередко на­ходились на положении рабов. Это все же не дает основания их отождествлять, ибо отношение этих обеих категорий эксплуатп-

руемых к орудиям и средствам производства, что является ре­шающим призпаком при определении классовой принадлежно­сти, было различным. Внутри класса свободных действительно могли существовать различные прослойки, которыо нс следует смешивать с профессиями.

Едва ли удачно применять к объявленным Саргоном Аккад­ском постановлениям, определяющим новую организацию спло­ченного нм государства, термип «федеральная конституция*, ко­торый связан с совершенно иным уровнем общественных отно­шений. В равной степени нельзя говорить о революционном мас­совом движении и о революционной идеологии вождей восстания в Египте в конце эпохи Древнего царства, известпого нам по так называемому «Речению Ипусера», дошедшему в папирусе № 344 Лейденского музея. Революция предопределяет изменение со­циально-экономической структуры общества. Ничего подобного в помыслах у восставших по было. Эго было именно восстание угнетенных, стремившихся облегчить свое положение и по воз­можности самим занять место эксплуататоров, как совершенно неопровержимо свидетельствует названный текст. Впрочем, к не­му еще придется возвратиться.

Причппы гибели древнейших городов долины Инда пока еще ле установлены окончательно. Наслоение ила п увеличивающая­ся засоленность почвы только одна из предлагаемых гипотез, и осторожнее было бы указать на это обстоятельство ^,4. Нет также решительно никаких оснований утверждать, что в долине Инда «огромная империя концентрировалась, по всей видимости, око­ло двух крупных центров» — Хараппы п Мохепджодаро. Мы слишком мало еще для этого знаем ^[20][21].

Научные исследования Б. Брентьеса посвящены преимущест­венно древнейшим культурам Передней Азии. Этим, видимо, объ­ясняется стремление определить возникшую совершенно самосто­ятельно в долине Нила великую цивилизацию древнего Египта как нх эманацию, а также некритическое восприятие некоторых теорий, отнюдь доверия не заслуживающих. Эти причины обус­ловливают необходимость более подробно остановиться на поло­жениях, развиваемых в последней главе.

И в неіі и прежде автор неоднократно указывает, что Египет остался далеко позади Месопотамии и что он догнал Шумер лишь в середине HI тысячелетия, что на герцейской культуре

(Пегаде II) сильно сказалось воздействие культуры стран Tirrpa и Евфрата (как следствие переселения отдельных выходцев от­туда), что па долину Нила распространилось влияние месопотам­ской государственности, что призпанный исторической традицией основоположником единого Египетского государства Пармер пра­вил около 2600 г., что своеобразное египетское письмо возникло из шумерского, занесенного переселенцами из У рука... Эти и не­которые другие столь же неожиданные, как и сомнительные по­ложения, основанные на весьма зыбкой аргументации, вниматель­ный читатель отыщет сам без особого труда.

Прежде всего постараемся ответить на вопрос: в какой сте­пени была самостоятельна культура древнейшего Египта? Дей­ствительно, отдельные, даже очень авторитетные египтологи-ар­хеологи, например В. Эмери, несмотря на полное отсутствие соответствующих указаний письменных источников, опираясь только на типологическое сопоставление некоторых памятников материальной культуры, готовы были признать известное влияние Двуречья на цивилизацию долины Пила в архаический период. Но это мнение отнюдь не стало общепризнанным. Обратимся к кон­кретным фактам, более пли менее бесспорным.

Прежде всего, попытаемся установить, допустимо ли настаи­вать на переселениях пли вторжениях из Передней Азии. Здесь на помощь приходят данные антропологии. Исследования остан­ков древнейших обитателей Египта доказывают, что они не были этнически однородными: здесь были представлены средиземно мор­ская и негроидная расы, последняя — в основном па юге, а также IIOMCCb той и другой. Как известно, ОДНИМ из существенных от­личительных признаков обитателей Передней Азии является бра- хикефальность. Так вот: брахпкефальные черепа обнаружены буквально единицами ^1С. Таким образом, специальные антрополо­гические исследования отнюдь не поддерживают мнение тех, кто пытается доказать зависимость культуры Египта от его восточ­ных соседей.

Что касается находок всевозможных предметов из обсидиа­на и лазурита, месторождения которых в долине Пила отсут­ствуют, чем нередко аргументируют свою теорию приверженцы этой гипотезы, то первых найдено сравнительно немного, а вто­рые представляли собой украшения, как, впрочем, и изделия из обсидиана, который доставлялся, очевидно, по Красному морю^,7.

^,6Е. AlassouIard, Prehistoire et protohistoirc d'Egypte, Pa­ris, 1949, с. 409, 422.

¹⁷X. А. К и н к, Египет до фараонов. По памятникам мате­риальной культуры, M., 1964, с. 114—116.

Так же ограниченны находки остатков изделий из пород деревь­ев, произрастающих в Сирии.

Стиль и тематика рисунков изготовленных в Египте распис­ных сосудов, равно как цвет и состав использованных при этом красящих веществ, существенно разнятся от расписной керамики Сирии, Палестины и Двуречья ”.

Обнаруженные в Египте сосуды характерных для стран Пе­редней Азии форм, например с так называемыми «волнистыми ручками» или с носиками, подверглись существенной трансфор­мации. Настаивать на привнесении их иноземцами едва ли при­ходится. При этом должно принять во внимание, что Египту было присуще такое разнообразие форм глиняных и каменных сосудов, при котором импортные формы почти теряются.

Резные цилиндрические печати, столь распространенные в Двуречье, также относительно редко встречаются в долине Пила, где они, очевидно, служили амулетами. Во всяком случае, отпе­чатки их, датируемые додпнастической эпохой, пока не найде­ны ”. Сюжеты и стиль вырезанных на них и на всевозможных палетках изображений и орнаментов при некотором виешпем сходстве с подобными изделиями Двуречья все же отличаются чисто египетскими характерными особенностями стиля и тех­ники ^[22][23].

Более полувека назад академик В. В. Струве весьма нагляд­но и убедительно показал, что египетское иероглифическое пись­мо принципиально (и по структуре, it ио очертаниям) отлично от шумерского^[24]. Ilx объединяет ЛИПП, то, что обе эти системы письменности возникли из письма рисуночного —пиктографии. По таково изначальное происхождение почти всех видов письма, вплоть до китайского. Кроме того, и египетская иероглпфпка и шумерская клинопись появляются одновременно, что предопреде­ляет невозможность заимствования.

Таким образом, нет нужды привлекать мифических выходцев из Месопотамии времени У рука IV для того, чтобы объяснить, как египтяне обучились грамоте. Зато находки в Сирии и Па­лестине (поделки и статуэтки из слоновой кости, палетки и т. п.) в слоях IV тысячелетия, особенно в Нибле, бесспорно свидетель­

ствуют о некотором воздействии Египта на соседние, прилегаю­щие к нему с востока, страны.

Что касается рукоятки ножа из Гебель эль-Арака, изображе­ния на котором служат Б. Брсптьесу одним из основных доводов зависимости культуры Египта от Двуречья, то, во-первых, еди­ничная находка не может служить основанием для столь ответ­ственных, обобщающих и категоричных выводов; во-вторых, рез­ные рисунки на пем допустимо истолковывать самым различным образом, и более мудро пока отказаться от подобного рода весь­ма уязвимых опытов; и, наконец, в-третьих, весьма достойные до­верия специалисты полагают, что изображения па нем являют нам «древнейший» пример стиля египетского искусства^[25].

Разумеется, проблема взаимоотношений Египта с окружаю­щими странами и народами далеко не проста и до конца не вы­яснена. Нас могут ожидать и новые находки, и новые гипотезы. Но не подлежит сомнению, что имеющийся в распоряжении уче­ных в настоящее время материал при объективной его интерпре­тации неопровержимо подтверждает самобытность возникновения великой цивилизации долины Нила. Здесь пет возможности под­робнее останавливаться па этом принципиально важном вопросе. Желающие изучить его доскональнее могут обратиться к книге X. А. Кинк, посвятившей ему отдельную главу, где собраны об­ширные сведения^[26].

Стремясь подогнать факты под свою теорию о вторичностп культуры Египта по сравнению с культурой стран Передпей Азии, прежде всего Шумера, Б. Брентьес в отдельных случаях допуска­ет некоторые хронологические натяжки и, основываясь па них, делает заключения, которые не могут не вызвать недоумения у людей, даже не занимающихся специально изучением далекого прошлого Египта.

Так, на сосуде, обнаруженном в Тсль-Гата (Палестина) в слое середины IIl тысячелетия, начертано имя Пармера, который, со­гласно общепринятой п оспариваемой лишь в частностях тради­ции, считается основателем единого Египетского государства, пра­вившим около 3000 г.^[27]. IIa основании этой единичной находки Б. Брентьес утверждает, что Пармер продвинулся в Азию, о чем пока молчат все доступные нам источники, и что он правил око­

ло 2600 г., когда и сформировалось единое государство. Но реши­тельно все египтологи согласны с тем, что уже около 2700 г. и даже, возможно, несколькими десятилетиями раньше, у власти находилась III династия, основатель которой Джосер построил первую пирамиду — ступенчатую. Как известпо, «великие» пи­рамиды были воздвигнуты около 2600 г., что предопределяет вы­сокоорганизованную централизованную систему управления, кото­рая могла сложиться лишь в результате длительного предшест­вующего развития.

Таким образом, процессы формирования государств как след­ствие возникновения классового общества в долине Нила и в до­линах Тигра и Евфрата протекали параллельно, независимо друг от друга и примерло в одно и то же время. Одио из основных отличии между ними заключается в том, что Египет объединил­ся раньше под деспотической властью общего для всей страны правителя — фараона.

Как уже было замечено, сфера исследовательских инте­ресов Б. Брентьеса ограничивается преимущественно странами Передней Азии. Во всяком случае, он не египтолог и не может в должной критической мере оценить специальные труды по египтологии. Вот причина, в силу которой оп безоговорочно сле­дует всем измышлениям II. Шпигеля, монография которого «Со­циальное и идеологическое реформаторство в древнем Египте» вышла в Гейдельберге (ФРГ) в 1950 г. и получила вполне заслу­женную суровую оценку рецензентов, среди которых былп весьма и весьма заслуженные ученые^β.

Автор этой книги, рассматривая «Речение Ииусера», запечат­ленное в папирусе № 344 Лейденского музея, пытается доказать, что в Египте в конце эпохи Древнего царства, т. е. примерно в XXIV—XXIII вв. по общепринятой хронологии, появляется некий реформатор-«революционер», стремившийся полностью преобразо­вать социальный строй страны на основе справедливости, полно­го равенства, разума, веры в моральные достоинства п силы эк­сплуатируемой бедноты — словом, па основе всех принципов, ко­торые сделали бы честь любому передовому утописту-мечтателю XIX в.

Однако если внимательно и объективно вчитаться в текст, не задаваясь предвзятыми гипотезами, то ничего подобного в нем

?⁵ J. Vandier,-, vol. 22, 1053, с. 296-362.

усмотреть невозможно. Академик- В. В. Струве, который, как и некоторые другие ученые, датировал это произведение политиче­ской риторики концом периода пе Древнего, а Среднего царства (около 1750 г. до н. э.) ^2β, справедливо отмечал, что «восстание „маленьких" и рабов привело к восстановлению старых сельских общин, разрушенных знатыо и богатыми... В ртом восстановлении сельских общий сказывается ярко неспособность египетского об­щества преодолеть полностью эксплуатацию знати и богатых, создав новый способ производства. Они возвращаются к старым, уже отживающим формам сельской общины»^[28][29].

Более того, как это совершенно недвусмысленно видно из сте­наний Ипувера, если даже сделать поправку па явные преувели­чения, допущенные им в озлоблении классовой лепавистп, вос­ставшие сами пе прочь были занять место тех, кто их угнетал, и овладеть достоянием знати. Таким образом, описание восста­ния, приводимое И. Шпигелем и вслед за ним Б. Брентьесом, по­рождено допускаемыми Шпигнлем натяжками, а также полетом его необузданной фантазии.

Вот обо всем этом хотелось предупредить читателя, когда он завершит чтение в общем весьма полезной кпиги немецкого ученого, содержащей повыс и интересные сведения о давпо ис­чезнувших народах, забытых городах и далеких веках, когда были заложены основы пашей цивилизации.

И. Кацнельсон