ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В трех томах «Истории древнего мира» читателю было рас­сказано обо всех древних обществах (за немногими исключения­ми: Нубия, Эфиопия, Юго-Восточная Азия, изолированные циви­лизации древ не и Америки).

Древность довольно четко делится па раннюю, развитую и позднюю. Для периода накопления прибавочного продукта и классового расслоения в ранней древности характерно преобла­дание малых государств («номовых», или городов-государств); более крупные царства являлись в то время либо союзами номов, обьединеппымп вокруг сильнейшего па подобных небольших го­сударств, либо объединениями какого-либо одного речного бас­сейна. Общества па этой стадии развиваются по нескольким параллельным историческим путям, отличающимся друг от друга преимущественно различным соотношением двух общественно­экономических секторов: государственного (или храмового) и об­щинно-частного; для одного пути типичны государственная собст­венность па средства производства и эксплуатация менее или более самостоятельно хозяйствующих, но бесправных тружени­ков) которых мы условно называем илотами); для другого — общинная собственность на землю при частной собственности на движимость и либо свободный труд самих сельских хозяев, либо еще и труд патриархальных рабов, участвующих в одном про­изводственном процессе со своими хозяевами. Именно на этой основе были созданы великие цивилизации Шумера и Вавилона, Египта, Крита и Микен, хеттов и хурритов, индская цивилиза­ция и ранняя цивилизация Китая, Этот период в основном совпа­дает с археологическим бронзовым веком; средства вооруженного насилия и принуждения были еще мало развиты, вследствие чего прямое уничтожение врагов после боя передко предпочиталось их пленению для использования dкачестве рабов.

Второй и третий периоды — это в основном археологический век железа и стали, ознаменованный значительным 'ростом как производственных возможностей, так и возможностей массового порабощения и содержания в рабстве побежденных.

В начале второго периода древности возникает античная ци­вилизация греков (на исторической основе крито-микенского об­щества, в котором государственный сектор, по-видимому, сосу­ществовал с общинно-частным) и италиков (включая Рим); здесь сложилась практически односекторная общинная (полис­ная) структура в отдельных городах-государствах. Существенно, что она появилась па фоне уже высокого уровня развития разде­ления труда в окружающих обществах, поэтому в античном по­лисе выросли частные товарные хозяйства, активно участвовав­шие в производстве на международный и внутренний рынок, и соответственно возникло античное, или «классическое», рабство. Условия полиса оказались необычайно благоприятными для про­явления творческих способностей каждого гражданина, для рас­цвета искусства, литературы, философии, для возникновения и упрочения понятия личной свободы человека.

В других областях ойкумены, где продолжала существовать двухсекторная экономика, для второго периода оказалось харак­терным возникновение древних «мировых» империй; оно было обусловлено кризисом воспроизводства в хозяйствах внутри мел­ких политических единиц при упадке собственно государствен­ных хозяйств, а отсюда — необходимость политического объеди­нения регионов, производивших средства производства, с регио­нами, дававшими продукты сельского хозяйства и ремесла, непосредственно обслуживавшего потребление. «Мировые» импе­рии создавались обычно не наиболее экономически развитыми государствами, а поставленными в особо благоприятные условия в военном, и в частности в стратегическом, отношении. Так по­явились великие царства — Ассирийское, Нововавилонское, Ми­дийское, Ахеменидское, империя Маурьев в Индии и позже — империя Цинь в Китае. При этом происходило постепенное перемещение хозяйств частнорабовладельческого типа в города и переход в результате завоевания большей части сельской тер­ритории в состав государственного сектора. В связи с этим в городах преобладает рабство, преимущественно в ремесле, в том числе оброчное, а в сельской местности — эксплуатация «царских людей», отличающихся от подневольных работников раннего периода, в частности, тем, что опи организовывались в зависи­мые сельские общины,

В V—IV вв.

включавших в себя и автономные самоуправляющиеся города, близкие по типу к полисам: таковы эллинистические монархии Птолемеев, Селевкидов, Армении, Греко-Бактрии, ранней Пар- фии и др. Объективно такое же историческое место занимает и римское государство; сначала оно представляло собой прочный конгломерат зависимых полисов и областей, возглавляемый не завоевателем-мопархов, а завоевателем-полисом (Римом), а поз­же превратилось в Римскую империю; последняя унаследовала многое от эллинистических империй, но сохраняла и множество достижений полисной цивилизации более ранней античности. Аналогичные процессы происходили, по-впдимому, в Индии и Китае.

Для всех древних обществ ранней и развитой древности ха­рактерно сохранение слоя свободных граждан, организованных в полисные, юродские, храмово-городские и другие подобные обра­зования. С этим связано относительно широкое распространение светской грамотности; высокий для того времени уровень раз­вития наук и искусств, так и не превзойденный вплоть до эпо­хи Возрождения; общинный, близкий к первобытному характер религиозных культов.

Весь третий период древности является, по существу, затя­нувшимся периодом третьего кризиса, захватившего уже все древнее общество. Это ясно ощущается в области духовной жиз­ни древних народов: всюду общественная система базировалась па угнетении человеческой личности во все расширяющемся масштабе; традиционные общинные культы, обожествлявшие су­ществующий порядок, перестают удовлетворять народные массы, и повсюду начинаются поиски такой идеологии, которая соот­ветствовала бы этическим запросам людей и отвечала бы на ко­ренной вопрос о достижимости добра в мире зла или хотя бы за его пределами.

Распространение этих духовных движений среди разных со­циальных групп и народностей было обусловлено серьезными переменами в древнем обществе. Происходит постепенная и пов­семестная ликвидация городских свобод и общее уравнение раз­ных групп трудящегося населения до положения зависимых под­данных все более деспотического государства; в Римской империи дарование всему «свободному» населению формального права римского гражданства фактически совпадает с уравнением всех в бесправии.

Вскоре в Риме, в Парфии, а затем в сасанидском Иране, в Китае разными путями создаются колоссальные имения земель­ных магнатов из числа преуспевших рабовладельцев или чинов­ников. Эти люди тяготятся центральной опекой государства и все

более узурпируют не только экономическую власть над трудящи­мися в имениях и областях, которыми они управляли, но также власть политическую и судебную; так они постепенно превраща­ются в маленьких, почти суверенных государей. Наличные у них средства насилия позволяют теперь эксплуатировать разными способами не только лиц, лишенных собственности на средства производства, но и обладающих ими. Создается господствующий класс, характерный для эпохи средневековья. Он перенимает в качестве общеобязательных те утешительные религиозно-этиче­ские учения, носителями которых были сами народные массы, но придает им жесткую догматическую форму, исключающую как ¹ наказуемую ересь любое сколько-нибудь оппозиционное религи­озно-этическое направление мысли,

Параллельно с этими процессами изменяются взаимоотноше­ния между великими классовыми государствами и окружающей их периферией. До этого времени опа служила источником добычи рабов н рынком для неэквивалентного сбыта изделий промыш­ленности, орудий труда и т.

истребления прежней элиты. Все это приводит к ускорению ги­бели древних цивилизаций.

Порой конец древности наступал в результате процессов чисто внутренних (Китай); оп мог сопровождаться мощными народ­ными восстаниями (Китай, отчасти Иран и Рим). Кое-где на g территориях, которые не были охвачены древними цивилизация­ми, еще возникали общества древнего типа, по, захваченные об­щим процессом роста производительных сил на всем простран- '

ствс Старого Света, они быстро выравнивались под общий уро­вень средневековых обществ (Англия, Скандинавия, Русь). Однако сопоставление этих конкретных локальных форм истори­ческого развития выявляет однородность и общеисторическую закономерность всех главных факторов процесса возникновения и падения древних обществ и их смены обществами иного типа.

Подводя итоги, полезно оглянуться назад и посмотреть, что, все-таки, нами достигнуто в древней истории, скажем, за послед­ние полстолетия, и в то же время — постараться наметить неко­торые из тех новых направлений, по которым наша наука может двигаться дальше — не в ущерб уже сложившимся направле­нії ям.

В отличие от представителей других наук, историк пе ставит себе целью предсказание имеющих наступить явлений.

При рассмотрении процесса истории старшему поколению со­ветских историков были свойственны известные систематические ошибки. Так, в частности, несмотря на неоднократные предупреж­дения авторитетных мыслителей о том, что развитие происходит пе прямолинейно, а по значительно более сложным динамическим законам, мы в прошлом поддавались позитивистской иллюзии, будто движение исторического процесса есть постоянное,— пусть пе равномерное, а скачкообразное, но все-таки постоянное,— совершенствование общества. На самом деле развитие идет не от худшего к лучшему, а лишь от менее сложного к более сложному, причем, разумеется, это более сложное может проявляться я виде повой, ранее «неслыханной простоты». Кроме того, всякий при­родный процесс,— а это значит, внутренне противоречивый про­цесс, в том числе и исторический,— имеет имманентный характер, и его нельзя соотносить с категориями этическими, например утверждая, что каждая новая производственная формация непре­менно приносит больше благ большему числу людей в составе об-

щества. Так, вопреки очевидности, но в угоду упрощенному ппин- манию прогресса, мы в лекциях и в учебниках изооражали евро­пейское средневековье не просто как изменение и усложнение социального механизма,— но как прямой прогресс в смысле улуч­шения материальных и моральных жизненных условий для боль­шего чем ранее процента людей в составе социума. Так и в отно­шении древнего общества: прогресс от первобытности заключался, конечно, отнюдь не в улучшении жизненных условий для большин­ства, а напротив — в улучшении жизни меньшинства, но зато и в совершенствовании механизмов, способствующих дальнейшему имманентному развитию производительных сил. Кроме того, мы недостаточно держали в памяти то обстоятельство, что сплошной прогресс в позитивистском смысле противоречит законам природы (в частности второму закону термодинамики): очевидно, что вся­кое прогрессирующее развитие предполагает потери, которым мы не уделяли того внимания, какого они заслуживают.

Пятидесятилетий опыт изучения древнего мира, обобщенный ныне в трехтомнике «История древнего мира», показывает, что нам действительно удается теперь на материале древней истории установить некоторые весьма общие, типичные для всей этой мно­готысячелетней эпохи закономерности.

Процесс социально-экономического развития, как уже ясно, не вполне однороден, и в нем прослеживаются специфические пути развития. В древности они в значительной мере определя­лись условиями экологии. Однако этими путями развития не огра­ничивается пестрота и разнообразие исторического процесса. Эту пестроту не следует абсолютизировать и видеть в истории обществ, как часто делают на Западе, ничем не объяснимое, неза­кономерное мелькание, словно в калейдоскопе. За особенным ясно прослеживается общее,— диалектика производительных сил и производственных отношений; и именно это общее определяет течение исторического процесса в целом. По мы нс исполнили бы долга работников науки, если бы не уделили внимания особенно­стям развития отдельных обществ, и не могли бы эти особенности объяснить и — в дальнейшем — также предсказывать. Между тем, имеется ряд явлений достаточно существенного характера для понимания истории в целом, которые мы до сих пор объяснить не умеем. И чем более обіцество усложняется, тем больше таких явлений.

Можно, например, отметить, что нередко события, связывае­мые нами с формационным переходом, либо запаздывают, либо, напротив, предшествуют полному развитию критической ситуа­ции в области производительных сил и производственных отноше­ний. Так, в Англии надо считать критическим моментом промыш­ленный переворот, сделавший необходимым переход К НОВЫМ производственным отношениям. Однако он падает на конец XVIII — начало XIX века, между тем как буржуазная револю­ция (принявшая религиозную форму) уже произошла в Англии более чем на сто лет раньше; хотя окончательно (и вполне практи- 372

чески) власть перешла к буржуазии только с середины XIX в.

Примеры такого рода можно во множестве найти в древности. Очень трудно установить, где пролегает водороэдел между ран­ней и поздней древностью, может быть еще труднее определить грань между древностью и средневековьем, и еще Труднее — синхронизировать критические явления в области социально- экономической — и в области идейно-эмоциональной. Например, недостаточно объяснен памп неожиданный скачок в развитии культуры в Греции в VIII—V веках до нашей эры, неуспех одних религиозных течений, например, религиозной реформы Эхнатопа в Египте — и успех других, существенно менявших не только облик отдельных обществ, ио и сам ход исторического процесса (сак, например, завоевание Блпжнего Востока, Северной Африки и Средней Азии исламом в раннем средневековье, значение буд­дизма для первых индийских, а зороастризма — для иранских империй, но затем исчерпание этой их роли к концу древности — началу средневековья; соотношение феодальных социально-эконо­мических отношений, возникших в поздней Римской империи, с возникновением христианства). Особенно много подобных вопро­сов ставит перед историком поздняя древность.

По мере развития обществ поздней древности уже повсюду традиционных идеологий пе хватает для обслуживания усложнив­шихся социумов. Унаследованной традиционной идеологии недо­статочно даже для идеологического обоснования отдельности са­моуправляющихся городов внутри империй, и она неизбежно трансформируется. И за пределами городов повсюду наблюдается идеологический кризис, повсюду возникают этико-догматические учения, вначале не отвергающие религиозную традицию, а лишь накладывающиеся на нее (так было с Сократом, с Иисусом, с Буд­дой). Этические учения иной раз принимают и нерелигиозную форму, но постепенно не только складываются в догматические религии, но и переходят к письменной фиксации общеобязатель­ного для верующих канона (зороастризм; буддизм; джайнизм; различные и все обновляющиеся формы брахманизма-индуизма; учения, растущие из иудаизма и в первую очередь христианство, значительно позже и ислам; конфуцианство; даосизм; манихей­ство и т. д. и т. и.). Кажется, что общества поздней древности сто­ят в производственно-типологическом отношении примерно на одном уровне и не должны бы так сильно отличаться в идеологи­ческом отношении. Но историку становится все труднее ВЫВОДИТЕ, изменение структуры общества прямо и непосредственно из изме­нения производительных сил, а вследствие этого из изменения производственных отношений.

Очевидно, что между кризисным состоянием процесса разви­тия производительных сил и его результатом в виде изменения общественной структуры должен произойти кризис в социальной психологии, в массовой психологической мотивации поступков: то, что было невозможным, должно стать возможным и желатель- 373

яым, а то, что было возможным, должно быть обществом осужде- но. Ценности должны стать антиценностями, а автиценности — ценностями. Только тогда начинают приходить в действие общест­венные массы и происходят общественные изменения. Значение социальной психологии для исторической науки сейчас уже заме­чено многими историками, например, во Франции.

Идея становится материальной силой, когда она овладевает сознанием масс. Однако сознание масс никогда не пустует; но, наполненное традиционными представлениями, сознание не по­буждает массы к таким социальным действиям, которые были бы направлены на общественные изменения. Положить начало дей­ствиям масс, направленным на изменение условий существования, может лишь смена психологической тенденции к сохранению пси­хологической тенденции развития. Должна быть также преодоле­на мощная тенденция человека к подражанию («как все, так и я»), и новая предлагаемая модель поведения должна в свою очередь вызвать массовое подражание.

Наука психологии показывает, что потребность в подражании начинает доминировать в основном в двух случаях, во-первых, в процессе обучения, как говорят ПСИХОЛОГИ —■ в процессе воору­жения социальными навыками,— в виде ли прямого подражания поступкам взрослых, в виде ли детской игры, развивающей пре­жде всего эмоциональную и даже художественную сферу; и, во- вторых, в кризисной ситуации, с осмыслением которой, с выра­боткой собственной адекватной реакции, данная личность ио справляется (тут и срабатывает правило «не знаешь — действуй как все»). Однако потребность в подражании, способная преодо­леть потребность в освоении нового, может присутствовать пе только в этих двух главных случаях, но и всегда, и при этом весь­ма влиятельно. Она, как фон, постоянно присутствует среди моти­ваций действий человека; важно уловить те ситуации, в которых этот фон «забивается» и подавляется менее константными, но более побудительными потребностями.

Насколько сильна в человеческом обществе потребность в под- ражании, видно из известного социально-психологического опыта с ромбом и треугольником. Группе испытуемых, из которых трид­цать человек знает секрет эксперимента, а десять не знает, после­довательно показывают на экране различные геометрические фигуры, которые каждый присутствующий должен быстро наз­вать. Все проходит единогласно, пока экспериментатор не пока­жет на экране ромб, а предупрежденные истытуемые выкрики­вают: «Треугольник!». Непредупрежденные говорят: «Ромб». Опыт продолжается, по истечении времени на экране — снова ромб, и снова раздаются возгласы «Треугольник». Постепенно число тех, которые утверждают, что видят ромб, уменьшается; лишь меньшинство непредупрежденных продолжает настаивать на ром­бе, если эксперимент продолжается достаточно долго. Таким обра­зом, для большинства потребность в подражании оказывается сильнее потребности в узнавании нового, Это и естественно, пото­

му что экспериментатор (как в данном опыте) или проповедник новых идей (как это происходит в реальной истории) действует не на рассудок, который в таком опыте вовсе не включается, а на эмоциональную сферу.

Вот почему новые идеи, создающиеся в рациональной сфере, с таким трудом прокладывают себе путь. Если традиционные идеи продолжают владеть эмоциональной сферой в силу определенных объективных исторических условий, новая идеология, даже если она соответствует изменившимся условиям производительных сил, не сможет пробить себе дорогу. Когда же она себе дорогу проби­вает, то по той причине, что обратившись к эмоциональной сфере, идеология из созидательной системы мыслей превращается в эмо­циональное возбуждение (лат. agitalio).Вот почему Робеспьер был руссоистом, а не вольтерьянцем,— ибо Вольтер и весь «Энцикло­педии скептический причет» апеллировал к рассудку, а Руссо апеллировал к эмоции.

Но го, что верно в отношении Робеспьера, то еще во много раз более верно относительно деятелей, приводивших в движение социумы времен первобытности и ранней древности. Традицион­ные идеологии ранней древности были мифологиями, и тут исто­рику приходится иметь дело с так называемым мифологическим мышлением.

Двадцатый век был свидетелем большого и разностороннего интереса к мифологическому мышлению, но историк, приученный к документальной строгости, вряд ли может согласиться с боль­шинством из того, что высказывалось по этому поводу. Так, Ле­ви-Брюль трактовал первобытное мышление как дологическое, противоположное современному логическому мышлению; НО он не смог объяснить, почему первобытный человек с его дологическим мышлением способен па целесообразную деятельность; Зигмунд Фрейд попытался построить систему эмоциональной психологии, в том числе и социальной психологии, но система его пе была фун­дирована на физиологии мозга и вообще содержала много субъек­тивного и одностороннего. Взамен этого Юнг предлагал мистику коллективных психологических архетипов, механизм образова­ния и функционирования которых вообще, видимо, не поддается логическому выражению. Леви-Стросс попытался выявить общие закономерности структуры мышления; к его бинарным оппозици­ям уже находится известный психофизический субстрат. И одна­ко, Леви-Стросс и особенно его эпигоны, оперируя якобы сущест­вующими в мифологи веском мышлении «концепциями»—«концеп­ция верха и низа», «концепция мировом вертикали» и т, и., пользуются терминологией рациональной логики, которой у пер­вобытного человека не было и быть ио могло. Где есть концепция, понятие, там неизбежно должно быть слово, это понятие выража­ющее. Между тем лони-строссовскис концепции пн на каком язы­ке ранней древности выразить слонами нельзя, и это достаточное доказательство того, что таких концепций (в логическом смысле этого слова) у древних и пе было: обобщения на уровне мифоло­

гического мышления происходят не путем выработки обобщаю­щих понятий (и соответствующих им терминов), а через тропы, прежде всего через образные метонимии. Такое обобщение всегда эмоционально, т, е. вовлекает в действие вполне определенные мозговые структуры, но не те, которые управляют словом; поэто­му эти обобщения-образы в логическом отношении в высшей сте­пени смутны. Вследствие этого, говоря о человеке первобытности и ранней древности, следует говорить не о концепциях, а лишь о метонимических цепочках и пучках образов.

До эпохи поздней древности человеческое мышление не имело сформулированных логических обобщающих понятий: их нет в текстах, нет и в самом языке. Но и тогда, когда они были созда­ны, Аристотель и другие великие умы древности трудились ДЛЯ немногих, и не их идеям суждено было двигать души масс. За последние сто лет ученые разных стран мпого и усердно работали над историей идей, но для того, чтобы понимать механизмы исто­рических событий, нужно изучить историю социальных эмоций.

Всякая новая идея должна пробивать себе дорогу в обществе путем пропаганды. Этот термин, введенный впервые католиче­ской церковью в эпоху коптрреформации (в 1622 году папой Гри­горием XV была учреждена римская конгрегация пропаганды), мы будем употреблять в широком смысле, как распространение оспариваемых идей: ясно, что там, где никто не спорит (как в слу­чае традиционных представлений эпох первобытности и ранней древности), не может быть и пропаганды. Пропаганда возможпа только в борьбе — либо с традицией, либо с другой пропагандой. Уже в древности была возможна пропаганда не только религиоз­ная — например, пропаганда идеи царственности, династии, им­перии; военная пропаганда. Но успех пропаганды (в ту или иную историческую эпоху древпости) целиком зависит от восприимчи­вости к ней сферы социальных эмоций.

Что пропаганда по преимуществу действует именно в эмоцио­нальной сфере, видно уже из того, что главный козырь всякой пропаганды — справедливость. Одно из самых важных утвержде­ний древневосточного царя, с которым он выступает в пропаганди­ровании своей царственности,— это утверждение о том, что он следует справедливости, кйттум-у-мйшарум. Конечно, под образ справедливости исторически подводятся самые различные вещи — например, в Месопотамии периодический мораторий на долги, сохраппость семейного земельного владения и т. п,,— но во вся­ком случае агитация за справедливость в данном и всех подобных случаях есть воздействие на эмоциональную сферу: потребность в справедливости, как известно современным психофизиологам, заложена в физиологии эмоций человека и даже высших жи­вотных .

Можно было бы привести различные примеры того, как соци­альная психология позволяет историку разъяснить те или иные социально-исторические обстоятельства; например, можно объяс-

пить, почему ученики Сократа и Иисуса состояли в осповном из неженатых или оставивших семьи молодых мужчин но примеры заняли бы слишком много места, а настоящее заключение посвя­щено не конкретным исследованиям, а тому, чтобы наметить неко­торые возмо?кпые новые направления исторического исследования на будущее.

Итак, перед современным историком древности стоит проблема социально-психологическая. Из всего вышеизложенною следует, что для объяснения общественных событий и перемен в древности необходимо, помимо изучения проблем истории материальной культуры и истории социальных структур и механизмов, при­влекать и историческую социальную психологию.

Это, конечно, давно ясно. По тут мы сталкиваемся с серьезной трудностью, которая заключается и том, что социальная психоло­гия была до сих пор наукой экспериментальной, и ее методы были для историка неприменимы.

Думается, мы могли бы предложить некоторые путі! преодоле­ния этой трудности и а будущее. Пам кажется, что возможный и уть — в том, чтобы ориентироваться па психологические уни­версалии, на тс особенности психологии, прежде всего тс эмоцио­нальные потребности, которые неизбежно присутствуют у челове- века как вида — в той или ипоіі степени, в тон или пион форме, ио существуют независимо от социальной среды, а социальная среда и придает им собственно конкретную форму. При этом не­обходимо будет при исследовании идеологии отделять психологи­чески универсальное (но гипертрофированное или, наоборот, по- давлепное) от своеобычного, обусловленного локально или темпо- ральио ограниченными социальными факторами, а также факторами экологическими и тому подобными. Например, выде­ление локально и темпоралыю ограниченных факторов, вероятно, будет особенно важно для изучения не только египетской рели­гии, по и египетской истории: здесь надо уловить то, что не уни­версально для человечества и, не ограничиваясь констатацией своеобычности, постараться ее объяснить присутствием или отсут­ствием каких-то дополнительных воздействующих факторов (И. П. Павлов сказа.ч бы «раздражителей»).

Вообще говоря, придется рассматривать факторы культуры и идеологии пе сами по себе, а всходя из тех психологических и прежде всего эмоциональных потребностей, которым эти факто­ры удовлетворяют или, напротив, которые они подавляют. При этом прежде всего воздействие пропаганды надо рассматривать

¹ Дело в том, что Пе»ттъ носителем новых идей — это социальпо-пспхоло­гическая роль мужчин; по женатый мужчина пыполяяет другую роль — хра­нителя очага, при нормальном состоя пип общества являющуюся более важ­ной, Главная социальная роль женщины—не только произведение потомст­ва, во и — может быть и того более — сохранение накопленных ценностей, а также побуждение мужчин па новые подвиги.

ре само по себе, а как ответ на воздействие традиционной идеоло­гии и как нечто действующее в борьбе с нею. Придется отмечать те исторические моменты, когда взамен борьбы пропоганды с тра­дицией мы уже наблюдаем внутреннюю борьбу довольно частных интересов. Кроме всего прочего, изучая явление пропаганды, нельзя ни на мгновение упускать из виду явление feedback — обратного воздействия пропаганды на пропагандирующих. Они-то обычно и являются наиболее твердо верующими в свою пропаган­ду, и именно потому способны увлекать за собой эмоции социума. Тут вступает в действие еще один весьма мощпый социально-пси­хологический фактор, а именпо потребность быть ведомым (и при­том любимым, почитаемым), гораздо более распространенная, чем потребность быть лидером.

В настоящее время история культуры обычно подается как обобщенная коллекция сведений о науке, литературе, искусстве, иногда религии, очень редко о повседневном быте. Между тем, культура — совокупность того, что, будучи творимо обществом, на общество воздействует и побуждает люден к общественно зна­чимым действиям, И нам кажется, что следовало бы подходить к истории культуры как к истории факторов, воздействовавших на социальную психологию. Психологию же для этого надо рас­сматривать пе как некое целое, а с учетом всех различных психологических, даже психофизиологических механизмов, па которые оказываются различные воздействия. Сюда в мень­шей степени будут входить биологические потребности, такие, как удовлетворение голода и воспроизводство вида, в большей — потребности социальные, такие, как потребность занять стабиль­ное место в социуме; потребность избавиться от дискомфорта, вызываемого воздействиями из социума, психологически воспри­нимаемыми как несправедливость; потребность быть ведомым, уверенным, защищенным; затем уже потребность весті; помимо того, существенна потребность познания окружающей среды, включая познанио нового — как в окружающем предметном мире (что развивается в науку), так и в мире эмоций по поводу окру­жающего мира и социума (что развивается в искусство). Двойст­венности предмета познания соответствует и двойственность само­го познания: если научное познание в идеале стремится к абсо­лютной истине как к некоей бесконечности, то эмоциональное по­знание подчинено действию шеррингтоновой воронки (поток эмо­циональных раздражений по объему намного превосходит возмож­ности выносящих путей для передачи реакции на этот поток); поэтому истина в художественном постижении предстает лишь в образах, рассчитанных на создание необходимых ассоци­аций.

То обстоятельство, что придется ориентироваться пе на психо­логию как нечто целое (как целым является психика индивида), а на определенные потребности и характерные группы реакций, представляется нам важным, Ведь можно было бы подумать, что,

-ориентируясь на то, что характерно для человека как биологиче­ского вида, мы будем получать одинаковые, социально не диффе­ренцированные результаты, как недифференцирован сам вид Ното sapiens sapiens.Однако, это очевидно не так. Как индивид находит тысячи разнообразных реакций на воздействие внешней среды, так и социум; но в пределах социума психолог сможет нам пока­зать статистически, какие потребности и в каких условиях более развиты, какие имеют меньшее распространение, и какие являют­ся вариабельными в зависимости от характера среды, в данном случае — социальной среды. Изучение же воздействующих фак­торов культуры и идеологии позволят, соответственно, предска­зывать, на какие центры будет происходить наибольшее воздейст­вие. Бак ио характеру воздействия можно предсказать вероят­ность ответной реакции данного индивида, если мы знаем его ти­пологическую психофиз пологи ческу ю характеристику, так мы сможем, сопоставив исторически известную реакцию социума с исторически известными воздействующими факторами, статисти­чески понять механизмы мотивации социального поведения.

Нечто аналогичное уже предлагалось психологической школой раннего бихейноритма ². Так, психолог Д;к. Б. Уотсов ^а, ведший спою научную генеалогию от II. II. Наилова и В. М. Бехтерева, писал: «Задачей психологических исследований является — уста­новить такие данные и законы, па основании которых психология, наблюдая известный стимул, сможет установить, какова будет реакция, или ... имея известную реакцию, сможет установить ... имевший место стимул».

Эта позиция бихейворл.зма справедливо критиковалась с той точки зрения, что опа попросту упускает из виду все «промежу­точные факторы», в частности, все сложнейшие функции различ­ных механизмов мозга, которые далеко не однолинейно дают кар­тину «стимул — реакция». Однако сложные проблемы психо­физиологии лежат вне пределов компетенции гуманитариев. Нам прядется брать готовыми те данные, в том числе п статистического характера, какие нам даст наука психологии и в особенности экс­периментальная психология: отсюда нам надо брать в свое распо­ряжение достаточно дифференцированные данные о взаимодейст­вии различных психологических потребностей и об относительной способности одних потребностей в определенных условиях сти­мулировать или подавлять другие. По сами социальные стимулы и сами социальные реакции бесспорно лежат в пределах ведения историка и историка культуры.

Бели мы будем рассматривать именно с этой точки зрения раз­личные идеологические и особенно религиозные течения (а рели­гия всегда эмоциональна, тем она и действенна), мы, вероятно,

* Бихейворизм — направление в американской психологии, изучавшие поведение человека и животных. Бихейвористы находились под влиянием И. 11. Павлова.

³IKafeoH John В.Psychology from the Standpoint of a Behaviorist. Lip­pincott, 19І9, c. 10,

сможем объяснить, почему одни учения нашли большой отклик в историческом развитии общества, содействовали существенным историческим переменам, а другие быстро ушли в небытие. При­ведем один, конечно, чрезвычайно грубый пример, но который, по крайней мере, раскроет направление мыслей. Почему моноте­изм в чистом виде долго не мог получить широкого распростране­ния, и большей частью проявлялся в своем массовом вариапте как квазимонтеизм? Ведь и христианство никейского символа веры можно считать монотеизмом лишь с большими оговорками,. Почем у монотеизм или квазимонотеизм Э хна тона был обречеп на скорое вымирание, а квазимонотеизм Заратуштры или апостола Павла получил широчайшее и длительнейшее распространение? Отвечать, что общество при Эхпатопе еще пе созрело для моно­теизма значит не сказать ничего: в чем сказывается зрелость общества для восприятия монотеизма? Учение Эхнптона было не­жизнеспособно потому, что Эхпатоп пи у кого но будил положи­тельных эмоций, ему нечего было обещать людям.

Уже сейчас довольном ного известно об эмоциональной сто­роне работы человеческого мозга; поэтому помимо социально­психологических проблем мы уже умеем выделять и проблемы ме­ханизма становления определенной эмоциональной личности, вы­работки у нее определенных соотношений, скажем, между потреб­ностью познания и потребностью занятия стабильного места в социуме, потребностей сохранения навыков — и вооружения но­выми навыками, потребностью самозащиты — и агрессии. Если — когда-нибудь в будущем —мы сумеем правильно оценивать исто­рически слагающиеся социально-психологические ситуации, то мы, вероятно, в идеале сумеем ответить на вопрос, почему этой эпохе и этому народу понадобился или мог у лих возобладать — у од­них именно Чингисхан, а у других — Петр Пустынник, или Лю­довик XIV, или Эхнатон, или Хаммурапи.

Пока же, мне кажется, нужно переориентировать наши ис­торико-культурные исследования на познание социально-психо­логических причин и социально-психологических следствий раз­личных культурных явлений — прежде всего следствий эмоцио­нальных; мы должны нацеливать историко-культурные работы па изучение соотношения линии традиции и линий различных про­паганд в культурной истории; наконец, на ясное познание связи культурных явлений с социально-производственным субстра­том,— субстратом движущимся и всегда как-то осмысляемым и повторяемым в психике людей. Другими словами — не ясное познание связи с диалектикой производительных сил и производ­ственных отношений.