Становление города-государства в Новгородской земле

Образование городовой волости (города-государства) в Нов­городской земле, как, впрочем, и в других древнерусских зем­лях,— процесс многогранный, изучение которого возможно с различных точек зрения: создания территориально-админист­ративной системы, управления, формирования институтов влас­ти, военной организации и т.

Необходимо прежде всего подчеркнуть то обстоятельство, что становление города-государства, или городовой волости, в Новгородском крае происходило в условиях длительной и упор­ной борьбы новгородцев за независимость от Киева. Эта борь­ба оказала заметное воздействие на складывание новгородской государственности.

Во второй половине X в. господство Полянской общины над Новгородом осуществлялось, как правило, посредством посад­ников-князей, присылаемых из подпепровской столицы в каче­стве наместников киевского великого князя. В результате поня­тия «княжение», «посадничество» и «наместничество» совпадали и нередко звучали как синонимы.^[588] Однако первые десяти­летия XI в. вводят нас в круг событий, отразивших новые явле­ния, знаменующие начальную фазу истории новгородской воло­стной общины. Так, под 1014 годом летописец сообщает, что князь Ярослав, управляя Новгородом, посылал «уроком» в Ки­ев «две тысяче гривен' от года до года, а тысячю Новегороле гридем раздаваху. И тако даяху всн-посадници новгородьстии. а Ярослав сего не даяше к Киеву отцю своему. И рече Володи- мер: „Требите путь и мостите мостъ”, — хотяшеть бо на Яросла­

ва ити, на сына своего, но разболеся»,^[589] Здесь князь и посадник еще не различаются.

В событиях, которые произошли позже, находим новые под­тверждения нашему наблюдению. Ярослав вскоре вынужден был созвать новгородское вече и просить новгородцев выступить про­тив Святополка.^[590] Возможно, Л, В, Черепнин был прав, когда говорил, что на этом вече «велись переговоры, в которых Яро­слав. обещал новгородцам и денежное вознаграждение, и гра­моту с, какими-то политическими гарантиями».^[591] Перед нами — народное собрание, обсуждающее самостоятельно, а не под дик­товку князя чрезвычайно важный вопрос о военном походе. Это свидетельствует о возросшей сплоченности новгородцев, об ус­пехах консолидации местного общества.

Самостоятельность городской общины простирается так да­леко, что она поступает наперекор князю. Когда Ярослава раз­бил Болеслав, он «прибегшю Новугороду, и хотяше бежати за море, и посадник Коснятин, сын Добрынь, с новгородьци, ра- секоша лодье Ярославе, рекуще: „Хочемъ ся и еще бити с Боле­славом и съ Святополкомь”»,^[592] Важно отметить, что Коснятин, несмотря на присутствие в Новгороде князя, назван посадни­ком. Видимо, он был тесно связан с местной общиной. Неслу­чайно Ярослав, разгневавшись позднее на Коснятина, предпо­чел расправиться с ним не в Новгороде, а в дальнем Муроме.

Итак, Новгород выступает достаточно единой социальной организацией уже в первые десятилетия XI в. Ясно вырисовы­вается вече, которое может противостоять князю и даже на­правлять его деятельность.

лення посадников по новгородскому усмотрению, а не по на­значению из Киева, Эти тенденции отразились в известиях о Коснятине,

Завязавшиеся новые отношения в социально-политической жизни Новгорода все более укреплялись. Вторая половина XI в. характеризуется заметными переменами в положении князя на новогородском столе. Их нельзя рассматривать изоли­рованно от борьбы новгородцев против гегемонии Киева. Имен­но успехи ее в немалой мере обусловили некоторые существен­ные изменения статуса князя в новгородском обществе. Резуль­таты этого изменения мы видим в практике изгнания князей^ которая в новгородской истории второй половины XI в. просле­живается четко и определенно.

В Повести временных лет под 1064 годом читаем следую­щее: «Бежа Ростислав Тмутороканю, сын Володимерь, внук Ярославль, и с ним бежа Порей и Вышата, сын Остромнрь воеводы Новгородьского».^[593] Еще С, М, Соловьев предположил, что Ростислав бежал из Владимира-Волынского, где княжил.^[594]Современный исследователь О, М. Рапов также выдвигает вер­сию бегства Ростислава на юг после неудачной попытки овла­деть своей владимиро-волынской отчиной.^[595] Но возможно и дру­гое предположение: Ростислав бежал из Новгорода. К этому предположению склоняет известие летописца о том, что князь бежал в компании с Вышатой, сыном новгородского посадника Остромира. Об этом прямо сообщают некоторые, правда, позд­ние летописи,^[596] а также В. Н. Татищев.^[597] Н. М. Карамзин, при­нимая поздние летописные сведения о бегстве князя Ростисла­ва, писал: «Владимир Ярославич оставил сына Ростислава* который, не имея никакого удела, жил праздно в Новгороде».^[598]Мысль о том, что Ростислав Владимирович бежал именно из Новгорода, среди советских историков разделял И- М.

тислава в Тмутаракань. Однако могло быть так, что в летопис­ном рассказе слились воедино, под одним годом происшествия, случившиеся в разное время: бегство Ростислава из Новгорода и борьба его за Тмутаракань. Подобные приемы находим в ле­тописи и в других случаях.^u

Итак, мы формулируем предположение: князь Ростислав где-то между 1052 и 1054 гг. бежал из Новгорода. Вероятно, следует говорить об уходе из. Новгорода Ростислава, побуждае­мого к тому опасностью, грозившей со стороны новгородцев. По существу, здесь речь должна идти об изгнании князя из города.

Мстислав Изяславич — следующий князь, который привле­кает наше внимание. О нем в летописи читаем: «По преставле­нии Болодимера в Новегороде Изяслав посади сына своего Мьстислава, и победиша на Черехи; бежа Киеву, и по взятьи града преста рать».^{[601][602][603]} Конец правлению Мстислава в Новгоро­де, как явствует из летописной заметки, положила битва на Черехе, которую Д. С. Лихачев, а за ним и В. Л. Янин дати­руют 1067 г., связывая ее с походом полоцкого князя Всеслава на Новгород.¹⁵ Вполне возможно, что Мстислав вынужден был удалиться, опасаясь гнева новгородцев, вызванного его пора­жением в битве.^[604][605] В этом случае бегство князя было равно­сильно изгнанию.

Если наши наблюдения об изгнании новгородцами князей Ростислава и Мстислава опираются на гипотетические основа­ния, то насчет братьев Глеба и Давыда Святославичей ясность полная. В результате народных волнений князь Глеб бежал из Новгорода и сложил голову в чудской земле.¹⁵ Давыда постиг­ла та же участь изгнанника; «Давыд прииде к Новугороду княжить; и по двою лету выгнаша и».^[606]

Таким образом, изгнание князей, направляемых из Киева в Новгород, становится во второй половине XI а.

победы было еще, конечно, далеко. Новгородцы могли изгнать неугодного князя, но пока не имели сил, чтобы не принять кня­зей, досылаемых в Новгород киевскими правителями. Надо- иметь в виду, что изменения в статусе княжеской власти про­исходят и на юге, в Киеве, где «людье кыевстии», т. е. широ­кие массы населения киевской волости, начинают изгонять кня­зей.^[608][609] Эти веяния, конечно, не могли не коснуться новгородско­го общества и, без сомнения, оказывали на него влияние.

Изгнание князей предполагает их призвание. С точки зре­ния логики данный 'тезис справедлив. Исторически же события в Новгородской земле развивались несколько иначе: между актами изгнания и призвания князей легли десятилетия напря­женной борьбы Новгорода с киевскими властителями. Изгонять князей новгородцы стали раньше, чем призывать. Процесс формирования волостных порядков в Новгороде, определивших положение князя, был, следовательно, постепенным.

В арсенале новгородцев появилось еще одно изобретение, с помощью которого они противились притязаниям великих Киевских князей: «вскормление», или воспитание, выращивание князей с юных лет. Взяв к себе по договоренности с великим князем какого-нибудь княжича-отрока, новгородцы старались воспитать младого Рюриковича в духе своих обычаев и нравов, чтобы сделать из него правителя, властвующего в согласии с интересами новгородского общества. Так, князь Мстислав, «вскормленный» новгородцами, княжил в общей сложности в Новгороде почти 30 лет, и новгородцы дорожили им прежде всего потому, что вскормили его. Это послужило для них осно­ванием отвергнуть в 1102 г.

«Пря», о которой сообщает летописец, интересна еще и тем, что в ней заключен выразительный упрек, брошенный новго­родцами Святополку: «Ты еси шел от нас». Ему, стало быть, припомнили случай, когда он после 10 лет княжения в Новго­роде оставил это княжение ради Туровского.^[610] Новгородцев не устраивали беспричинные с их точки зрения уходы князей. Видимо, подобные уходы подрывали усилия по ослаблению за­

висимости от Киева, а также по приспособлению княжеской власти к нуждам строящегося города-государства.

Из всего сказанного следует, что тенденции развития кня­жеской власти в Новгороде, наметившиеся в первой трети XI в., в конце того же столетия значительно окрепли. Новго­родский князь формально еще был наместником великого ки­евского князя. Но под оболочкой наместничества явственно обо­значились перемены в статусе князя, превращавшегося в во­лостной орган власти. Новгородцы добивались изменения социальной роли князя, пользуясь различными средствами: из­гнанием, «вскормлением» и проч. Былое тождество княжения с наместничеством разрушалось.

Это отделение княжения от наместничества сопровождалось дальнейшей перестройкой посадничества. На основе скрупулез­ного анализа источников В. Л. Янин установил время возник­новения посадничества нового типа: конец 80-х годов XI в.^[611]■Сосуществование в Новгороде князя и посадника, едва разли­чимые зачатки которого мы эпизодически наблюдали ранее, стало в конце XI в. сложившимся явлением. А это означало, что посадничество окончательно отпало от княжения, разъеди­нившись также и с наместничеством.

Итак, последние десятилетия XI в. необходимо рассматри­вать как новую ступень становления новгородской государст­венности. Это время отличало: 1) упрочение самодеятельности веча, изгонявшего провинившихся князей или отказывавшего в княжении нежеланному претенденту; 2) частичное перерож­дение княжеской власти, в результате чего князь из наместни­ка киевских правителей постепенно превращался в представи­теля республиканской волостной администрации, совмещая, следовательно, в себе противоположные качества; 3) вытекаю­щее отсюда расхождение княжения и наместничества; 4) нару­шение тождества княжения и посадничества, выделившегося в самостоятельную должность, замещаемую новгородским бо­ярством; 5) отделение посадничества от наместничества.

Перечисленные особенности политической жизни Новгорода конца XI в. были этапом органического развития волостного строя, осуществлявшегося под воздействием борьбы новгород­цев за независимость от Киева. Фактор этой борьбы наложил резкий отпечаток на формирование новгородской городовой во­лости, на характер действия общественных си^, обусловив из­вестное их единение, что в значительной мере приглушало внутренние коллизии среди новгородцев, а это, в свою очередь, замедляло процесс социальной дифференциации в местном об­ществе.

Следующий период истории города-государства в Новгороде охватывает первые десятилетия XII в., завершаясь событиями

1136—1137 гг. На протяжении этого периода окончательно утвердилось посадничество, формировавшееся из представите­лей новгородской знати. Правда, Киев еще пытается раздавать посадничьи должности своим людям. Так, в 1120 г., по словам новгородского летописца, «приде Борис посадницитъ в Новъго- род».^[612] Вероятно, Борис пришел посадничать к новгородцам из Киева.^[613] Если в отношении Бориса мы можем лишь предпола­гать, то относительно другого посадника, Даниила, летописец говорит прямо: «Въниде ис Кыева Данил посадницитъ Новуго- роду».^[614][615] И тем не менее это—последние случаи назначения новгородских посадников по воле Киева. Правилом делается избрание собственных посадников на вече.

Надо иметь в виду, что назначение посадниками Бориса и Даниила носило совсем иной характер, чем в XI в., когда посадничество лиц некняжеского происхождения совпадало с наместничеством, будучи своеобразной заменой княжения. С возникновением посадничества нового типа, функционирую­щего наряду с княжеской властью, должность наместника разъ­единилась с должностью посадника, оставаясь привязанной лишь к титулу князя. Киев, оказавшись бессильным остано­вить процесс внутренней консолидации новгородского общества, выражавшийся помимо прочего в создании местных институтов власти, пытался приноровиться к новым порядкам, дабы не упустить нити управления Новгородом. Но то были бесперспек­тивные попытки. Посадничество окончательно приобрело сугу­бо местную постановку. Власть киевских князей над новгород­цами резко, таким образом, сократилась. Назначение посадни­ков навсегда сменилось избранием их на вече. Значение новгородского веча как верховного органа волости неизмеримо возросло.

Утратив позиции в новгородском посадничестве, Киев со­хранял остатки своей власти над Новгородом посредством кня­жения. Новгородское княжение стало последним оплотом хо­зяйничанья киевских правителей в Новгороде. Но и здесь время этого хозяйничанья было сочтено.

В марте 1117 г. князь Мстислав, просидевший в Новгороде около тридцати лет, был переведен в Киевскую землю. Мест­ный летописец сообщает об уходе Мстислава несколько глухо, без излишних подробностей: «Иде Мьстислав Кыеву на стол из Новагорода марта в 17».^2В Зато Ипатьевская летопись содер-

экит более детальную запись: «Приведе Володимер Мьстислава из Новагорода, и дасть ему отець Белъгород».^[616] Это известие дает понять, что Мстислав покинул Новгород по настоянию Мономаха, а не по воле новгородцев. «Вскормив» себе князя и продержав его на столе почти три десятилетия, новгородцы должны были отпустить его скорее всего, вопреки собственному желанию. Это нельзя рассматривать иначе, как ущемление самостоятельности новгородской общины.

Оставляя Новгород, Мстислав, по свидетельству летописца, сына своего Всеволода «посади Новегороде на столе».^[617] Фра­зеология книжника указывает на то, что активной стороной при «посаженин» Всеволода был Мстислав, а не новгородцы, кото­рые, как явствует из летописного текста, играли вынужденно пассивную роль. Затем мы читаем о вызове в Киев новгород­ских бояр и о наказании их Владимиром Мономахом, о направ­лении киевского деятеля Бориса посадничать в Новгород, Все это, безусловно, проявление господства Киева над Новгородом. ■Однако в 1125 г. произошло событие, которое возвестило при­ближающееся окончательное падение владычества «матери гра­дов русских». В тот год умер Владимир Мономах. Киевским князем стал Мстислав. А в Новгороде «в то же лето посадиша на столе Всеволода новгородця».^[618]Как видим, новгородцы са­ми, без постороннего участия посадили Всеволода на княже­ский стол. Факт в высшей степени примечательный, если учесть, что в 1117 г. на стол Всеволода посадил Мстислав. Теперь же это делают новгородцы. Данное обстоятельство, по нашему мнению, свидетельствует о том, что с 1125 г. княжение Всеволода было поставлено на новые основыновгородцы пе­рестроили в значительной мере свои отношения с князем Все­володом, заменив назначение избранием.^[619] Последнее летописец и обозначает словом «посадиша». Избрание предполагает опре­деленную процедуру (ритуал), существенным элементом кото­рой является «ряд», или договор, скрепляемый обоюдной при­сягой— крестоцелованием. Новгородская община стремилась связать князя более прочными узами с местными интересами, превратив его в представителя своей общинной власти. Избра­ние в 1125 г, новгородцами Всеволода князем было важной вехой на пути такого превращения. Господство Киева над Нов­городом слабело час от часу. Однако полностью оно еще не пало. Поэтому в 1129 г. новгородцы вынуждены были принять посадника, пришедшего из Киева.^[620] Князь же Мстислав, «дер­

жащий русскую землю», еще повелевает Всеволодом.³¹ И все- таки Всеволод был последним новгородским князем, посред­ством которого Киев осуществлял свою власть над Новгородом,

Положение Всеволода резко пошатнулось после смерти в 1132 г. его отца князя Мстислава. Сменивший Мстислава на киевском столе Ярополк, дядя Всеволода, решил .перевести племянника в Переяславль. Пребывание Всеволода в Переяслав­ле было мимолетным: князь «с заутрья седе в нем, а до обеда выгна и Гюрги, приехав с полком на нь».^[621][622] Всеволоду пришлось вернуться в Новгород. Появление его в волховской столице вызвало возмущение: «И бысть въстань велика в людех; и при- доша пльсковици и ладожане Новугороду, и выгониша князя Всеволода из города; и пакы съдумавъше, въспятиша и Усть-* ях; а Мирославу даша посадьницяти в Пльскове, а Рагуилови в городе».^[623] Из приведенного летописного отрывка следует, что против Всеволода выступили если не все новгородцы, то, во всяком случае, подавляющая их часть. Решение об изгнании князя принимается на вече, о чем недвусмысленно свидетельст­вует фраза «и пакы съдумавъше». Возвращение Всеволода также осуществляется по инициативе веча.^[624] В этих событиях деятельное участие принимали псковичи и ладожане, что сви­детельствует о далеко зашедшей интеграции территориальных общин в процессе образования в новгородской области города- государства, основными структурными единицами которого яв­лялись главный город и подчиненные ему пригороды. На это же указывают и вечевые собрания, действующие подобно отлажен­ному механизму. Участники их выступают под пером летописца как нерасчлененная масса, включающая различные социальные категории свободного населения новгородской земли. Мы не ошибемся, если назовем данные вечевые сходы народными собраниями.^[625] Возможно, они проходили не мирно. В. Л. Янин замечает, что «решение об изгнании князя послужило предме­том ожесточенной борьбы на вече, закончившейся возвращени­ем Всеволода на стол».^[626] Борьбу, о которой пишет В. Л. Янин, исключать нельзя, хотя летописец умалчивает об этом. Но считать ее классовой нет никаких оснований, поскольку в столк­новение приходили группы свободного люда, разнородные по социальной принадлежности.

Возвращение Всеволода на новгородский стол в Киеве по­старались использовать в своих целях, потребовав у новгород-

цей выдачи «печерской дани». За данью из Киева Ярополк от­правил «братанича» своего Изяслава Мстиславича. По В. Н. Та­тищеву, новгородцы противились требованию киевского князя.¹¹⁰ Косвенно это подтверждает Лаврентьевская летопись, сообщаю­щая о том, что после выдачи дани состоялось крестоцелование. Если бы новгородцы не сопротивлялись притязаниям Киева, то вряд ли надо было бы приводить их к присяге. Более опреде­ленно на сей счет говорится в Никоновской летописи: «И тако умиришася и крест целоваша».^[627][628] Значит, имело место «раз- длирье», коль «умиришася».

Недовольство новгородцев Всеволодом росло. Особенно оно усилилось после суздальских авантюр князя. Оба похода на 'Суздаль закончились неудачей. Еще накануне первого похода -состоялось бурное вече, на котором после долгих препирательств победили сторонники войны с Суздалем. Новгородская рать двинулась в поход. Однако разногласия, продолжавшиеся и в походе, заставили новгородцев вернуться.^[629] Тем не менее в том же году состоялся новый поход. «На Ждани горе» новгородцы потерпели поражение. Провал военной затеи Всеволода, его -трусость в этой битве переполнили чашу терпения новгородцев. Весной 1136 г. они «призваша пльсковиче и ладожаны и сду- .маша, яко изгонити князя своего Всеволода, и въсадиша в епис- копль двор, с женою и детми и с тьщею, месяца майя в 28; :н стрежаху день и нощь с оружиемь, 30 мужь на день. И седе 2 месяца, и пустища из города июля в 15, а Володимира, сына его, прияша».^[630]

Изгнание в 1136 г. новгородцами Всеволода ликвидировало последние остатки власти Киева над Новгородом, вызвав не­которые важные изменения в отношениях князя с новгородской общиной.^[631] Перестав быть креатурой киевских правителей, нов­городский князь становится в полном смысле слова местной властью, зависимой исключительно от веча. Отпадает необхо­димость «вскармливания» и пожизненного правления князей в Новгороде, что привело к более частой их смене в новгород­ской волости. Но это не означает падения роли княжеской

власти в новгородском обществе. Наоборот, статус князя^[632] как одного из представителей высшей власти приобретает еще боль­шую устойчивость, о чем можно судить, исходя из сфрагистиче- ских данных. Речь идет о вислых печатях, бывших на Руси атрибутом власти и выражением государственной юрисдикции,^[633]Изучение актовых печатей новгородского происхождения демон­стрирует массовое распространение булл княжеской принадлеж­ности с 30-х годов XII столетия: «В период с 1136 г, до конца первой четверти XIII в, в Новгороде примерно 400печатям кня­жеского круга противостоит 14 епископских булл и около де­сятка проблематичных посадничьих печатей».^[634] Создается в не­котором роде парадоксальная, согласно В. Л. Янину, ситуация. «Казалось бы, успешное восстание 1136 г,, приведшее к торже­ству антикняжеской коалиции, должно было отменить княже­скую печать и привести к максимальному развитию буллы рес­публиканской власти. Но в действительности наблюдается хак раз противоположное явление. Посадничья булла после 1136 г. становится почти неупотребительной... Напротив, княжеская булла с этого момента получает широчайшее развитие, оттес­няя на задний план другие категории печатей».^[635] В. Л. Янин объясняет это несколько странное явление тем, что «печать в Новгороде, бывшая прежде одной из регалий высшей власти, превратилась в средство контроля, в средство ограничения кня­жеского самовластия республиканскими боярскими органами»,^[636][637]

По нашему убеждению, князь в Новгороде до памятных происшествий 1136—1137 гг. противостоял республиканским органам лишь в той мере, в какой сохранял зависимость от Кие­ва, и настолько, насколько являлся ставленником киевского князя. Во всем остальном он был составным звеном республи­канского административного аппарата. Утратив полностью ка­чества наместника, новгородский князь стал всецело республи­канским органом власти, что и вызвало его известное возвыше­ние, засвидетельствованное данными сфрагистики.

Таким образом, мы приходим к выводу, противоположному тому, который принят в современной Исторической литературе: после 1136—1137 гг. положение княжеской власти в Новгороде упрочилось, а роль князя возросла.

Этот вывод делает излишним разграничение республикан­ской и княжеской власти в Новгороде XII—XIII вв. как враж­дующих.⁶⁰ Приняв его, усомнимся также и в том, что вся исто­

рия возникновения Новгородской республики есть якобы ре­зультат «длительного столкновения княжеской власти с 'бояр­ством, а вечевые органы противостоят в этой борьбе органам княжеской администрации».^[638] По нашим представлениям, борь­ба в Новгороде до поворотных событий 1136—1! 37 гг. была направлена не против княжеской власти, а за ее освобождение от влияния со стороны великих киевских князей, и велась она не одним лишь боярством, а новгородской общиной в целом. Последнее обстоятельство находит объяснение в незавершен­ности процесса классообразования в новгородском обществе XI—XII вв.. Отсутствии в нем сложившихся антагонистических классов, как, впрочем, и по всей Руси.^[639] Новгородское боярство рассматриваемого времени представляло собой социальную группу, расколотую на соперничающие партии, страдавшие от изнурительной взаимной борьбы. «Разобщенность боярства, не- прекращавшаяся борьба боярских территориальных группиро­вок, — замечает В. Л. Янин, — замедляли не только процесс консолидации самого боярства, но и процесс консолидации про­тивостоящих ему классовых сил».^[640] Консолидированным бояр­ство стало не ранее XV в.^[641]

Все это сказалось на характере деятельности должностных лиц Новгорода: князя, посадника, тысяцкого^[642] и сотских. В но­

вейшей литературе данный вопрос тесно увязывается с вопро­сом о месте концов и сотен в территориально-административной структуре Новгорода. Так, согласно В. Л. Янину, население Новгорода распадалось на две основные части по кончанско-со- т енному принципу. Первоначально исследователь полагал, что сотенная организация была устроена киевскими князьями, тогда как деление на концы и-улицы «уходит корнями в историческую топографию Новгорода».^[643] Позже он несколько изменил свою точку зрения, отметив, что обе системы существовали рядом на протяжений всей истории Новгорода: в концах жили бояре и зависимые от них люди, а в сотнях — свободное, но не при­вилегированное население, подвластное князю.^[644] «Кончанско- му населению противостоит население сотен, как системе кон­цов противостоит система сотен», — пишет В. Л. Янин в одной из последних своих работ.^[645] Поэтому сотенная организация под­чинялась княжеским сотским ‘и княжескому тысяцкому, тогда как представителем бояр выступал посадник.^[646] Не отрицая пра­вомерности этих заключений, мы в то же время полагаем, что источники позволяют взглянуть на вопрос и несколько иначе. В Н32 г., по словам летописца, была «встань велика в людях». И вот новгородское вече, в котором принимали участие помимо новгородцев псковичи и ладожане, «даша посадьницяти» во Пскове Мирославу, а «Рагуилови в городе».^[647] Здесь люди, т. е. широкие круги населения Новгорода и его пригородов, распо­ряжаются посадничеством. В 1195 г. новгородцы шлют посад­ника Мирошку к Всеволоду; когда же он спустя два года вер­нулся в Новгород, там были рады все «от мала до велика», т. е. от простых людей до знатных ^[648] Довольно часто встречаем летописную формулу, согласно которой новгородцы «даша по­садничество» тому или иному боярину.^[649] При этом нередко из­бранию в посадники предшествовало лишение этой должности лиц, не угодных новгородской общине.^[650] Вряд ли можно сомне­ваться в том, что под нойгородцами, смещавшими посадников, скрывалась масса местных свободных жителей. Отсюда понят­но, почему посадники, посылаемые Новгородом для переговоров с князьями, представляли всех новгородцев, а не отдельную их группу.^[651]

Весьма красноречивы летописные известия о событиях

1255 г. в Новгороде, из которых узнаем о причастности к судь­бам посадничества «черных людей»^[652] — низшей прослойки сво­бодного населения Новгорода.^[653]

Активная позиция в делах о посадничестве различных ка­тегорий свободного населения новгородской земли указывает на то, что деятельность посадников распространялась на все эти категории без какого бы то ни было изъятия. Ярким подтверж­дением этому служит рассказ летописца о новгородцах, которые «створиша вече на посадника Дмитра и на братью его, яко ти повелеша на новгородьцих сребро имати, а по волости куры брати, по купцем виру дикую, и повозы возити, и все зло».^[654]Показательно и то, что конфискованное посадничье имущество вечники разделили «по всему городу».^[655][656] Если акцию новгород­цев, направленную против посадника Дмитра и «его братьи», считать спровоцированной князем Всеволодом, как' полагает В. Л. Янин,^6Э тем выразительнее станет 'речь последнего, обра­щенная к новгородскому ополчению, основу которого составляло Йядовое воинство: «Кто вы добр, того любите, а злых казните».^[657]

Дальнейшие события показали, что именно вернувшиеся из похода новгородцы сошлись на вече, обвинившее посадника в злоупотреблениях.^[658]

Власть посадника, подобно власти князя, имела общеземское значение. Не случайно замещение посадничьей должности, как и княжеского стола, являлось прерогативой городского веча, будучи, следовательно, предметом компетенции новгородской общины в целом. «А вы, братье, — говорил на вече посадник Твердислав, — в посадничьстве и во князех вольне есте».^[659]

Приведенные материалы убедительно, как нам кажется, сви­детельствуют о том, что новгородское посадничество — это не институт боярского самовластья, а один из высших волостных органов власти,, возникший в процессе становления города-го­сударства в новгородской земле. Необходимо заметить, однако, что привилегия быть избранным в посадники принадлежала исключительно боярству. Чем это объяснить?

В. Л. Янин, выявляя исторические корни исключительности боярского права на замещение должности посадника, писал: «Единственным лишенным противоречий способом решать проб­лему боярства представляется нам признание аристократической сущности бояр, принадлежности их к потомству родо-племен­

ной старейшины...»^[660] Мы думаем, что древнерусское боярство пришло на смену родовой аристократии в результате разложе­ния родо-племенного строя и складывания территориальной со­циальной структуры, сыгравшей переходную роль от доклассо­вого общества к классовому.^[661] Можно согласиться с И. М. Тро­цким в том, что рост новгородского боярства — явление, отно­сящееся к XI в.^[662][663] Кстати сказать, С. В. Бахрушин связывал возникновение боярства с концом X—XI вв.,^[664][665] а один из выда­ющихся советских лингвистов Б. А. Ларин указывал на позд­нее возникновение термина «боярин», наблюдая упрочение бо­ярства в эпоху Пространной Правды.^[666] Вполне убедительным представляется и мнение И. М. Троцкого о том, что под наиме­нованием «бояре» скрывались должностные лица — лидеры нов­городской общины.⁷⁸ На образовавшуюся в конце X—XI вв. должностную прослойку были перенесены традиции родового общества. Это облегчалось тем, что бояре в качестве обществен­ных руководителей стали преемниками племенной старейшины. Не являясь прямыми потомками родо-племенной знати, новго­родские бояре унаследовали от нее функции общественных ли­деров, а это и поставило их в особое положение среди осталь­ных жителей Новгородской земли.

Общеземской, судя по всему, была и деятельность сотских. В 1196 г. новгородцы посылают к Всеволоду Большое Гнездо «Мирошку посадника и Бориса Жирославнця, Микифора съчьского, просяче сына».⁷⁰ Как видим, сотский Никифор пред­ставительствует от всего Новгорода. Но если в данном случае ему это поручено вместе с посадником, то на следующий год новгородцы делегируют с целью приглашения Ярослава занять княжеский' стол одних только сотских: «Идоша из Нова города передний мужи сътьскии и пояша Ярослава с всею правьдоюі и чьстью».^[667] О том, что сотские имели прямое отношение к из­бранию князей, говорят также события в Пскове 1178 г., когда

Мстислав «изыма сотьскеи», которые не «хотяхуть сыновца его Бориса»?¹

Любопытная запись, характеризующая власть сотского, со­держится в Новгородской Первой летописи под 1118 годом: «Приведе Володимир с Мьстиславом вся бояры яовгородьскыя Киеву, и заводи я к честьному хресту, и пусти я домовь, а иныя у себе остави; и разгневася на ты, оже то грабили Даньслава и Ноздрьчю, и на сочьскаго на Ставра, и затоци я вся».^[668][669] При­веденный текст позволяет сделать важные выводы. Слово «гра­били» здесь нельзя понимать в буквальном смысле, поскольку «грабежом» занимались новгородские бояре, в том числе и сот­ский Ставр. В древнерусской лексике термин «грабеж» обозна­чал, помимо прочего, определенный вид наказания по суду.^[670]Сообщение летописца свидетельствует о наказании, заключав­шемся в конфискации имущества виновных.^[671] Сотский Ставр, следовательно, наряду с другими знатными новгородцами тво­рит суд над Даньславом и Ноздричей, принадлежавшими к бо­ярству. В этом мы видим факт осуществления власти сотского, распространяющейся на бояр. Заточение Ставра в Киеве Вла­димиром Мономахом и сыном его Мстиславом со всей ясностью показывает, что сотский, чьи действия вызвали княжеский гнев, не входил в круг чиновников новгородского князя, а являлся представителем общинной администрации. Еще одно подтверж­дение нашей мысли находим в Уставе князя Всеволода Мсти- славича, где княжие мужи поставлены особняком от сотских: «А та вся дела приказах святей Софии и всему Нбвугороду мо­им мужам и 10-ти сочьскыим...» ^[672]

Необычайно красноречиво известие летописца о событиях 1230—1231 гг., в ходе которых новгородцы «даша посадничьство Степану Твердиславичю, а тысячьское Миките Петриловицю, а добыток Семенов и Водовиков по стом розделиша».^[673] Это зна­чит, что люди, распоряжающиеся посадничеством и тысяцким, живут по сотням. Приведенные сведения о сотских избавляют нас от необходимости приводить аналогичные данные относи­тельно тысяцких. Добавим только, что на летописных страни­цах тысяцкий вырисовывается как должностное лицо всего Нов­города, но не части его населения.^[674]

Итак, привлеченные нами источники позволяют утверждать, что и посадник, и тысяцкий, и сотские были органами власти

всей городской общины, а не двух разных административно- территориальных систем Новгорода. Вопрос же о соотношении, этих органов надо, по нашему мнению, рассматривать в хроно­логическом плане.

Происхождение сотен, как мы уже отмечали, теряется в глу­бинах первобытности.⁸⁸ Древнейшие же сведения письменных, источников о сотских относятся к концу X в. Сотские и десят­ские фигурируют в летописном рассказе о пирах князя Вла­димира.⁸⁹ На новгородском материале к выводу о древности сотен пришел А. В. Куза, убедительно обосновавший свои на­блюдения.⁹⁰ Что касается концов, то их образование связано¹ с доступными взору исследователя временами. Во всяком слу­чае, мы знаем, что в Новгороде в XII в. было три конца (Сла- венский, Неревский и Людин). Несколько позже появляется. Плотницкий конец, а за ним где-то на исходе XIII в. — Заго- родскнй.⁹¹ Весьма показателен тот факт, что процесс трансфор­мации сельских общин в городские концы доступен для изуче­ния даже на материалах XV—XVI вв.⁹² Возможно, что сотни древнее концов. В ходе исторического развития кончанская си­стема наложилась на существующую сотенную организацию, связанную прежде всего с военным бытом. В результате разло­жения родо-племенного строя сотенная система изменилась, но не исчезла: сотни и сотские сохранялись еще долгое время, обеспечивая наряду с другими институтами нормальное функ­ционирование древнерусского общества.

Мысль о противостоянии концов и сотен — лишь звено в ин­тересной гипотезе В, Л. Янина об имманентном разделении Нов­города на привилегированное боярство и остальное непривиле-

⁹⁸ См. с. 238 настоящей книги.

⁵⁹ 11В,Ч, ч. 1, с. 86.

"Куза А. В, Новгородская земля.— В кн.: Древнерусские княжества X—XIII вв. М„ 1975, с. 164—168.

^9,Арциховский А. В. Городские ковцы в Древней Руси. — Исто­рические записки, 1945, 16, с. 45. — Сравнительно позднее сложение кон- чанской системы наблюдает и П. П. Толочко (Тол очко П. П. О социаль­но-топографической структуре древнего Киева и других древнерусских горо­дов. — В кн.: Археологические исследования Киева 1978—1983 гг. Киев, 1985, с. 9, 17).

⁹⁹ См.: Фадеев Л. А. Происхождение и роль системы городских кон­цов в развитии древнейших русских городов.-—В кн.: Русский город (исто­рико-методологический сборник), М., 1976, с. 21—22. — Превращение сель­ских общин в городские концы, фиксируемое в столь позднее время, делает сомнительным утверждение о том, что известные науке древнерусские город­ские концы формировались якобы в эпоху родовых Отношений (там же, с. 23). Возникновение подобных социальных структур сопряжено, по наше­му мнению, с разрушением родоного строя и постепенным устройством об­щества на территориальной основе. Поэтому градотворческое значение кон­цов мы связываем не с первичными городскими образованиями (племенны­ми центрами), а с городами ■— средоточиями волоєтей-земель, становление которых начинается примерно с конца X в. и завершается в главных чертах на протяжении XII столетия.

тированное население. Другим таким звеном является вопрос о новгородском вече. Еще в 1970 г. Янин, основываясь на сооб­щении источника XIV века о 300 золотых поясах и считая, что примерно такое количество усадеб было в Новгороде, нарисовал картину вечевых заседаний небольшой олигархической группы в 300—400 человек,^[675][676] причем одним из аргументов являлось то, что на Ярославовом дворище археологическими раскопками не было обнаружено достаточной площади, чтобы поместить там более 300—400 человек. Но здесь заключалось и определенное противоречие. Автор отмечал, что в Новгороде одному владель­цу принадлежало 2—3 (и больше) усадеб. Подставляя эти циф­ры в подсчеты В. Л. Янина, получаем цифру в 50—100 человек. Такая группа могла поместиться, где угодно, но переставало «работать» сообщение о 300 золотых поясах.¹¹⁴

В статье, опубликованной годом позже, В. Л. Янин в соав­торстве с М. X. Алешковским писал уже о вече возле св. Со­фии, указывая, что «вече состояло из представителей привилеги­рованного сословия, но его работа велась не за плотно закры­тыми дверьми, а под открытым небом, в окружении толпы, не­правомочной, но способной криками одобрения или негодования влиять на решения вечников».^[677] Следовательно, место для тол­пы, пусть неправомочной, все же нашлось. В работе 1973 г., не­сколько сместившей акценты, Янин характеризовал как «весьма неточный тезис о наличии в Новгороде резко полярного раз­межевания населения на небольшую группу крупных землевла­дельцев, пользующихся всеми привилегиями вечевого строя, и зависимое население, полностью лишенное вечевых прав».^[678][679]Однако в более позднем его труде вновь появился тезис 1970 г.: «Мизерность этой площади (вечевой. — Авт.) соответствует выводу о предельной ограниченности состава главного вечевого собрания, а идентификация его с органом, именуемым в запад­ных источниках „300 золотых поясов”, вносит должную яс­ность в социальную характеристику этого института».⁰⁷ В ито­ге «емкость» веча определялась в 400-—500 человек.^[680][681] Если состав участников уличанских и кончанских вечевых собраний

был более пестрым в социальном отношении, то общегородское вече представляется исследователю «искусственно образован­ным представительным органом».⁰⁹

Материалы о вече приводят нас к несколько иным выводам. Вече в XI—XII вв. являлось органом народовластия^ это народ­ное собрание с участием, а порой и под руководством знати.^[682]

Трактовка веча В. Л. Яниным тесно связана с его представ­лением о роли и месте крупной усадьбы в жизни города. Сна­чала ученый полагал, что Новгород состоял из одних лишь бо­ярских усадеб. Но вскоре он уточнил свою позицию. «Призна­ние крупной усадьбы единственной низшей ячейкой Новгорода,— писал Янин, — представляется нам теперь неправильным. Нали­чие в Новгороде значительного массива непривилегированного свободного населения не может вызывать сомнений».^[683] По мне­нию В. Л. Янина, концы в Новгороде «возникли как объедине­ние нескольких боярских поселков, сохранивших свою зависи­мость от боярских семей вплоть до последнего этапа существо­вания Новгородской боярской республики».^[684] Исследователь рисует картину изначальной частной собственности в Новгоро­де: «На участке земли, находящейся в частной собственности одного из родовых старейшин, стоял его двор... совокупность таких дворов составляла первоначальный поселок».^[685] Выдви­гая это положение, В. Л. Янин в то же время признает труд­ность проследить корни системы, несомненной только для XIV— XV вв.,^[686] указывает на то, что «боярские усадьбы не отлича­ются от других ни своими размерами, ни постройками, ни ин­вентарем».^[687] Специалистам не удается пока «доказать родство владельцев какой-либо усадьбы на протяжении с X по XV в.».^[688]Мы же присоединяемся к мнению Ю. Г Алексеева, который счи­тает, что тезис «об изначальности боярского землевладения про­тиворечит всем существующим представлениям о вторичности боярской вотчины, постепенно выкристаллизовывающейся из общины, и не вытекает из непосредственных наблюдений самого В. Л. Янина».^[689]

Проблему веча В. Л. Янин решает в тесном единстве с про­блемой земельной собственности в Новгородской земле. Анализ содержания ранних берестяных грамот позволил ему заключить: «Деньги в грамотах XII века занимают столько же места, как земля и продукты сельского хозяйства в более поздних бере­стяных грамотах, И даже большее место, так как о земле в них не упоминается вовсе, а о деньгах в грамотах XIII—XV веков написано достаточно. Сейчас еще рано делать по этому поводу решительные выводы, однако вряд ли такая разница может быть случайной. Вероятно на протяжении XII века исподволь происходило накопление денежных ресурсов новгородскими фео­далами, позволившее им затем осуществить решительное наступ­ление на те земли, которые в большом количестве в XII веке еще принадлежали свободным новгородским общинникам».^[690]Ю. Г Алексеев, комментируя приведенное высказывание В. Л, Янина, писал, что оно «представляет большой интерес. Значит, именно XII в. был важным качественным рубежом в ис­тории класса крупных феодалов-землевладельцев в составе нов­городской городской общины, важным этапом в процессе пре­вращения аристократии общинно-племенной в аристократию феодально-землевладельческую»,^[691] Оценка правильная, но тре­бующая одного уточнения: поскольку наступление новгородских бояр на общинные земли произошло позже XII в,, то и качест­венный перелом в истории боярства должен быть вынесен за пределы данного столетня и приурочен не ранее, чем к XIII в. А это означает, что деление новгородцев предшествующего вре­мени на привилегированных бояр и бесправную массу, не имеет под собой социально-экономической основы.

Выводы, полученные В. Л. Яниным, представляются нам в высшей степени плодотворными и перспективными. Однако вскоре он несколько изменил свою точку зрения. Вопрос о воз­никновении вотчинного землевладения в Новгородской земле Янин решал в прежнем ключе. Начальный момент становления вотчины он связывает с образованием княжеского домена на рубеже XI—XII вв,^[692] Вслед за княжескими домениальными владениями появляются вотчины новгородских бояр и монасты­

рей. Складывание «вотчинной системы в XII—XIII вв, происхо­дит в значительной степени путем государственной раздачи чер­ных волостей как частным лицам, так и духовным учреждениям. Начавшись при Мстиславе Владимировиче, этот процесс в це­лом завершился в первой половине XIV в,,.»,^[693] Зарождение вот­чинной системы в Новгороде В. Л. Янин, таким образом, на­блюдает сравнительно поздно — в XII столетии. Предшествую­щий период он именует довотчинным, И здесь исследователь ставит вопрос: «Если до конца XI в. ни князь, ни бояре в Нов­городской земле не были вотчиннйками, т, е. не располагали домениальной собственностью, кому же там принадлежала зем­ля? Составляла она собственность государства или собственни­ками ее были крестьяне-общинники?».^[694] Ответ на поставленный вопрос и отражает изменение позиции автора. В довотчинный период он усматривает «наличие корпоративной собственности боярства и права верховного распоряжения черными землями, принадлежащего корпорации бояр».^[695] При этом государствен­ная, корпоративная феодальная собственность распространялась на всю территорию Новгородской земли,^[696] что, следовательно, полностью исключает существование земельной собственности свободных общинников. Первоначальные основы боярского пра­ва верховного распоряжения черными землями были заложены, согласно В, Л. Янину, при Ярославе Владимировиче, хотя и в более раннее время имели место «определенные формы при­общения местного боярства к разделу государственного дохо­да».^[697] В окончательном виде государственная боярская соб­ственность сложилась в конце XI в.^[698]

Концепция В. Л. Янина о корпоративной земельной собствен­ности новгородских бояр развивает представления Л. В. Череп­нина о верховной Княжеской собственности на Руси IX—XI вв. как первичной формы феодальной собственности, из которой впоследствии выросла древнерусская вотчина. «Окняжение» земли, по мнению В. Л. Янина, коснулось и Новгорода.¹¹⁷

Идея «окняжения» земли и установления верховной государ­ственной собственности в лице князя, на наш взгляд, не под­тверждается необходимыми историческими данными.¹¹⁸ Для Янина фактом «окняжения» в Новгородской области стали сле­дующие аргументы.¹¹⁹ Первый из них — летописное свидетель­ство о княгине Ольге: «Иде Вольга Новугороду, и устави по

Мьсте повосты и дани и по Лузе оброки и дани».^[699] Второй факт — известие летописца об уплате новгородцами дани киев­ским князьям: «Ярославу же живущу в Новегороде и уроком дающю дань Киеву 2000 гривен от года до года, а тысящу Новегороде гридем раздаваху; и тако даяху въси князи новго- родстии, а Ярослав сего не даяше к Киеву отцу своему».^[700][701]В. Л. Янин отмечает, что упомянутая дань уставлена была еще Игорем: «Сеи же Игорь нача грады ставити, и дани устави Словеном и Варягом даяти, и Кривечем и Мерям дань даяти Ва­рягом, а от Новагорода 300 гривен на лето мира деля, еже не дають».¹¹²Третий факт, привлекаемый Яниным, связан с князем Святославом Ольговичем, который по своем прибытии В НОВТО' род в 1137 г. нашел тут «десятину от даней уряженной предше­ствующими князьями, но не до конца упорядоченными судеб­ные доходы»,^[702]

Нам кажется, что используемые В. Л. Яниным материалы можно толковать и по-другому. Едва ли следует, на наш взгляд, объединять по смыслу летописные рассказы о выплате новго­родскими князьями дани «уроком» н об уставлений дани «мира деля», ибо в одном случае речь идет о платежах, идущих в Ки­ев, а в другом — к варягам. Общее в этих рассказах состоит лишь в том, что они к так называемому «окняжению» земли имеют проблематичное отношение. То же самое можно сказать и насчет сведений летописи об учреждении княгиней Ольгой об­роков и даней ио Мете и Луге. Специальный анализ данниче­ских отношений в Киевской Руси показал, что установление даней отнюдь не означало ликвидацию общинной земельной собственности и образование верховной княжеской собственно­сти на землю, что дань — не феодальная рента, а форма коллективного отчуждения прибавочного продукта побе­дителем у побежденного, или грабежа, которому подверга­лись «примученные» в ходе войн племена и народности.^[703]Дань — это специфическая форма эксплуатации, типичная для поздней стадии родо-племенного строя и древних обществ с не­завершенным процессом классообразования. Именно к такому выводу склоняют нас древнерусские источники, а также иссле­дования историков и этнографов, изучавших данничество в раз­личных регионах мира.^[704]

Не может служить бесспорным свидетельством окняжения земли и Устав Святослава Ольговича. В преамбуле памятника читаем: «Устав, бывши преже нас в Руси от прадед и от дед наших: имати пискупбм десятину от Дании и от вир и продажь, что входит в княж двор всего»/²® Затем вполне последователь­но князь обращается к аналогичной новгородской практике на­деления епископов: «А зде в Новегороде, что есть десятина от дании, обретох упряжено преже мене бывшими князи, толико от вир и продажь десятины зьрел, олико днии в руне княжи и в клесть».^[705][706] Существо даней мы уже определили. Что каса­ется вир и продаж, то и эти судебные сборы вряд ли следует относить к феодальным, поскольку они имели публично-право­вой, а не рентный характер. Судебные пошлины превращаются в феодальную ренту много позже: по истечении длительного развития частновотчинных порядков, завершившегося образова­нием сеньории.^[707]

Важное значение В. Л. Янин придает жалованной грамоте князя Изяслава Мстиславича Пантелеймонову монастырю. Там говорится: «Се аз князь великий Изяслав Мьстиславич по бла­гословению епискупа Нифонта испрошал есмь у Новагорода свя­тому Пантелемону землю село Витославицы и смерды и поля

Ушковб и до прости».^[708] Князь велел «смердам витославицам не потянута ни ко князю, ни єпископу, ни в городцкие потуги, ни к смердом ни в какие потуги, ни иною вивирицою, а потянути им ко святому Пантелемону в монастырь к игумену и к братьи».^[709][710] По мнению Янина, жалованная грамота Изясла- ва «недвусмысленно утверждает, что верховным распорядителем земельного фонда, не входившего в состав княжеского домена, было государство, решением которого участок черных земель мог быть превращен в вотчину. Иными словами, фонд черных земель на этом этапе предстает перед нами в виде корпора­тивной собственности веча».⁵³¹ Мы полностью солидарны с В. Л. Яниным в том, что жалуемые князем монастырю земли и люди являлись собственностью новгородского государства, или городской общины в лице веча. Но нам представляется не­обязательным включение пожалованных князем угодий в раз­ряд черных (общинных) земель, чему препятствуют смерды, которых считать свободными (до пожалования) земледельцами- общинниками с полной уверенностью нельзя. Смерды, по наше­му убеждению, составляли категорию несвободного населения, чье происхождение связано с поселением пленников на государ­ственных землях.^[711] Положение этих смердов было сходно со статусом рабов фиска Западной Европы.^[712] Таким образом, нов­городская община XII в. хотя и выступала в качестве корпора­тивного землевладельца и душевладельца, но за пределами чер­ных волостей.^[713]

Кроме села Витославицы и других земель, пожалованных князем Изяславом пантелеймоновским монахам, В, Л. Янин упоминает волость Буице, данную князьями Мстиславом Вла­димировичем и Всеволодом Мстиславичем Юрьеву монастырю

с «данию и c-вирами и с продажами», а также с «осенним по­людьем даровным».^[714][715] Историк полагает, что волость Буице бы­ла пожалована «из состава княжеского домена».¹³⁶ Однако Т. И. Осьминский показал принадлежность названной волости к черным землям.^[716] По мнению А. Л. Шапиро и Т. И. Осьмин- ского, Мстислав и Всеволод осуществили не земельное пожа­лование, а передачу права сбора доходов Юрьеву монастырю с волости Буице.^[717] Князья действовали здесь в качестве суве­ренов, но не земельных собственников. Обоснованность данного предположения подтверждает последующая судьба волости. Так, из договорной грамоты великого князя Казимира с Новгородом (1440—1447 гг.) узнаем следующее: Буице временами выходила из-под власти монастыря, и население ее «тянуло» черными ку­нами уже не к юрьевским монахам, а к тому, кому Господин Великий Новгород предоставлял право их сбора.^[718][719] Вот почему в новгородских писцовых книгах упоминание о Буице сопровож­дается формулой «волость что бывала Юрьева монастыря»,⁴⁸ Переход права сбора доходов волости в руки монастырской братии «давал возможность для превращения черных земель в феодальную собственность».^[720] В этом нас убеждает и опыт истории зарубежных стран. Королевское пожалование земли в бокленд, практиковавшееся в раннесредневековой Англии, от­крывало владельцу «возможность захватить свободную деревню, присваивать уплачивавшиеся ее населением подати и другие доходы, а в дальнейшем, по мере укрепления его власти над кре­стьянами, закрепостить и превратить их земли в свою собствен­ность».’^[721] Похожую картину наблюдаем у славянских народов. В Хорватии, например, как установил Ю. В. Бромлей, «передача верховным правителем отдельным лицам права сбора налогов со свободного населения предполагает появление возможности превращения суверенитета в верховную собственность на зем­лю, принадлежащую этому населению».^[722]

Итак, передача пррва сбора доходов с волости Буице Юрьеву монастырю не являлась актом земельного феодального пожало­вания. Она создавала лишь возможность эволюции пожалован­ной волости в феодальную собственность. Процесс этот был

длительный. И еще в XV в. Буице сохраняет следы былой своей принадлежности к волостному черному миру.⁴⁴ Относительно черных земель XII в. и живших там свободных земледельцев- общинников надо сказать, что новгородское вече осуществляло над ними право суверенитета как верховный орган власти Нов­городской земли-волости, или города-государства. Правом кор­поративной верховной собственности на эти земли оно не поль­зовалось, Собственниками земель, где трудились свободные зем­ледельцы, были сами земледельцы и общины, объединявшие их.

Говоря о праве верховного распоряжения черными землями, принадлежащего корпорации бояр, В. Л. Янин замечает: «По­лагаю, что первоначальные основы этого права закладываются при Ярославе Владимировиче, когда впервые государственный доход не только целиком остается в Новгороде, но становится предметом раздела между новгородцами по иерархическому принципу: в 1016 г. князь Ярослав раздает старостам и новго­родцам по 10 гривен, а смердом по 1 гривне».^[723][724] Исследова­тель, говоря о «государственном доходе», целиком оставленном в Новгороде, подразумевает, вероятно, прекращение Ярославом выплаты дани Киеву. Но та дань, которую новгородцы выпла­чивали киевским князьям, едва ли тождественна государствен­ному доходу Новгорода, поскольку дань есть плата всего насе­ления Новгородской земли (в том числе и бояр), предназначен­ная киевскому князю и добытая вооруженной рукой. Недаром Владимир, узнав о своевольном поступке Ярослава, велел со­бираться в поход на Новгород, чтобы восЬтановить нарушенный даннический порядок. И только смертельная болезнь киевского князя помешала состояться этому походу. Нельзя принять безо­говорочно и ссылку на летописное известие 1016 г., из которого явствует, что Ярослав, добыв с помощью новгородцев Киев, оделял их деньгами: «Ярослав иде Кыеву, седе на столе отца своего Володимира; и абие нача вой свои делите, старостам по 10 гривен, а смердом по гривне, а новгородцом по 10 гривен всем и отпусти их всех домов».^[725] Мы склонны тут видеть княжеский дар. Если же называть это разделом государственного дохода и видеть в нем отражение боярского права верховного распоря­жения черными землями, тогда следует признать носителем этого права не только бояр, но и смердов, которых летописец упоминает среди тех, кто участвовал в разделе.

Таким образом, концепция верховной земельной собствен­ности боярства как первоначальной формы феодального земле­владения, утвердившегося в довотчинный период новгородской истории (X—XI вв,), нуждается, по нашему мнению, в дополни­тельном обосновании. Поэтому принять ее мы пока не можем.

Но, расходясь с В. Л. Яниным в вопросе о корпоративной зе­мельной собственности бояр, мы полностью разделяем его точку зрения на историю Новгородской вотчины. Мысль ученого, со­гласно которой боярская вотчина начинает свою жизнь с XII в, -и завоевывает господствующие позиции лишь к середине XIV столетия, представляется нам доказанной. А это значит, что на протяжении XI—XII в. собственность свободных общин­ников доминировала в новгородском обществе, питая жизнедея­тельность местной общины. Отсюда—-демократический харак­тер вечевой организации Новгорода, которая конституировалась в верховный орган, распространивший свой суверенитет над Новгородской землей. Именно вече было источником власти кня­зя, посадника, тысяцкого и сотских — должностных лиц, изби­раемых для управления новгородской' общиной. К середине XII в. социально-политическая организация волховской столи­цы в основном определилась, что позволяет заключить о завер­шении становления города-государства в Новгородской земле. Аналогичная ситуация сложилась и в соседних с Новгородом Полоцкой и Смоленской землях.

2.