5. СРЕДИ ПРОСТЫХ ЛЮДЕЙ

Для широких масс населения империи единство замкнутой гражданской общины существовать переставало, но принцип концентрации жизни в ограниченных самодеятельных ячейках оставался незыблемым.

Эти избирательные союзы — лишь одно из частных проявле­ний характерного для времени более общего процесса—идущей снизу, из гущи жизпи, тенденции к сплочению людей в своеоб­разные микроколлективы, Главное в самосознании таких групп — ощущение своей противоположности мертвеющим тра­диционным добродетелям, ритуалам, словам. «Битвы и мужа пою,.,»— сказано в первой строке «Энеиды». «Валяльщиков шер­сти пою и сову, а не битвы и мужа»,— написал местный остро­умец на стене в Помпеях. Единой производственной основы у та­ких групп не было, во всяком случае, не совместный обществен­ный труд был главной силой, которая сводила в них людей. Скорее наоборот, здесь искали отдыха от трудных и жестоких условий жизни и объединяли силы, чтобы как-то с ними спра­виться, но чаще — чтобы от них уйти, искали ту простоту и че-

ловечпость отношений, которой уже не было пи в военно-бюро­кратическом единообразии империи, ни в искусственном элитар­ном общежитии полиса, ни во все более изнурительном труде ради поддержания и одной и другого.

Харчевни и постоялые дворы в I—II вв. резко рас­тут числом. ІЇ середине I в. в Помпеях, например, па 10—12 тыс. населения было около 120 таких заведений. Если даже предпо­ложить, что половина жителей в них пе ходила, получается, что па каждые 40—50 человек имелся кабачок. Поскольку население города и размещение его по кварталам было относительно ста­бильно, встречаться в каждом таком кабачке должны были в ос­новном одни и те же люди. В этих условиях подобные заведення перестают обслуживать одних лишь приезжих, становятся мес­тами скопления и сплочения тех, кто выпал из традиционных общественных связен. В царившей здесь особой атмосфере глав­ным было забвение социальных перегородок: «Все там вольны равно, и кубок общий. Особых кресел пет никому, и стол ни к кому не придвинут»,— писал Ювенал. Многие жили при харчев­нях постоянно. Сохранилась стихотворная полемика поэта Фло­ра с императором Адрианом, показывающая, что люди, ведшие такое существование, ясно понимали, что они делают и чему себя противопоставляют. Тиберий специально засылал в харчев­ни своих соглядатаев, Домициан распорядился вообще снести большую их часть. Префекты Рима и дуумвиры городов периоди­чески запрещали приготовление здесь горячей пищи, за которой люди могли засиживаться и вступать в нежелательные разговоры.

Оборотную сторону кабацкой оппозиционности составляли случайность встреч и связей, грубость и неуважительность, ци­низм и распутство. Харчевня почти всегда представляла собой также публичный дом, и кабатчик тем самым выступал и как сводник. В «Дигестах» есть целый раздел, говорящий о наказа­нии хозяев харчевен за пропажу имущества постояльцев.

Семья в старом Риме была величиной хозяйственной, граж­данской, биологической — какой угодно, но не эмоциональной и лирической. «Если бы мы могли жить без жен,— говорил в 131 г. до н. э. цензор Метелл,— то все охотно обошлись бы без этой тяготы». Отцы, собственноручно казнящие своих детей, и жены,

Неизвестно почему изгоняемые из дома, заполняют страницы ис­тории республиканского Рима. Это положение имело определен­ный смысл, пока человек исчерпывался своими обязанностями члена гражданской общины, а абсолютное единоначалие было условием выживания семейного хозяйства. К началу нашей эры этот смысл исчезает, но еще законы Августа о семье и браке, принятые между 18 г. до н. э. и 9 г. н. э., во многом ориентиро­ваны на эту модель. Поскольку, однако, реальных условий для выполнения этих норм в жизни не было, а они оставались тем не менее обязательными, семья в господствующих слоях римско­го общества погружается в глубочайший кризис. Тацит и Свето­ний, Марциал и Ювенал в один голос рассказывают о тайных отцеубийствах с целью поскорей овладеть наследством, о сожи­тельстве мачех с пасынками, бесконечных предательствах женой мужа и мужем жены, о полном отсутствии эмоционально-нравст­венной основы брака. Импульсы к формированию семьи нового типа идут в эту эпоху из слоев, не связанных с традициями римской гражданской общины. Интересные свидетельства тому дает римская эпиграфика. Есть ряд надгробных надписей, пока­зывающих, что зачастую, отпуская раба на волю, хозяин рас­считывал на его готовность принести самые большие жертвы ради выкупа жены и детей. В одной из пих рассказано, как раб, по завещанию отпущенный господином на волю с небольшой суммой денег, «не захотел взять ничего, кроме единственной ве­личайшей награды — свободы своей жены».

Не нужно ни идеализировать эти отношения в целом, ни про­тивопоставлять их чистоту и искренность всеобщему якобы раз­врату, царившему в рабовладельческой верхушке. Дело не в ста­тистике удачпых и прочных браков среди свободных или среди рабов и отпущенников. Распад традиционных групп и приток повых людей исподволь создавали новый тип общности, где свя­зи гражданской общины играли все меньшую роль и выбор спутников все больше определялся мыслями и чувствами каждо­го человека. Возникнув в среде, раньше всего и дальше всего отошедшей от полисного устройства, этот принцип распростра­нялся вверх и вширь. Он сказывался не только в сфере семьи, по также в дружбе, приобретающей в эту пору для многих осо­бенное значение, в тесных сообществах поклонников какого-либо божества. Особенно ярко проявился он в так называемых colle­gia tenuiorum — «коллегиях простых людей».

Коллегии, изначально представлявшие собой свободные союзы граждан, объединившихся по признаку принадлежности к одной ремесленной профессии или для совместного отправления какого-либо религиозного культа, сложились в Риме еще при ца­рях и просуществовали почти до конца его истории. Независимо

от своих прямых функций коллегии привлекали людей царившей в них атмосферой неофициальной солидарности и приязни. Рас- сказывая о собраниях коллегий, учрежденных в Риме в конце III в. до н. э. Для почитания Великой Матери, Старший Катон даже не упоминает о культовом их назначении и говорит, что «очарование этих трапез состояло для меня не столько в еде п питье, сколько в общении с друзьями и беседе с ними». Сохра­нив некоторые свои древние черты и утратив другие, пережив сложные перипетии отношений с властью, такие коллегии широ­ко распространились в период ранней империи, и к концу его их деятельность была регламентирована рядом законов.

Чем же стали древние коллегии к этому времени, т. е. к кон­цу II — началу III в.? Они были разнообразны по числу чле­нов — от 3 до 2000 человек — и особенно по мотивам, сведшим их воедино. В число коллегий входили я профессиональные объ­единения ремесленпиков — портных, лодочников, зеленщиков, шерстобитов, погонщиков мулов и др.; и землячества, охваты­вавшие как просто соседей (известно, например, общество жи­телей римского района Велабра), так и люден, проживающих в данном городе, но происходящих из другой части империи — в Путеолах имелась коллегия выходцев из финикийского города Берита, в Малаге — две коллегии азиатских торговцев и т. д.; почитатели различных божеств п особенно союзы лиц, вскладчи- пу обеспечивавших себе место на кладбище или в колумбарии. Они обычно располагали своим помещением для собраний, хра­миком при нем, кое-каким другим имуществом, приобретавшим­ся па язиосы членов, а чаще на пожертвования какого-нибудь видного лица, который считался патроном коллегии и получал от пес знаки внимания и почета. Такие коллегии объединяли в эту эпоху действительно «простых людей»— известны, например, со­юзы, состоявшие только из отпущенников и рабов. Дела, кото­рыми опи занимались совместно,— выборы руководителей, сбор денег, религиозные церемонии, обсуждение расходов, совместные трапезы — были связаны с чисто местными вопросами. Выбира­ли «старшину трапезы», который обязан был обеспечить, как говорится в сохранившемся уставе одной иа коллегий, чтобы пе­ред каждым сотрапезником стояла бутылка «доброго вина», хле­ба на 2 асса и 4 сардинки, а если кто будет с ним непочтителен,

то заплатит штраф в 12 сестерциев.

Чтобы попять исторический смысл этих коллегий, надо пред­ставить себе пережитую ими эволюцию. При республике они су­ществовали 600 лет, в течение которых никто их не закрывал, и тем пе менее распространены они были мало. В первые полто­ра века принципата с ними боролись ожесточенно и непрерыв­но — запрещение при Юлии Цезаре, запрещение при Августе, запрещение при Клавдии; Нерон объявил себя патроном всех коллегий, рассчитывая, что такой контроль будет эффективнее любых запрещений; Траян давал разрешения на создание колле­гий необычайно скупо и всячески старался их ограничить. И тем пе менее к середине II в. подобных объединений насчи­тывалось мпожестно даже в пределах одного провинциального города. Лишь п этих условиях Антонины и Северы отказываются от борьбы с коллегиями и оформляют их существование упоми­навшимися выше законами. Движущие силы этой эволюции очевидны. Пока уклад древнего Рима сохранял прямые связи с гражданской общиной, хозяйственная и частная жизнь челове­ка была переплетена с его политическим и тем самым общест­венным, государственным существованием. Потребность в соли­дарности с себе подобными он, естественно, реализовал в рамках гражданской общины, в повседневном обсуждении се дел, в на­родном собрании, па форуме и сходках. Частные объединения граждан в этих условиях либо растворялись в государстве (как произошло с древними жреческими коллегиями или с ремеслен­ными цептуриямп), либо погружались в борьбу с ним (напри­мер, и рамках движения Клодия в 50-х годах I в. до н. э.), либо, наконец, па их долю оставались дела, периферийные для такого строя жизни,— вопросы профессиональной конъюнктуры и ре­месленного опыта, а то и просто приятельское общение. Стреми­тельный рост коллегий в первые два века империи при одновре­менном сосредоточении деятельности МНОГИХ из них на внеполи- тическпх полубытовых вопросах выражал забвение традиций гражданской общины и распад, если можно так выразиться, са­мой полисной структуры сознания. Государственная общность стала настолько абстрактной и искусственной, что потребность античного человека в местной конкретности существования, в по­вседневной солидарности с тесным кругом других людей должна была реализоваться вне имперских институтов. Правительство, продолжавшее в политике и пропаганде отстаивать культ рим­ской государственности, всячески укреплять и развивать ее, тре­бовать от подданных империи постоянной готовности служить и .чтить, постаралось покончить с этим опасным для пего партику-

лиризмом. Там, где труд объединенных в коллегии ремесленни­ков имел значение для обороны и строительства, их закрепили за городами, а сами коллегии сделали полувоенными формирова­ниями; там, где заложенный в них партикуляризм прямо обра­щался против государства, он был объявлен тягчайшим преступ­лением; там, где он безобидно и послушно сосуществовал с ним, его законодательно замкнули в сферу внеполитической повсе­дневности и разрешили как ни для кого не опасный. Но, как стало постепенно выясняться, главная опасность крылась имен­но здесь, в этих невинных и послушных группках обывателей.

Положение коллегий в конце II — начале III в. показывало, что развитие шло в сторону, противоположную запланированной: реального человеческого, а потому и общественного смысла по­степенно лишалась не повседневность, а официальная государст­венность. Именно она оказывалась все менее адекватной потреб­ностям и чаяниям масс, и, напротив, находившее себе выражение в коллегиях неприметное бытие неприметных людей на глазах становилось той сферой, в которой все реальнее и полнее сосре­доточивалась жизнь парода, лишенная более глубоких и ярких форм выражения. Это проявлялось прежде всего в бурном рас­пространении коллегии вширь и количественном их росте. За ис­ключением, пожалуй, Африки, пет пн одной области римского мира, где их существование не было бы засвидетельствовано многочисленными надписями. Уже в переписке Плиния с Трая­ном о них идет речь как о важной и привычной составной части имперской действительности, опасной именно своей распростра­ненностью. «Они наполняли Рим,— пишет про середину II в. один старый их исследователь,— прокрадывались в самые ма­ленькие городки, проникали в лагеря, откуда их более всего ста­рались изгнать, и покрывали собой богатейшие провинции». Сек­рет и причины их роста состояли в том, что в этом в общем еще античном мире они единственные удовлетворяли потребность в человеческой солидарности — еще на античный лад. Официаль­ные формы общественного самовыражения становились настоль­ко парадными и пустыми, что обрести и выразить себя в них никто пе мог, а расходы на участие в них росли и утрачивали смысл. С середины II в. массовыми становятся случаи отказа от почетных выборных должностей в городах. Закон, направленный на борьбу с этим явлением, характеризует его достаточно ярко: «Те, кто хотят обмануть совет города и, чтобы избавиться от от­правления выборных должностей... перешли в число колонов в имениях, дабы подлежать меньшим тяготам, не достигают этим освобождения».—«Дигесты», 50, 4, 4, 2 (Ульпиап). В отличие от римского государства полнокровное, насыщенное бытие которого отодвигалось все дальше в прошлое, социальная и духовная сре­да, заполнявшая коллегии простых людей, жила непосредствен­ной сегодняшней жизнью, достаточно напряженной, несмотря па всю свою скудость. Здесь цвел культ дружбы и взаимной выруч­ки «маленьких людей», о котором мы бегло упоминали выше,

Здесь складывались новые религиозные представления, далекие от традиций греко-римской мифологии. Множество коллегий ис- новедовало культ Геракла, Приапа, особенно Сильвана—богов, воплощавших в их единстве животворную силу природы и опло­дотворяющий эту природу человеческий труд. Из подобного от­ношения к природе развилось особое направление изобразитель­ного искусства, охватывающее период с середины I до начала III в. Ярче всего оно представлено провинциальными мозаиками, где красота людей, цветущая сила растений и хищная энергия животных сливаются в единую картину природной жизненной мощи, свободной и в то же время дружественной человеку. Само техническое несовершенство этого искусства подчас лишь усили­вает впечатление его простоты и искренности.

Полнее всего, однако, органическая связь этих сообществ с движением жизни и истерии выражалась в том, что элементы античного строя здесь не только сохранялись, но и подвергались внутреннему изменению. Возникнув из чисто античного, полис­ного, припципа локальной конкретно-человеческой общпости, коллегии в то же время Строили солидарность Своих членов па упразднении основных, конститутивных, противоположностей по­лисной жизпп: граждане — неграждане, свободные — несвобод­ные, свои — чужие. Поэтому в них яснее, чем ВО многих других областях, выявлялось внутреннее омертвение исходного зерна античного мира, прообраза всех его частных структур — граж­данской общины, а вместе с пей и основной оппозиции всей ра­зобранной в этой лекции исторической эпохи — империи и полиса.