§ 2. Обезземеление римского и италийского крестьянства и появление люмпенпролетариата («городского плебса»).

Появление и быстрое распространение крупных земельных хозяйств предпри­нимательского типа самым разрушительным образом отразилось на положении мелких землевладельцев, основной исконной массы италийского населения.

И Аппиан и Плутарх в одинаковых выражениях изображают этот процесс. «Заняв большую часть общественной земли, богачи стали присоединять к своим владениям соседние участки бедных,

¹ К. Маркс, Капитал, т. I, 1949, стр. 203, прим. 17.

частью скупая их за деньги, частью отнимая силой», — пишет Ап­пиан (I, 7). «Богачи при посредстве подставных лиц стали арендо­вать наделы бедняков, а в конце концов уже открыто заняли боль­шую часть наделов, и бедняки были выгнаны с своей земли» (П л у- т а р х, Тиберий Гракх, 3). Характерно, что оба автора подчер­кивают прямое внеэкономическое насилие богатых и власть иму­щих людей. Крестьянские хозяйства имели ведь еще совершенно потребительский натуральный характер, потому конкуренции, во­обще особенно острого конфликта экономического характера с то­варным хозяйством крупных имений у них не могло быть.

Обезземеление крестьянства, однако, происходило неравномерно в различных частях Италии и во всяком случае еще не было полным.

Все же количество крестьянских хозяйств во II в. неуклонно уменьша­лось, о чем свидетельствуют систематически убывающие цифры римских цен­зов, приводимые Ливием (в обзорах последних книг 5-й декады): в 169 г. рим­ских граждан призывного возраста, имевших земельную собственность, насчитывалось 337 тыс. человек, в 135 г. — только 317 тыс. человек. И это несмотря на то, что за это время все же выведено было несколько новых коло­ний и, следовательно, роздано некоторое количество новых наделов.

Обезземеленные люди отчасти продолжали оставаться на ме­стах, превращаясь, однако, из собственников в арендаторов-коло­нов. Другие становились батраками и наемными сельскохозяй­ственными рабочими (operarii), работавшими за деньги (merce- narii) или из части урожая (partiarii, politores). Но заработки та­ких сельских рабочих были непостоянными — только в страдные поры покоса, жатвы, сбора оливок и винограда, так как вся теку­щая работа в имениях выполнялась рабами.

Но основная масса разоренных и экспроприированных сельских жителей хлынула в поисках заработка и средств к существованию в города, которые с конца III в. стали переполняться этим при­шлым элементом. Однако только части его удавалось найти в городах занятия и работу ввиду недостаточного развития италийской про­мышленности, обильного привоза иноземных товаров и конкурен­

ции рабского труда. Наиболее удачливые из новых пришельцев пустились в разные мелкие промыслы, обычно имевшие связь с их прежними деревенскими занятиями. В III в. в Риме открылось много хлебопекарен, сукновален, красилен и сапожных заведе­ний. Другие занялись мелкой торговлей. Особенно много появи­лось разных харчевен («таверн»), постоялых дворов и трактиров; перекрестки улиц и заставы переполнились разносчиками, прода­вавшими дешевое вино кружками прохожим и всякому мелкому люду. Многие стали строительными рабочими — каменщиками, плотниками, малярами, а также лодочниками, перевозчиками, грузчиками, матросами на кораблях.

Но большинство, не находя себе постоянных и определенных занятий, вело жизнь бродяг, нищих и попрошаек («параситов»). Целыми днями эти голодные люди толпились на форуме и рыночных площадях в поисках какого-либо случайного заработка, который дал бы им пару ассов на скудное пропитание. Из них можно было всегда навербовать любое число лжесвидетелей, фальшивых донос­чиков, людей, готовых произвести кулачную, а по желанию и но­жевую расправу с врагами каждого, согласного им за то заплатить. Неудачные актеры нанимали среди них целые шайки «клакеров», кандидаты на выборные должности могли купить здесь нужное им число голосов, богатые люди набирали из них громадные свиты клиентов.

Так в Риме и других больших городах Италии возник густой слой «босяцкого пролетариата» (люмпенпролетариата), который современники презрительно называли городским плебсом (plebs urbana).

К. Маркс весьма выразительно обрисовал в кратких, но метких словах весь процесс экспроприации трудящихся в древнем Риме, его сходство с аналогичными явлениями в новой Европе и в то же время — разницу общих результатов благодаря различию основ­ных исторических условий и производственных форм:

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения, т. I, стр. 209-210.

«В различных местах «Капитала» я упоминал о судьбе, по­стигшей плебеев древнего Рима. Первоначально это были сво­бодные крестьяне, обрабатывавшие, каждый сам по себе, свои собственные мелкие участки. В ходе римской истории они были экспроприированы. То самое движение, которое отделило их от их средств производства и существования, влекло за собой не только образование крупной земельной собственности, но также образование крупных денежных капиталов. Таким образом, в одно прекрасное утро налицо оказались, с одной стороны, сво­бодные люди, лишенные всего, кроме их рабочей силы, а с дру­гой стороны — для эксплуатации их труда — владельцы всех приобретенных богатств. Что же произошло? Римские пролетарии стали не наемными рабочими, а праздной чернью; более през­ренной, чем недавние «poor whites» [«белые бедняки»] южной части Соединенных Штатов, а вместе с тем развился не капи­талистический, а рабовладельческий способ производства.

ГЛАВА LII

КУЛЬТУРНЫЙ ПЕРЕВОРОТ В РИМЕ В КОНЦЕ III И НАЧАЛЕ II в.

Глубокие социально-экономические перемены, связанные с пре­вращением Рима в великую средиземноморскую рабовладельче­скую державу, сопровождались также, совершенно естественно, и не менее решительной перестройкой всего быта римского общества, настоящим переворотом в области его материальной и духовной культуры.

Прежде всего, сам Рим стал громадным и по территории и по числу населения городом (полагают, что во II в. в нем было около 500 тыс. жителей, а в I в. уже до 1 млн.). Население Италии сте­калось в него столь неудержимо, что, по словам Ливия, союзники- италики в 180—170-х годах «надоедали консулам и цензорам» жалобами, что их граждане массами переселяются в Рим: «Если позволить это, то через несколько пятилетий их покинутые города и опустевшие поля не будут в состоянии выставить ни одного воина» (ХЫ, 8, см. также XXXIX, 3). В значительных количествах стали проживать в Риме и иноземцы, в особенности греки, сирийцы, евреи. Рим становился мировым центром с многоплеменным и раз­ноязычным населением, столицей (urbs) всего Средиземноморья. Строилось множество новых общественных зданий и частных до­мов. Улицы замащивались булыжниками, а рынки и площади —

каменными плитами, дороги за городом убивались крупным пес­ком, возводились новые мосты (Ливий, XL, 51, XLI, 27).

Но вместе с тем Рим даже своей внешностью стал наглядно сви­детельствовать о тех глубочайших противоречиях и антагонизмах, которые лежали в самой основе созданной им великой державы. Именно в это время в нем возник ряд нищенских кварталов, насе­ленных пришлыми безработными пролетариями (один из них, Су- бурра, находился в самом центре города). Рядом с лачугами лов­кие предприниматели стали строить большие многоэтажные доход­ные дома дешевых квартир, так называемые «острова» (insulae), так как они занимали иногда все пространства между двумя ули­цами, а сторонами своими выходили на два соединявшие эти улицы переулка.

Как показывают остатки их, открытые и в самом Риме и в Остии, они имели иногда по 4—5 этажей, не считая подвальных. Строились они обычно с соблюдением самой жесткой экономии в материале, из кирпича-сырца с деревянными прокладками, почему иногда рассыпались, а еще чаще горели, создавая страшные очаги огня; во время знаменитого пожара в Риме в 64 г. н. э., по свидетельству Тацита, из 14 кварталов Рима полностью выгорело девять. Этажи, соединявшиеся узкими мрачными лестницами, разделялись на крошечные комнаты, лишенные всяких удобств, набитые семьями бедноты, которая теснилась даже в мансардах, «под чере­пицами, вместе с голубями». Все нечистоты из этих многолюдных жилищ выбрасывались на дворы и улицы, являвшиеся потому зловонными рассад­никами всяких «моров» — эпидемий.

Рядом же с этими мрачными трущобами, на холмах Палатине, Квиринале, Целии и др. возникали фешенебельные кварталы особ­няков новых богачей.

Эти «палаты» строились по эллинистическому образцу «домов с перисти­лями»: прежний скромный сад за таблинумом окружался изящной колонна­дой и становился центром целого комплекса искусно оформленных и удобных покоев, с ванными комнатами и прочими удобствами, как дома Пансы или Фавна в Помпеях. Полы были мозаичные из кубических кусочков мрамора, положенных на цементную подстилку, изысканно украшенные цветными бордюрами. Стены облицованы дорогим цветным мрамором или декоратив­ной росписью, его воспроизводившей (так называемый «первый стиль»). В постройках предпочитали перенасыщенный украшениями коринфский стиль, усложняя его введением элементов стилей ионийского и дорического («стиль композит»), вводя к тому же еще всякий цветной камень, позолоту, слоновую кость и пр. В таком же вызывающем стиле строились и подгород­ные дачи римской аристократии в прославленных своей красотой местностях (в Тибуре, Тускулуме и др.), а также в модных приморских курортах по берегу Неаполитанского залива — в Вайях, Геркулануме и Помпеях.

Погоне за роскошью и увлечению всякими чувственными на­слаждениями среди римской знати особенно способствовали войны с Сирией и другими азиатскими эллинистическими государствами. «Азиатские войны, — пишет Ливий (XXXIX, 6), — принесли в Рим начало чужеземной роскоши. Они первые привезли в город [Рим] диваны с бронзовыми ножками, дорогие ковры, занавесы и прочие ткани. Тогда появились на пиршествах певицы, играющие

36 История древнего мира

561

на цитре и арфе, появились и другие развлечения для забавы пи­рующих. И самые пиршества стали устраиваться с большею тща­тельностью и с большими расходами; тогда повар, считавшийся в прежнее время последним рабом по стоимости и по значению, приобрел высокую цену, и то, что прежде было делом прислуги, стало искусством». Притом, за отсутствием утонченности, прису­щей восточной эллинистической аристократии, в Риме эти быто­вые новшества повели за собой среди его правящей знати безудерж­ный разгул самых примитивных животных инстинктов.

Беспрерывные пиры превратились в дикое обжорство, на которое не жалели никаких расходов. Полибий сообщает, что за одну амфору азовской маринованной рыбы из Пантикапея платили по триста драхм, т. е. стоимость небольшого жилого дома. Пьянство достигло таких размеров, что даже к ис­полнению своих обязанностей магистраты являлись в нетрезвом состоянии. В 181 г. закон Орхия пытался (но тщетно) бороться с такими позорными явле­ниями. В 186 г. весь Рим был потрясен делом о раскрытых массовых оргиях, в которых под предлогом «вакханалий», т. е. празднеств в честь Диониса- Вакха, принимали участие множество представителей римской золотой моло­дежи и женщины лучших семей — матроны (Ливий, XXXIX, 8—18). Тогда же началось увлечение непристойными и кровавыми зрелищами — представлениями мимов, травлей зверей, гладиаторскими играми. Последние рано были занесены из Этрурии, но до III в. допускались лишь на похоронах как пережиток человеческих жертвоприношений. С 264 г. они становятся обычным публичным зрелищем. С начала II в. эпидемия мод стала свиреп­ствовать в римском высшем обществе: появились платья из дорогих материй, пестрые зонтики и веера из павлиньих перьев, фантастические прически дам.

Но вместе с чужеземными пороками стали распространяться и начатки высших достижений других культур, и в особенности гре­ческой. Вторжение эллинизма шло с нарастающей силой со времени войны с Пирром и подчинения Римом «Великой Греции». Уже с начала III в. до н. э. в высших кругах Рима стали усердно изучать греческий язык; грек-учитель сделался непременным членом че­ляди богатого римского дома, бродячие труппы греческих актеров стали ставить первые представления на греческом языке. «Поло­ненная Греция полонила своего дикого покорителя и искусствами заворожила мужицкий Лациум» (Гораций). Под глубоким влиянием неодолимого увлечения эллинизмом стала складываться и новая собственно римская культура конца III и первой половины II в. до н. э.

Так, раб-учитель греческого происхождения Ливий Ан­дроник (из Тарента) сделался родоначальником римской худо­жественной литературы; он перевел на латинский язык тяжелым «сатурнийским» размером древних римских песен гомеровскую Одиссею (около 240 г.), и книга эта стала первым литературным пособием в римской школе, так как до того времени детей учили читать по спискам законов Двенадцати таблиц. Андроник много потрудился и над дальнейшим ознакомлением римлян с греческой литературой: составлял по греческим образцам первые римские трагедии и комедии и сам выступал их исполнителем с таким азар­том, что даже потерял голос.

Из сильно пропитанной греческой культурой Кампании при­шел в Рим и второй римский поэт Гней Невий — автор пер­вой римской эпической поэмы «Пуническая война» (в 7 книгах). Кроме того, он перевел много греческих трагедий и комедий и даже делал попытки составлять собственные, латинские, в которых действовали лица из римской действительности и одетые уже в рим­ские костюмы (тоги-претексты, откуда и произведения такого жанра носили название «претексты»). В них явный отзвук его де­мократических убеждений: «Всегда я ценил свободу, — писал он, — и ставил ее много выше денег». Стремясь стать «римским Аристофаном», Невий подвергал осмеянию пороки могуществен­ных людей — Метеллов и др. За это он был посажен в тюрьму, а затем выслан из Рима и умер в изгнании (около 200 г.).

Та же демократическая ориентация проникает в литературное творчество его современника, величайшего римского комического поэта Тита Макция Плавта (250—184 гг.). Плавт — бедняк, пришелец из Умбрии, в поисках средств к существованию испытал в Риме всякие профессии, пока не попал служителем в театр и, увлекшись театральным искусством, стал сам автором популярнейших комедий. Свои сюжеты он брал из так называемой «новоаттической бытовой комедии»: действия у него происходят в Греции и актеры одеты в греческие костюмы («паллии»). Плавт, страшась участи Невия, смеется как бы над чужими «греческими нравами», украдкой давая, однако, понять, что они далеко не чужды и Риму. Вместе с тем его персонажи стилизованы под типы дей­ствующих лиц старинного римского народного балагана(«ателлан»), недаром и сам Плавт получил прозвище «Макций», т. е. сын Макка (один из излюбленных героев ателлан). Оттуда же идет и его чисто народный язык с острыми и часто неприличными шутками.

В своих комедиях (их дошло до нас всего 21), которые за отсутствием постоянного театра давались еще на примитивных деревянных подмостках, к великому удовольствию своих простых зрителей, Плавт издевается преиму­щественно над такими явлениями нового римского быта, которые тяжелее всего отзывались на жизни простого народа и были ему глубоко ненавистны. В комедии «Хвастливый воин» (поставлена около 200 г.) Плавт высмеивает торжествующую военщину, в комедии «Кубышка» — страсть к накопитель­ству; в комедии «Амфитрион» изображается сам Юпитер, совращающий с по­мощью другого бога, ловкого Меркурия, любящую своего мужа и верную ему Алкмену. С другой стороны, с глубокой и теплой симпатией относится Плавт к простым бедным людям и даже рабам (комедия «Стикс»).

Политическая реакция, наступившая в Риме в первой половине II в., немедленно отозвалась и на направлении молодой римской литературы. Поэт Энний, уроженец эллинизированной Кала­брии, прибывший в Рим в 204 г. в свите Катона, стал певцом рим­ской аристократии и открыто издевался над «мужиковатым Не- вием».

В противоположность последнему он превозносит Сципиона, «чьим делам ни один из своих, пи чужие должпую почесть воздать в меру заслуг не могли». В написанной им обширной исторической поэме «Анналы» (18 книг,

около 30 тыс. стихов), подражая Гомеру даже в размерах стиха (гексаметра), он воспевал славу римских героев, начиная с троянца Энея и кончая нена­вистным народу «копуном» — Фабием Максимом. В угоду своим богатым пат­ронам он даже перевел с греческого в стихах целую гастрономическую поэму («Гедуфагетика»). Но он также первый стал знакомить Рим с произведениями греческой материалистической и рационалистической философии, излагая в стихотворной форме учения Эпихарма и Эвгемера. Умер Энний в 169 г., получив римское гражданство и оплакиваемый римской аристократией. Сципионы поставили ему даже памятник на своем родовом кладбище.

Племянник Энния, поэт и живописец П а к у в и й (220—130 г.), прославился своими трагедиями, в которых он подражал знамени­тым греческим трагикам Эсхилу, Софоклу и Еврипиду. Его про­изведениями восхищался сто лет спустя Цицерон, но народная масса оставалась к ним равнодушной и скучала на их представле­ниях. Точно так же относилась она и к произведениям третьего большого поэта аристократического направления — комического писателя Публия Теренция Афра (190—159 гг.). Автор сам жалуется, что после первого же акта его комедии «Свекровь» зрители из народа уходили из театра и шли смотреть на выступле­ния гладиаторов, плясунов и акробатов.

Теренций Афр (т. е. «африканец») был рабом-питомцем римского сенатора Теренция Лукана: хозяин дал своему молодому любимцу хорошее образование, отпустил на волю и даже ввел в среду знатной римской моло­дежи; среди друзей Теренция упоминается и Сципион Младший Эмилиан. Комедии Теренция («Наказывающий сам себя», «Свекровь» и др.; он написал их всего 6, так как рано умер) отражают вкусы и настроения римского про­свещенного высшего общества с его великосветской вежливостью и деланной внешней благожелательностью. Эту аристократическую снисходительность к себе и другим Теренций сумел выразить в ставшем крылатым выражении: «Я сам человек, и ничто человеческое не считаю для себя чуждым» (homo sum, humani nihil a me alienum puto).

Изобразительное искусство тоже стало разви­ваться в Риме благодаря громадному количеству художественных произведений, награбленных римлянами в греческих городах Южной Италии и Сицилии, в Карфагене, в Греции и Малой Азии. Во время триумфа Эмилия Павла (168 г.), по словам Плутарха, «первого дня едва хватило, чтобы на 250 колесницах провести перед народом захваченные на войне статуи, картины и колоссаль­ные изваяния, которые представляли поразительное зрелище» (Плутарх, Э. Павел, 32).

Еще больше привез в Рим первоклассных произведений греческого искусства консул Л. Муммий после разгрома восстания в Греции в 146 г. и разрушения Коринфа, — храмы, площади, частные дома Рима были, по сви­детельству современников, наводнены ими. С этого времени коллекциониро­вание предметов искусства вошло в моду в Риме, и, так как подлинников не- хватало ввиду большого спроса, началось массовое копирование знаменитых образцов (к такого рода копиям II в. принадлежит и знаменитая Венера Милос­ская). Большие заказы получали также художники-греки на выполнение различных батальных картин, которые десятками несли солдаты победителей во время их триумфов и которые потом выставлялись напоказ народу в раз­личных общественных местах.

Появились и собственные римские художники. Еще в 304 г. один из Фабиев собственноручно расписал храм Благоденствия, 8а что и получил прозвище Живописец (Pictor), сохранившееся ва его семьей. Поэт Пакувий прославился своей картиной в храме Геркулеса на Бычьем рынке. К сожалению, от этих произведений римской живописи III—II вв. дошел до нас лишь небольшой фраг­мент из одной гробницы III в. на Эсквилине, изображающий встречу двух римских полководцев.

Больше осведомлены мы относительно римской скульптуры этого времени. Древний обычай изготовлять с покойников воско­вые маски повел теперь к заказу их скульптурных портретов из местного камня или мрамора, причем от исполнителя требовалась точнейшая передача лиц, со всеми их особенностями и даже дефек­тами. Так появился замечательный по своему реализму римский портрет, ранними образцами которого являются надгробные рельефы II в. и статуя Авла Метелла в позе оратора. Из архитек­турных сооружений этого времени не сохранилось ничего за исклю­чением небольших остатков базилики Эмилия 179 г.

Известно лишь, что этот тип общественных построек, занесенный с элли­нистического Востока (базилика представляла собой соединение обществен­ного дома с крытым рынком), получил сильное распространение в Риме (ба­зилика Порция, базилика Семпрония, базилика Опимия). Появились также ванесенные из Греции портики, а в конце II в. воздвигнута была и первая мемориальная арка — арка Фабиев на Священной дороге. Эти постройки уже делались не из кирпича-сырца, как прежде, но из крепкого местного камня — травертина. Как облицовочный материал все более и более начинал применяться мрамор.

Под влиянием греков изменялось прежнее наивное миро со- верцание, по крайней мере, в высших слоях римского общества. Философы-греки в большом количестве появлялись в Риме. Тщетны были неоднократные приказы сената об их высылке. Фи­лософ Панетий был даже другом Сципиона Эмилиана и вместе с Полибием сопровождал его в походах. Сопротивление староверов, возглавляемых Катоном, было неспособно сдержать этот поток, да и сами они не очень твердо отстаивали свои позиции. С конца III в., следуя греческим образцам, свои первые шаги стала делать рим­ская историография.

Сенатор Фабий Пиктор около 200 г., используя римские официальные хроники, семейные предания, рассказы участников первой Пунической войны и свои собственные наблюдения, написал первую римскую историю от осно­вания Рима до своего времени. Однако этот весьма серьезный труд (им поль­зовался и Полибий, хотя не всегда с ним соглашался) не только был написан на греческом языке, но и предназначался преимущественно для греков: он имел своей целью показать им силу и могущество Римского государства. На греческом языке писали свои исторические труды и преемники Фабия — Л. Цинций Алимент (участник второй Пунической войны) и Постумий Альбин (около 150 г.), причем эти старшие анналисты пользовались уже заимствован­ным от греков прагматическим методом. В противовес им Катон ставит своей задачей создать настоящую римскую историю для римского народа. В своем историческом труде «Начала» (Origines), дошедшем до нас только в отрывках,

он протестует против чрезмерного внимания, которое историки отводят «вели­ким людям»: «Не консул Павел победил Персея, а римский народ», — пишет он. Излагая историю второй Пунической войны, он нигде даже не упоминал ни Ганнибала, ни П. Корнелия Сципиона. Зато в первых двух книгах он под­робно рассказывал о происхождении и старине не только Рима, но и многих других италийских городов, старательно собирая их хроники, надписи и другие древние памятники. Книги 3-я—7-я, составляющие историю близкого к жизни автора времени, написаны были почти как мемуары. Катон считал знание прошлого полезным делом для всякого и в особенности для юношества, почему для своего малолетнего сына составил даже краткий очерк истории родной страны и сам переписал его крупными буквами. И все же этот суровый защитник старинных нравов и глава римской консервативной партии принуж­ден был постоянно пользоваться греческими авторами, а к концу своей жизни и полностью признать достоинства греческой культуры.

Видимо в это же время первые успехи начали делать в Риме естественные и математические науки. Об этом можно судить уже по тому, что в начале III в. статуя Пифагора была поставлена на римском форуме и его учению, совершенно напрасно приписы­валось даже влияние на царя Нуму Помпилия.

К сожалению, до нас не дошло ни одного имени тогдашнего римского математика, физика или механика, но Ливий (XXXVII, 5—9) сообщает, что накануне сражения при Пидне (21 июня 168 г.) произошло лунное затмение, которое в римских войсках не произвело обычного смятения, так как заранее было предсказано одним из римских офицеров, Г. Сульпицием Галлом, тогда как македоняне восприняли это явление как знамение, предвещающее гибель царя Персея (ср. Полибий, XXIX, 16). Несомненно, что для возведения обширных сооружений вроде базилик, акведуков и дорожных мостов, для постройки мощных кораблей-пентер, военных машин и осадных приспособлений римские инженеры (praefecti fabrum) должны были уже обладать значительными сведениями по математике, механике, баллистике, теории сопротивления материалов и пр.

Глубокий переворот в связи со всем этим произошел и в области р имской р е лигии. Уже относительно рано, в VI—Увв.дон. э., по мере все большего распространения земледельческого хозяй­ства, примитивный анимизм стал кристаллизоваться в религию земледельческих богов. Среди бесчисленных духов, наполнявших жизнь древнего римлянина, преобладающее значение получили могущественные силы природы, связанные с крестьянским трудом: они стали для римлян «отечественными богами».

Таковы Вевактор и Репаратор — боги пахоты, Инситор — бог сева, Оккатор — бог бороньбы, Мессор и Мессия — бог и богиня жатвы, Конвек­тор — бог своза снопов, Прозерпина — богиня прорастания посевов, Волю­тина — колосования, Флора — цветения, Матура — созревания и пр. К ним еще можно прибавить Бубону — покровительницу быков, Эпону —бо­гиню лошадей, Меллонию — пчелиную, Помону — богиню яблонь и яблок. Всю толпу этих мужицких богов-патронов возглавляла троица богов «вели­чайших и лучших», носивших особенно почетное наименование «отцов»: Юпитера — бога неба, грозы и дождя, а затем и вина, Марса — бога весны, сельских работ и в то же время войны (так как войны начинались обычно с наступлением весеннего времени) и Квирина, функции которого точно не­известны. К ним присоединялось и несколько божеств второго ранга — Янус, Веста, Опс. В честь их шумно справлялись древнейшие празднества, напри­мер, «Виналии», — праздник виноделия, также «Теллурии» — в честь земли- кормилицы и «Консуалии» — в честь бога урожая Конса.

Культ этих «отечественных богов» относился к ведению старин­нейшей римской жреческой коллегии понтификов. Характерной особенностью этого первого общего римского культа была его глу­бокая рассудочность, прозаичность и откровенное господство ути­литарного принципа. Молящийся стремился установить с соответ­ствующим богом обязательную для обеих сторон договорную связь (religio): даю тебе, но с тем, чтобы и ты мне дал (do, ut des). Пред­полагалось, что если при совершении религиозного акта будут в точности соблюдены все положенные формальности и все пол­ностью оговорено, то налицо полная гарантия, что и божество бу­дет принуждено выполнить свои обязательства. Эта формально­обрядовая сущность древнего римского культа должна была осо­бенно успокоительно действовать на привыкшего к сутяжничеству мелкого земледельца-собственника, каким, по преимуществу, и являлся римлянин этой ранней поры.

Но уже в эпоху этрусского господства, когда в Риме началось развитие ремесла и торговли, а также установилось более тесное общение с соседними частями Италии, в римский религиозный обиход стали все более проникать чужеземные «новые боги». Из Этрурии занесены были культы богинь Юноны и Минервы, они даже, вытеснив древнюю троицу сельских божеств (Юпитер—Марс— Квирин), обратились вместе с Юпитером в «троицу Капитолий­скую», в официальные верховные божества города Рима. Из городов Лациума (Тибура, Тускула, Пренесте, Ланувия и Ариции), стоявших под сильнейшим этрусско-греческим культур­ным воздействием, уже около 500 г. стали проникать в Рим также культы Геркулеса, Кастора-Поллукса и Дианы (Артемиды). В связи с постоянными закупками недостающего в Риме хлеба в Кампании, а затем в Сицилии, в Рим занесен был культ Деметры п ее спутников Диониса и Коры, получивших от старинных похо­жих римских божеств имена Цереры, Либера и Либеры. Храм их на Авентине, ставший цитаделью плебейства, построен был в 496 г. в греческом стиле, и служение велось «по греческому обряду» греческими жрицами.

Вместе с культом Аполлона занесены в Рим, повидимому из Кум, гадаль­ные «Сивиллины книги». Их выдавали за собрание предсказаний знаменитых греческих пророчиц Сивилл. Вопрошение их производилось при особо зло­вещих предзнаменованиях, каждый раз по специальному постановлению сената, особой коллегией их хранителей.

В результате к середине II в. в римской религии старое и новое переплеталось в самой причудливой форме. Верхи общества либо стали безразличны к религии, либо не скрывали своего скептиче­ского к ней отношения. «Что существуют боги, — говорит поэт Энний в своей подражающей Еврипиду трагедии Теламон, — это я всегда утверждал и буду утверждать. Но я не думаю, чтобы эти боги занимались делами людей, потому что если бы они это делали, то добрым они воздавали бы добром, а дурным — злом; этого же на самом деле нет». Многие видные государственные деятели во

время выполнения своих служебных обязанностей публично изде­вались над ауспициями, как П. Клавдий Пульхр, Г. Фламиний, М.Клавдий Марцелл. Среди народа же как в Риме, так и в Италии стали распространяться различные греческие секты (орфиков, по­клонников Диониса, и др.), организованные в тайные общества по типу греческих тиазов. Тем самым, подобно плебеям V в. с их соб­ственным культом Цереры, народные низы и в III—II вв. посте­пенно эмансипировались из-под влияния долго державшей их в ду­ховном подчинении государственной религии.

Правда, сторонникам старины удавалось периодически орга­низовывать жестокие репрессии против таких идеологических сдвигов, например, процесс о вакханалиях 186 г., когда постра­дало около 7 тыс. человек. Но никакими полицейскими мерами уже нельзя было справиться с вышедшими из подчинения римской го­сударственной религии народными массами. Римское олигархи­ческое государство уже утратило ту духовную узду, которая со­ставляла одно из орудий его господства над низовыми слоями свободного населения.