Лекция 11 ДРЕВНЯЯ ЯПОНИЯ

Изучая древнюю Японию, ученые сталкиваются с большой трудностью — отсутствием достоверном хронологии. Историче­ское время отсчитывается от середины VI в. п. э., а период с 300 г.

Современные исследователи предполагают несколько этни­ческих миграций на японский архипелаг в доисторические вре­мена. Однако носители древнейшего японского языка — «люди ямато», или по-китайски вожэнъ (в японском произношении вад- зпн),—описаны в китайских хрониках как племя или племенной союз, однородный по этническому составу. Места его обитания (юго-западный остров Кюсю) назывались «страна Ямато» (в ки­тайских хрониках «страна Во», яп. «страна Йа»); затем это на­именование распространилось на весь япопский архипелаг. На японских островах существовали и другие племена: эбису, ил^ эмису, в древних хрониках — эдао (впоследствии стали называть­ся айну). Они, очевидно, составляли наиболее раннее население

всех японских островов, а также Сахалина и Курилов. Антропо­логический облик их своеобразен: это черноволосые, с густым вторичным и третичным волосяным покровом, коренастые люди, отчасти напоминающие аборигенов Австралии, но значительно более светлокожие; родственные связи айнского языка не уста­новлены.

Кроме ямато и айну (эмису) в источниках упоминаются и другие племена: кумасо (позже — хаято), предположительно ма- лайско-полинеэийского происхождения, а также идзумо и так­сон— возможно, тунгусо-маньчжурского происхождения. Даты их появления на островах неясны.

Японский народ является прямым потомком и преемником племен и пародов, населявших японский архипелаг, однако его язык восходит к языку людей ямато. Генезис японского языка — предмет многолетних научных дискуссий. По-видимому, он от­даленно родствен тунгусо-маш.чжуреним языкам Сибири. Есть предположение, что предки носителей урало-алтайских языков (включающих тюркские, монгольские, тунгусские и др.) перво­начально обитали па западе и в центральної! части Азии, посте­пенно продвигаясь к востоку. Предки носителей тунгусских язы­ков и японского продолжили миграцию в Северо-Восточную Азию до Корейского полуострова п далее па острова, неся свои наре­чия, мифологические сюжеты и т. д.¹. Люди — носители языка, предка современного японского, проникли па острова, как пред­полагают, в I тысячелетии до п. э.^[38][39] —сначала па о-в Кюсю (ве­роятно, через Маньчжурию и Корею).

Первые исторические записи японцев восходят ко времени пе позже VI в. п. э.; в Японии они традиционно высоко ценились: религиозно-философские искания японцев всегда запечатлевались в форме исторических литературных произведений. Японские ученые утверждают, что в них трудно провести грапь между ми­фом и реальной историей, литературным вымыслом и историче­ским фактом: для японской культуры всегда была характернее поэзия, нежели философия и историография, а поэтому интерес к собственной истории ле обязательно выражался в строгом следо­вании фактам.

Самые первые упоминания о Японии встречаются в китай­ских хрониках династий Хань (20В г. до п. э.— 220 г. п. э,) «Цяпь Хапь шу» («История Ранних Хань», I в. до и. э.); «Хоу Хань шу» («История Поздних Хань», III в. н. э.). Достоверны и

китайские сообщения о двусторонних посольствах III и V вв.

О древнем периоде истории Японии мы узнаем из хроник «Кодзикн» («Записи о делах древности») и «Нпхоп-сёки» («Нихоп- ги») («Японские записи»), написанных в VIII в. Создатели этих произведений во многом основывались на по крайней мере двух исторических сочинениях вряд ли старше VI в.: «Тэйки» («Запи­си императоров») и «Кудзи» («Древние повеления»), которые бы­ли составлены под влиянием китайских исторических хроник. В них соединялись собранные крупнейшими учеными того времени записи централі.ного правительства и правительств провинциаль­ных кланов (рЛш), а также корейские исторические материалы и буддийские тексты.

[авторы: «Кодзики», а в особенности «Нихонги» построены по I образцу китайских исторических сочинений, но по содержанию, подходу к материалу, типу мировоззрения, композиции и стилю по крайней мере «Кодзики» вполне оригинален.

В хронике «Тэйки» была изложена генеалогия императорского дома, а в «Кудзи» собраны мифы о богах, полулегендарных им- . ператорах, историзованные легенды, фольклорные песни. В 610 г. принц Сётоку-Тайси (572—622), выдающийся государственный деятель Японии, соединил все бытующие в японских провинциях версии мифов и историй в собрание «Кокки» («Записи о стра­не») и «Тэнноки» («Императорские записи»), одпако они также ' погибли при пожаре в 645 г. Целью их была, видимо, фиксация некоторых исторических документов, создание авторитетных хро­ник, которые отражали бы вековую борьбу императорского дома за объединение государства, для того чтобы сплотить подданных вокруг правящего дома.

Согласно японской традиции, к VII в. до и, э., по, во всяком слу­чае, не позже III в. н. э.³ произошла морская миграция с о-ва Кю­сю на центральный остров архипелага — Хонсю. Мигранты пер­воначально занимали дельты рек и прибрежные равнины. Надо полагать, что в результате их слияния с местным, довольно, впро­чем, редким населением произошла окончательная консолидация японского этноса.

⁹ Даты японской истории, передаваемые местными памятниками, мо. гут считаться достоверными с середины VI в. н. э.

⁴ В японских хрониках упоминается первый японский тэнно, Дзимму, правивший будто бы с 660 по 585 г. до и. »,, что сильно преувеличено. Начиная с Дзимму, все правители Ямато носят одинаковый титул: иерог-,, ли фиче с ки он записывался одинаково, но звучал по-разному, вначале, видимо, су.иэраги, су.изра-яо jhukoto,а затем таимо.

В VI в. государство Ямато обрело четкие политические и со­циальные формы. Общество Ямато имело следующий состав: 1) полноправные члены кланов, куда входили как знатные зем­левладельцы, так и свободные крестьяне. Члены этих кланов владели землей и другими средствами производства на правах собственности, обусловленной членством в общине; 2) бэмин, образовавшие профессиональные организации («корпорации»). Рядовые члены их являлись «илотами» (в том смысле, как этот термин употребляется в книге «Ранняя древность»): они пе вхо­дили в состав кланов, пе имели собственности па средства произ­водства и работали в хозяйствах тэнно и клановой знати.

Общество в древней Японии основывалось на поливном воз­делывании риса, а этот способ выращивания риса требует сла­женных совместных действий; поливные поля рассматривались как общинная собственность. Отсюда многие японские историки и культурологи выводят генезис японского типа сознания (мо­дель «моя деревня»), которому свойственны коллективизм, по­требность подчинения, известный конформизм, слаженность дейст­вий, любовь к труду. Этот тип сознания, зародившийся в древно­сти, ведет, по их мнению, начало от «общества поливного риса», которое существовало, по новейшим данным, начиная с периода Яёи (т. е. с 300 г. до п. э.); претворяясь, этот тип репродуциро­вался на протяжении столетий вплоть до настоящего времени.

Объединение Ямато в течение IV—VII вв. вело многочислен­ные войны как против местных племен японских островов, так и в Корее, где японские войска были вовлечены в военное и по­литическое соперничество между тремя раннеклассовыми государ­ствами — Пэкче, Силла и Когурё; при этом японцы испытывали сильное экопомическое и культурное влияние со стороны Китая. Однако к середине VI в. японцы потеряли Ниману, и в VII в. господство над Корейским полуостровом перешло к Китаю, уже и раньше время от времени занимавшему части корейской тер­ритории.

Связи Японии с Кореей не сводились к воеппым операциям, а с Китаем — к обмену посольствами и подарками; несомненно, шел процесс переселения в Японию групп корейцев (хотя корей­ские ученые склонны преувеличивать масштаб этого процесса), вынуждаемых к этому бурными событиями па их родине; про­исходила миграция в Японию и китайцев, главным образом уро­женцев бывших китайских округов на Корейском полуострове '(Лолан и Дайфап), бежавших оттуда, вероятно, в связи с заво­еванием этих округов корейскими царствами в IV в. Число бе­женцев в Японию было значительным — порядка тысяч, если не десятков тысяч. Беженцы были поселены компактными группами

в пределах государства Ямато и долгое время под названием ая (ханьцы) и хата (циньцы) сохраняли свою самобытность.

В числе переселенцев было много ремесленников, которые влились в состав бэмин, однако, поскольку значительная их часть могла по тому времени считаться квалифицированными специа­листами, постольку они вошли преимущественно не в производ­ственные плотские корпорации, а в служилые, приравненные к кланам. Среди иммигрантов было немало грамотных людей, при­несших в страну книжную ученость, идеи конфуцианства, буд­дизма.

VI век, когда появились исторические сочинения, был време­нем развития устной литературной традиции, а образованные, т. е. сведущие в китайской учености, люди своего времени — при­дворные и монахи — овладели искусством китайской письменной речи настолько, что могли свободно излагать свои мысли. В исто­рии культуры, становлении письменного японского языка важ­ную роль сыграл памятник «Кодзики», более «японский», чем «Нихонги»; н нем запечатлен свод космогонических и историче­ских мифов, постепенно переходящих в эпопею древнейшей исто­рии Японии: здесь произошла историзация персонажей, подобная моторизации китайских мифов. По поводу мифологических плас­тов памятника, относящихся к событиям до V в., существуют раз­ные толкования, в частности предполагается, что мифы изложены в соответствии с современными авторам представлениями о го­сударстве. В ранних историях реальная хронология явно растя­нута с целью сообщить большую древность складывающемуся го­сударству Ямато.

Корпус мифов «Кодзики» был составлен полтора века спустя после проникновения буддизма в Японию; он вобрал в себя мно­гие китайские и индийские элементы, а в момент записи па все это наложился своеобразный стиль составителя — придворного О-но Ясумаро, па которого влияли существовавшие в китайском переводе «Лотосовая сутра» и «Вималакитри сутра» — индий­ские сочинения, вместившие в себя основные положения буд­дизма Махаяны. Очевидно и знакомство О-но Ясумаро с конфу­цианскими этическими и философскими сочинениями. С 1970 г. якопские ученые начали реконструкцию и других культурных наслоений в японских мифах и открыли их взаимосвязи с ми­фами Юго-Восточной Азии, полинезийскими, южпокитайскпми, мифами Камбоджи, Лаоса, Вьетнама, Таиланда и более отдален­ных стран. Только после Второй мировой войны началось научное исследование древних японских памятников, до 1945 г. все свя­занное с особой императора почиталось священным, а значит, не могло подвергаться научному анализу.

В «Кодзики» зафиксирован факт заимствования китайской ие­роглифической письменности; О-но Ясумаро создал гибкую систе­му приспособления «чужой» письменности к «своему» неродствен­ному языку, Был использован фонетический способ записи иеро­глифов. Ведь китайские слова односложны и каждый знак

соответствует целому слову. В японском же слова многосложные и имеют морфологические показатели. Чтобы передать речь на письме, приходится употреблять не только знаки, передающие значение слова, но и составляющие слово слоги; поэтому, приме­няя иероглифы, надо было писать не только иероглиф, эквивалент­ный японскому слову по значению, но и дополнительные знаки, близкие японским слогам по звучанию, уже независимо от пер­воначального значения китайского иероглифа. Таким образом, передавалось и значение и приблизительное произношение слова. Такое употребление иероглифов давало возможность для широкой фонетической литературной игры, но и бесконечно усложняло текст. Возникла и другая система записи; японцы писали по-ки­тайски, обозпачая через каэрутэн — серию определенных знач­ков — японский порядок слов, а при помощи другой серин знач­ков окототэи — японские грамматические элементы, отсутствую­щие в китайском; таким образом, текст, состоящий из китайских иероглифов, «обстраивался лесами» японских объяснений; этот метод получил название кундоку. Японские ученые считают, что его нужно рассматривать в более широком плане, чем просто один из путей складывания национальной письменности. Благо­даря кундоку, с одной стороны, была воспринята пероглпфика, оказались доступными тексты китайской традиции, а с другой стороны, удалось избежать мощного прямого китайского влияния, сохранить духовную самобытность. Кундоку, таким образом,— своеобразный японский способ заимствования «чужого», одна из общих характерных особенностей японской культуры.

Господствующий класс Ямато к VI—VII вв, ощущал необходи­мость создания более современного государства по корейским и особенно имперским китайским образцам, В числе прочего побу­ждали их к этому корейские и китайские ремесленники, обладав­шие более высокой культурой производства в сравнении с мест­ными, и чиновники, привычпые к более определенной государст­венной дисциплине. Через них японцы, уже начавшие приобщать­ся к китайской письменности и учености, познакомившиеся с буддизмом, постигли И преимущества централизованной власти.

В середине VI в. царь государства Пэкче в Юго-Западной Корсе, желая обеспечить себе поддержку Ямато, обладавшего первоклассным войском, в числе прочих умилостивительных да­ров прислал в Японию громадную статую Будды и буддийские книги. Часть японского господствующего класса, стремившаяся к большей государственной централизации (клан Cora), увидела в буддизме мощное оружие для борьбы с сепаратистскими кла­нами, которые опирались на местные традиционные общинные культы (синтоизм): главы кланов были сильны именно тем, что эти культы возглавляли.

Время и обстоятельства распространения буддизма, проник­шего па самые глубинные уровни японской культуры, до сих пор до конца не установлены. Высказывались предположения о родстве раннето японского буддизма с буддизмом Северной и

Южной династий Китая (Нань бэй чао, 386—589) и буддизмом Трех царств Кореи (рубеж IV—V вв.). Достоверно известно, что с середины VII в., а скорее всего и ранее, буддизм как офици­альная религия уже сильно влиял на политическую и социаль­ную жизнь японцев. Буддийский взгляд на жизнь как на нечто эфемерное, склонное к скорому увяданию, буддийская концепция бренности бытия (мудзе) отразились в древних хрониках, сводах мифов, в первых поэтических опытах японцев. Эта концепция, пронизавшая всю историю японской культуры, может рассматри­ваться как основа исторического миросозерцания япопцев. В древности и в более поздние эпохи происходила адаптация, ре­интерпретация, а часто и ответное воздействие местной мифоло­гической и мировоззренческой системы — синтоизма на буддизм. В результате в дальнейшем сложилась синкретическая система, в которой примирялись разные взгляды, примирялись ПО «ЯПОН­СКОЙ модели» (вспомним кундоку!), возникало уникальное един­ство, обладающее новыми духовными свойствами,— синтоистско- буддийская амальгама.

Перед японским господствующим классом в VI—VII вв. стоя­ла сложная проблема —им нужно было выравнять свое государ­ство, выросшее в условиях раппей древности, вовсе не до уровня централизованных государств, какие слагались в других странах к концу раппей древности и в эпоху расцвета древних общин, а до уровня современных Ямато государств, находившихся на по­следнем этапе древности — этапе перехода к магпатскому земле­владению, а затем к раннефеодальному типу централизации.

Наследному принцу Сётоку-Тайси впоследствии приписыва­лось пе только официальное внедрение в стране буддизма, ио и идеологическая подготовка так называемой «реформы Тайка» («Великая перемена»). Конкретно реформа была подготовлена принцем Нака-но Оз (впоследствии тэнно Тэнти) и министром Фудзиварой Каматари (последний возглавлял клан Пакатоми- Фудзивара, который к этому времени оттеснил клан Cora от кор­мила власти), В 646 г. тэнно Котоку издал декрет, содержание которого, по данным традиции, таково: па основе всеобщего ка­дастра перераспределялись земли между всеми земледельцами и землевладельцами (они все отныне считались получателями наделов за службу государству); основывались искусственные сельские обгцины-пятидворки во главе со старейшиной; вводилось повое административное устройство, шедшее вразрез с клановой системой, и новая бюрократическая структура администрации; отменялись прежние подати и трудовые повинности, учрежда­лись новые, единообразные налоги.

Господствующий класс не должен был понести материальных потерь от реформы, так как с введением государственных чинов в административных должностей все знатные лица получали со­ответствующие своему прежнему статусу чины и должности, оп­лачиваемые наделами от государства по доходности не ниже того, что знать рацее получала с земледельцев. Все не должностные

лица были объявлены «гражданами» {комин); бамии были урав­нены с крестьянами, теоретически они стали равны между со­бой перед государством; но в действительности в ходе реформы крестьянские дворы стали передаваться в состав наделов для новообразованного «чиновничества». Советский ученый М. В. Во­робьев справедливо усматривает в этом «совершенно отчетливое» проявление частнофеодальных отношений. Характерно, что одним из последующих указов (691 г.) сильно ограничивалась возмож­ность расширения рабовладельческих отношений, хотя рабство, конечно, не было отменено. Напротив, в 698 г. вышел указ о на­казании бунтующих рабов.

Краткого указа 646 г. было, разумеется, недостаточно для осуществления необходимых перемен, и реформа продолжалась вплоть до падала V111 в. путем издания императорских указов, официальных ипструкций, имевших силу закона, причем новые указы нередко создавали противоречия и усложнения; некоторые их части, например группировка крестьянских дворов по пяти­дверкам, были совершенно неосуществимы. Предусмотренная ре­формой структура общества и государства была скопирована со структуры китайского раппесредневекового государства династии Тан. Реформа во многом противоречила сельскохозяйственным условиям в Японии; па деле новые порядки встретили довольно большое пассивное, а подчас и активное сопротивление, резуль­таты реформы оказались иными, чем ожидали ее создатели. С этой реформой, можно считать, в Японии закончилась эпоха древ­ности; однако некоторые авторы относят к древности и раннюю эпоху Нара (VIII в.).