ФЕМИСТОКЛ, ПАВСАНИЙ, АРИСТИД. ГОСПОДСТВО АФИНЯН НА МОРЕ. (478-477 г. до Р. X.).

Великая борьба, которая произ­вела столь сильное движение в гре­ческом народе, должна была неиз­бежно повлиять на внутреннюю и внешнюю жизнь эллинов и изме­нить направление их истории.

Подобно тому, как отдельный че­ловек всегда носит в себе воспоми­нания о прошедшей жизни, так и греки умели найти средство со­

хранить в сознании народа воспо­минания обо всех достославных де­лах. Средство это доставила им ре­лигия, которая связала воспомина­ния о подвигах с почитанием богов. Набожные греки, приписывая свое спасение исключительно помощи богов, ежегодно праздновали досто­памятные дни священными торже­ствами. Некоторые из этих дней со­хранялись в памяти благодаря вся­кого рода памятникам. На Мара­фонском поле греческий путешест­венник Павсаний еще в 170 го­ду до Р. X. нашел два надгробных памятника: на десяти столбах одно­го из них можно было прочитать имена павших там афинян, на дру­гом — имена платейцев и рабов; Мильтиад же был почтен особой гробницей. Память о нем и о дру­гих героях живо напоминали еже­годно совершаемые поминовения павших. Местность при Фермопи­лах была украшена памятниками, которые напоминали о погибших здесь четырех тысячах пелопоннес­цев и о трехстах спартанцах. Прах Леонида был перенесен самим Пав- санием в Спарту, где ежегодно про­износились речи в память о герое. Платейцы каждый год всенародно праздновали память павших при Платее и приносили в жертву бо­гам-покровителям отечества и те­ням усопших героев первые плоды; при этих жертвоприношениях не мог прислуживать ни один раб, так как эти герои пали за свободу. Платейцы же восстановили на 80 талантов серебра, полученных ими при разделе персидской добычи, со­жженный храм Афины.

Коринфский перешеек

Но больше всего прав на созна­ние чувства собственного достоин­ства приобрели Афины. Они самым блестящим образом сумели устоять в борьбе с грозной силой и соблаз­нами варваров. На долю Афин вы­пал прекраснейший памятник вос­поминания — в них взошли посеян­ные в военную грозу, орошенные кровью варваров семена новой жиз­ни и развития, ознаменованные блестящими подвигами. Великий творческий дух Фемистокла сумел продолжить начатое дело с тою же мудростью, искусством и способно­стями, которые он показал до и во время Персидской войны. В то вре­мя, как афиняне возвратились в свой разрушенный город и помыш­ляли только о постройке жилищ, Фемистокл обратил внимание на общее благо и будущность всего го­сударства. Теперь Афины не были защищены в случае нападения неп­риятеля. И как легко и скоро могла наступить для Афин опасность со

стороны честолюбивой и завистли­вой Спарты, встретившей теперь соперника в деле старинных притя­заний ее на гегемонию! Уяснив се­бе сущность дела, Фемистокл до­бился согласия народа на отсрочку постройки каких бы то ни было зданий до тех пор, пока город не будет окружен крепкой и обширной стеной.

Развалины Дельф

Эти приготовления не укрылись от бдительных взоров спартанцев. Они стали доказывать афинянам, что Пелопоннес может служить до­статочным убежищем при всяких военных опасностях, что возводи­мые стены в случае иноземного вторжения послужат неприятелю укрепленным местом для склада за­пасов и оружия, каким для персов в последнюю войну были Фивы.

Афиняне, по совету Фемистокла, обещали отправить в Спарту по­слов для рассмотрения этого дела и в то же время ревностно продол­жали заниматься постройкой стен. Вместе с рабами работали свобод­ные граждане, их жены и дети. Ра­ботники сменялись днем и ночью, кое-как складывали стены из об­ломков, и вся постройка носила на себе следы поспешности, с какой она возводилась.

Между тем сам Фемистокл от­правился в Спарту в качестве по­сла, а остальные два сотоварища по посольству должны были оставать­ся в Афинах и не уезжать до тех пор, пока стены не будут возведены до необходимой высоты. Прибыв в Спарту, Фемистокл сказал, что он не может начать переговоры без остальных членов посольства.

Когда пришло известие об успешной постройке стен, а спар­танцы сделались нетерпеливее, Фе­мистокл дал делу новое направле­ние. Он предложил спартанцам са­мим отправить послов в Афины для исследования дела на месте. Так и было сделано. Тогда Фемистокл немедленно тайно дал знать афиня­нам, чтобы они задержали спартан­ских послов в качестве заложников за него и за прибывших в это время двух других послов: Аристида и Аб- рониха. Затем Фемистокл смело объявил в спартанском сенате, что город их настолько теперь окружен стеною, что в состоянии защищать своих жителей; что спартанцам и их союзникам следует смотреть на афинян, как на людей, которые сами могут решать, что полезно для них и для общего блага. Они и без приглашения спартанцев име­ли довольно решимости покинуть свой город и пойти на корабли, ког­да сочли это нужным. И теперь они сочли необходимым окружить город стеной, как для блага собственных граждан, так и для блага всех союз­ников. Потому что без такого рав­новесия в совещаниях об общих де­лах не будет ни права, ни справед­ливости. Поэтому или все союзни­ки должны иметь открытые города, или им должно быть разрешено иметь укрепления.

Итак, Афины были обеспечены на случай нападения. Теперь сле­довало позаботиться о том, чтобы добиться гегемонии на море. Это была цель, на которую Фемистокл еще со времени битв при Артеми- зии и Саламине не переставал об­ращать внимание народа. Для до-

стижения этой цели афиняне устро­или неподалеку гавань, воспользо­вавшись очень удобной Пирейской бухтой. Работа по устройству укрепленной гавани проводилась так поспешно, что спартанцы, прежде чем успели сделать запрос по этому делу вторично, увидели возвышавшиеся стены, которые бы­ли еще крепче городских стен и де­лали Афины неприступными и с суши, и с моря. Кроме того, Феми­стокл убедил народ вынести реше­ние о ежегодном увеличении флота на двадцать гребных судов и об освобождении метеков, несущих морскую службу, от всяких нало­гов; эта мера способствовала также увеличению народонаселения.

В то время, как в Спарте не до­пускалось продолжительное пребы­вание чужеземцев, а тем более по­стоянное жительство их, в Афинах они пользовались свободой и до­вольно большими правами. Каждый чужеземец, пробывший в Афинах определенное время, поступал в разряд метеков («покровительству­емых»). Положение их в этом горо­де, как средоточии эллинской обра­зованности, было настолько при­влекательным, что число метеков к 309 году возросло до 10000 чело­век. За государственное покрови­тельство они платили умеренный налог: мужчины по 12, а вдовы только по 6 драхм. В отношении за­нятий ремеслами, торговлей и про­мышленностью их права были нео­граниченны, и государство, благо­даря этому, извлекало для себя зна­чительные выгоды от скопления в нем больших капиталов и произ­водительных сил.

Предприимчивый дух афинян, проявившийся с такой энергией и решимостью во время Персид­ской войны и всего ярче выразив­шийся в Фемистокле, позволил им распространить свое влияние дале­ко за пределы их отечества.

Павсаний во главе союзного фло­та вместе с афинскими кораблями, находившимися под начальством Аристида и юного Кимона, сына Мильтиада, отправился для оконча­тельного освобождения островов и берегов Геллеспонта от оставав­шихся еще там персов. Без особого труда были изгнаны варвары с ост­рова Кипра, из Фракии, был завое­ван город Византия. Здесь были взяты в плен многие знатные персы и в числе их даже родственники са­мого персидского царя. Павсаний без ведома союзников, самовольно, отправил их к Ксерксу в сопровож­дении эретрийца Гонгила и послал царю письмо, в котором известил, что он готов подчинить Грецию власти царя, если тот выдаст за не­го свою дочь, и просил прислать для дальнейших переговоров на­дёжного человека. Ксеркс обрадо­вался этому предложению и отпра­вил к Павсанию в качестве посред­ника сатрапа Артабаза. С этих пор Павсаний не воздерживался и вы­казывал своим соотечественникам презрение и недоброжелательство. Он облачился в персидскую одеж­ду, завел персидский стол и с гор­дой надменностью начал сторони­ться своих единоплеменников. Та­кие поступки возбуждали всеобщее негодование. Пелопоннеские союз­

ники вернулись домой, жители же островов и ионяне, соплеменники афинян, предложили взять коман­дование флотом Аристиду, сумев­шему приобрести их доверие своею кротостью, и отдались под покрови­тельство Афин. Хотя Спарта тотчас же отозвала Павсания и послала на его место Доркиса, союзники отка­зались ему повиноваться, и спар­танцы, вернув все свои войска, пре­доставили афинянам вести войну с персами. Афиняне заключили с ионийскими островами и городами, а впоследствии с эолийскими и до­рийскими государствами большой морской союз, который превосхо­дил своими силами союз пелопон- неский, находившийся под коман­дованием Спарты.

Таким образом, Афины получили в свое распоряжение такие силы, что в скором времени стали страш­ны грекам и в особенности Спарте.

Между тем жалобы союзников на Павсания были рассмотрены эфо­рами, и Павсаний был присужден к денежному штрафу. Но доказате­льства, на основании которых мож­но было бы обвинить его в главном преступлении — государственной измене, показались недостаточны­ми. Павсаний был освобожден и тотчас же самовольно отправился в Византию. Там он вновь вступил в подозрительную связь с Артаба- зом. Его вторично вызывают в Спарту по доносу одного из илотов, который показал, что Павсаний обещал им рвободу и права граж­данства, если они примут участие в задуманном им перевороте в Спарте. Павсаний повиновался приказанию, был заключен под стражу, но эфоры в скором времени снова выпустили его на свободу, так как не могли признать показа­ния раба достаточным доказатель­ством виновности столь высокопос­тавленного лица в таком тяжком преступлении. Эта снисходитель­ность сделала изменника еще более смелым. Он продолжал даже из са­мой Спарты вести переговоры с Ксерксом. Наконец Павсаний был уличен в своих изменнических свя­зях. Один житель Аргила должен был доставить его письмо к Артаба- зу. Аргильду показалось странным, что ни один из посланных для тай­ной передачи писем не вернулся. В нем возникло подозрение: он осторожно вскрыл письмо и нашел в нем требование, чтобы податель его был немедленно умерщвлен. Ожесточенный таким открытием, он передал письмо, содержавшее в себе целый ряд указаний на госу­

дарственную измену, эфорам. Но эфоры все еще не верили; они хоте­ли лично удостовериться в справед­ливости такого факта. С этой целью было решено устроить Пав- санию ловушку. Аргилосец, по при­казанию эфоров, удалился во двор храма Посейдона на мысе Тенаре. Здесь он поместился в хижине как просящий защиты. Хижина была разделена перегородкой, за которой спряталось несколько эфоров. По­лучив известие о бегстве своего слуги, Павсаний нагнал его; арги- лец стал укорять Павсания в том, что он требовал убить его, своего верного слугу. Павсаний раскаялся и просил простить его и как можно скорее исполнить его поручение.

Эфоры все слышали и решили взять Павсания под стражу тотчас по возвращении в город. Но когда они приблизились к нему на улице, он убежал и скрылся в храм Афи­ны. Из такого убежища нельзя бы­ло заставить преступника выйти даже силой. Поэтому решено- было разобрать крышу и запереть храм, чтобы уморить Павсания голодом. Его мать должна была принести первый камень, чтобы завалить входную дверь. Только перед самой смертью, чтобы труп его не осквер­нил этого священного места, его, уже умирающего от голода, вынес­ли из храма. Когда он умер, спар­танцы хотели сначала бросить его тело в пропасть, куда бросали осужденных преступников, но, по совету оракула, похоронили там, где он умер.

Гибель этого изменника оказа­лась роковой и для Фемистокла. Спартанцы, ненавидевшие Феми­стокла за постройку стен, обвинили его в соучастии в измене своего ца­ря. Они могли надеяться на успех своей жалобы, так как у Фемисток­ла в Афинах были многочисленные и сильные противники.

Совершив такое великое дело, как возвышение своего отечества, великий человек сам преступил ме­ру равенства, а этого демократиче­ский дух Афин не мог снести ни от одного гражданина. Вскоре он стал предметом страха и недоверчивости народа, постоянно опасавшегося за свою свободу. Чувства эти со вре­мени Персидских войн еще более укоренились в народе, так как по­сле борьбы, веденной общими сила­ми, еще сильнее чувствовалась не­обходимость равномерного и равно­правного участия всех в общем де­ле. Поэтому, когда вскоре после сражений при Саламине и Платее занятие должностей и в особенно­сти должности архонта, по всеоб­щему требованию и при содействии Аристида, стало общедоступным , правом, то народ на все напомина­ния Фемистокла о своих заслугах возражал, что эти заслуги принад­лежат не ему одному, а составляют общее достояние. Ко всему этому присоединилось неудовольствие многих знатных семейств, которые в смутное военное время лишились своих богатств и недружелюбно от­носились к другим и в особенности к Фемистоклу, достигшим теперь богатства и блестящего положения. Кроме того, были люди, подобные Кимону, которые смотрели с иной точки зрения на отношения Афин к Персии и Спарте. Фемистокл должен был уступить столь много­численным, соединившимся против него силам. Однако, призванный к суду, он после блестящей защиты от спартанских обвинений был оправдан и снова приобрел полное всеобщее уважение. Но противники Фемистокла, во главе которых сто­ял Кимон, вскоре настояли на его

Фемистокл отправляется в изгнание

изгнании остракизмом (470 г. до Р. X.). Фемистокл покинул Афины и поселился в Аргосе, откуда посе­щал многие пелопоннесские города.

Спартанцы, постоянно опасаясь своего противника, тотчас после изобличения Павсания в измене во­зобновили свои жалобы в Афинах, вследствие чего оба государства по­слали людей в Аргос арестовать Фемистокла. Узнав об этом, Феми­стокл бежал сначала на остров Керкиру, жителям которого он в прежнее время оказал значитель­ные услуги. Страшась гнева Афин и Спарты, те не решились до­ставить ему у себя убежище, но за­то помогли ему скрыться в Эпир. В таком затруднительном положе­нии он решился искать убежища у Адмета, молосского царя, с кото­рым прежде находился в неприяз­ненных отношениях. Фемистокл не застал его дома и в ожидании царя сел, по совету царицы, с малолет­ним сыном на пороге, как про­ситель. Тронутый его видом, Адмет обещал изгнаннику свое покрови­тельство и сдержал слово даже тог­да, когда афиняне и спартанцы по­требовали его выдачи. Затем, отпу­стив Фемистокла по собственному его желанию к персидскому царю, он отправил его под защитой стра­жи в македонский город Пидну.

Отсюда Фемистокл отправился на корабле в Ионию. Но буря при­гнала его к Наксосу, где был распо­ложен афинский флот. Страшась за свою судьбу, если его узнают, Фе­мистокл объявил свое имя корабе­льщику и обещал ему большую на­граду, если тот спасет его. Корабе­льщик исполнил желание Феми­стокла и благополучно доставил его в Эфес. Отсюда Фемистокл от-

Фукидид

правился в Сузы и в то же время письменно известил о своей судьбе только что вступившего на престол персидского царя Артаксеркса I. Письмо, посланное Фемистоклом, гласило: «Я, Фемистокл, являюсь к тебе. Из всех греков я причинял всего больше несчастья вашему до­му, пока должен был защищаться от нападения твоего отца; но как только я очутился в безопасности, а он подвергался беспрестанным опасностям, то я оказывал ему больше всех добра. Теперь, пресле­дуемый эллинами за дружбу к тебе, я являюсь, чтобы оказать тебе ве­личайшую услугу. Но о цели моего прибытия открою только лично те­бе по прошествии одного года».

Достаточно ознакомившись в те­чение года с персидским языком и обычаями, он испросил у царя аудиенцию. Царь хорошо его при­нял и, по персидскому обычаю, назначил ему доходы с трех горо­дов: Магнесия должна была достав­лять ему хлеб, Лампсак — вино, а Мий — рыбу и овощи. Владея эти­ми городами, Фемистокл жил и умер в Магнесин в 460 году то ли от болезни, то ли от принятого им самим яда. На последнюю причину указывают те, которые утвержда­ют, что будто бы Фемистокл обе­щал царю покорить Грецию, но, когда пришлось приступить к делу, нашел это невозможным и непатри­отичным. Из того обстоятельства, что родственники Фемистокла, по его завещанию, перенесли останки его в Аттику, можно заключить, что любовь к отечеству никогда в нем не умирала. Да и не может быть сомнения в том, что такой че­ловек, как Фемистокл,— о котором Фукидид говорил, что он одною ду­шевною силою, без научного обра­зования, лучше всех умел найтись в минуту крайности и вернее всех предугадывал будущее,— и в Азии размышлял и действовал сообраз­но своей прежней достославной жиз­ни.

8.