§ 1. Десятилетие господства сулланцев (70-е годы).

В совре­менной западноевропейской, в особенности в фашистской историо­графии очень модным является восхваление Суллы: его изобра­жают «спасителем республики от изуверства демагогов».

Действительно, желая на склоне своих лет пользоваться пол­ным досугом и чувствуя себя в полной безопасности среди трепе­щущего перед ним общества, Сулла сложил с себя в 79 г. формально обязанности диктатора. Однако фактически он не отказывался и теперь от всех присущих этой должности прав.

Живя в своей роскошной сельской усадьбе, где он «убивал время в попой­ках и пирах, причудах роскоши и бурного веселья» (Плутарх, Сулла, 35), он составлял законы для окрестных городов, а неугодных ему магистра­тов через гонцов вызывал в свою резиденцию и приказывал своим слугам их казнить. Когда он умер в 78 г. от какой-то странной, повидимому, на востоке приобретенной болезни, его похоронили на Марсовом поле, как царя, несли секиры и знамена, 2 тыс. золотых венков, которыми он был украшен; все жрецы и весь сенат участвовали в траурной процессии, со всей Италии собра­лись его войска с своими позолоченными знаменами и в посеребренном воору­жении. «И не меньше, чем при его жизни, боялись и его войска и его трупа», — заключает Аппиан свою яркую картину этих первых императорских похорон в Риме.

Со смертью Суллы новый реакционный военно-диктаторский режим Рима оказался без увенчивающей его вершины и потому в состоянии крайней неустойчивости и бессилия. И в то же время, против всяких ожиданий и желаний сановных вдохновителей сулланского переворота, связанные с ним события повели к необы­чайным успехам всяких предпринимательских и спекулянтских кругов. Римские всадники и публиканы — откупщики, ростов­щики, поставщики на армии, перекупщики и подрядчики не только быстро сумели возместить себе все убытки, связанные с кри­зисом конца 90-х годов, но и страшно разбогатели на всех народ­ных несчастьях темного периода всяких беззаконий, насилий и

разорений 80—70-х годов.

В этом отношении они сходились с многими ближайшими военными учениками и сотрудниками Суллы, которые еще при жизни диктатора не одобряли его чрезмерно тесной связи с край­ними реакционерами. Таковы были его молодые легаты-добро­вольцы Гней Помпей, прозванный им за свои военные спо­собности Великим, и соперник последнего М а р к Л и ц и н и й Красс, по прозвищу Богач.

Богатейший землевладелец и смелый кондотьер, Помпей, несмотря на свою молодость, получавший от Суллы самые ответственные поручения, был вместе с тем и крупнейшим ростовщиком, вкладывавшим свое громадное состояние также в выгодные финансовые операции как в Италии, так и в про­винциях. Крассу Сулла был обязан своей победой в битве у Коллинских ворот, но еще более прославился Красс своими темными спекуляциями во время суллапских проскрипций и конфискаций, на которых он нажил мил­лионы. В нем расчетливый делец преобладал над военным авантюристом. Он скупал за бесценок имущества большой ценности или даже насильем и угрозами принуждал отдавать их себе в дар. Во время частых в Риме пожаров Красс являлся с собственной пожарной командой, составленной из рабов, и задешево скупал у перепуганных хозяев горящие и смежные с ними зда­ния, которые затем приводились вновь в порядок его рабами-архитекторами.

Помпей, Красс и подобный им, но менее известный Эмилий Л е п и д уже при жизни Суллы представляли собой оппозицион­ную группу в сулланском лагере, а в 70-х годах все теснее сходи­лись с публиканами и всадниками в общем осуждении правитель­ственного бессилия. Эмилий Лепид даже прямо перешел в партию

демократов и открыто стал поносить и Суллу и весь установленный им режим. В 77 г. он возглавил открытый мятеж, хотя и занимал должность консула в том же самом послесулланском правительстве. Захватив свои награбленные во время проскрипций громадные богатства и значительную часть правительственной казны, он ушел на север Италии, где ярый демократ МаркЮнийБрут в это время поднял восстание крестьян Цизальпинской Галлии. В союзе с последним, овладевшим уже большей частью городов в Паданской равнине, Лепид поднял всю Этрурию, в которой было множество пострадавших от сулланских земельных конфискаций, и с большим войском двинулся на Рим. Его коллеге, другому кон­сулу Катулу, с трудом удалось его остановить и отбросить от города только в сражении, которое произошло на самом Марсовом поле. Против же Брута пришлось отправить Гнея Помпея с его собственными легионами. Движение было настолько серьезно, что только после взятия Помпеем Мутины и казни здесь Брута, Ка­тулу и Помпею лишь совместными силами удалось справиться и с взбунтовавшимся сулланцем Лепидом.

Весь'недовольный сулланцами Рим теперь с надеждой взирал на Испанию. Здесь уцелевшим вождям римской демократии уда­лось создать себе крепкий оплот благодаря тому, что они сумели войти в контакт с народно-освободительным провинциальным движением. В Испании образовался эмигрантский сенат, выбира­лись преторы и квесторы («все по законам отечества»), создано было из воинственных иберов по римскому образцу вооруженное и обученное войско под командой римских демократов-офицеров. Главой этого римско-иберийского демократического государства являлся друг и ближайший соратник Цинны — Квинт Сер- тор и й, талантливый и смелый полководец, замечательный орга­низатор и вместе с тем один из самых передовых людей во всей римской истории. Будучи назначен пропретором в Испанию еще при Цинне, он сумел удержаться здесь после сулланского погрома благодаря своему совсем необычному для римских наместников обращению с провинциальным населением и даже привлечь его на сторону римской демократической партии.

«Он привлек к себе иберийских старшин ласковым обхождением, а про­стой народ — уменьшением налогов. Главным же образом он снискал любовь к себе освобождением жителей от постоев: он заставлял солдат строить зимние бараки в городских предместьях и сам первый жил в них». «Особенно он рас­положил к себе иберийцев своими заботами о детях. Он собрал детей из луч­ших семейств различных племен, отправил в большой город Оску и дал им учителей для преподавания греческих и римских наук. Отцы с большим удо­вольствием смотрели, как их дети чинно шли в школу в тогах с пурпурной каймой, как Серторий платил за них, часто справлялся об их успехах и раздавал награды лучшим ученикам, даря им золотые медальоны, которые

у римлян называются буллами» (Плутарх, Серторий, 7—14). Также дей­ствовали и его агенты, например, Марк Марий, посланный им в качестве военного инструктора к царю Митридату, с которым Серторий заключил договор и от которого получал корабли и деньги в обмен за посылаемые им в Азию сухопутные войска и опытных офицеров.

Поэтому вся Испания, вплоть до реки Ибера, добровольно под­нялась на поддержку Сертория, и в Риме уже ожидали, что, по примеру Ганнибала, он двинется и на Италию. Римскому прави­тельству пришлось восемь лет (79—71 гг.) вести упорную войну с Серторием, посылая в Испанию лучшие свои войска и лучших полководцев (Цецилия Метелла, Помпея), которые, однако, не раз терпели жестокие поражения. Только благодаря заговору среди темных элементов, проникших в штаб Сертория, и убийству ими этого выдающегося вождя демократии (72 г.), Помпею удалось наконец ликвидировать восстание в Испании. Большинство мест­ного населения отказалось поддерживать Перперну, убийцу и самозванного преемника Сертория. Перперна был разбит наголову Помпеем в первой же битве и казнен, погибли и почти все демократы- эмигранты. Характерно, что Помпей велел сжечь архив Сертория, чтобы уничтожить все документы, устанавливавшие связи с ним многих очень видных деятелей Рима, «желавших изменения поли­тического строя» (Плутарх, Серторий, 27).

Бессилие и беспомощность римского правительства были та­ковы, что вся война в Испании велась на частные средства и «част­ными армиями» Метелла и Помпея. Последний один раз прямо пригрозил бросить все это дело, если римское правительство будет продолжать не выполнять каких-то договоренных при подряде условий по снабжению. Еще более резко выраженный облик част­ного предприятия, и притом особенно крупного характера, полу­чила возобновившаяся войнана востокес вновь оправи­вшимся Митридатом. Понимая, что Дарданский договор является лишь передышкой (он притом никогда не был и официально утвер­жден), Митридат делал широкие приготовления к новой, решаю­щей войне — заготовлял лес, строил корабли, готовил оружие, собрал до 2 млн.

В его распоряжении был большой флот греческих причерноморских городов, и с ним в союз вступили все варварские племена, жившие по обшир­ной приморской дуге от Закавказья до Дуная и даже до Балканских гор —^с халибы, армяне, кавказские ахеи, гениохи и левкосиры, скифы и тавры на северном Причерноморье, фракийские племена, жившие по Дунаю и Балка­нам, и среди них многочисленные и воинственные бастарны. «И собралось у него всего боевых сил пехоты около 140 000, а всадников до 16 000, не счи­тая следовавших за войском пестроевых носильщиков и купцов» (Аппиан,

Митридатика, 69). В родстве и союзе с ним состоял могущественный армян­ский царь Тигран Великий, государство которого в это время включало в себя не только все Закавказье, но и Сирию, так что Тигран называл себя «царем царей» и хвалился, что четыре царя состоят в его свите. Наконец, поддержку Митридату обещал и не менее могущественный царь Парфии Фраат, с тре­вогой смотревший на все большее проникновение римских предпринимателей, купцов и ростовщиков в Азию.

Когда совершенно запутавшийся в долгах у публиканов ви- финский царь Никомед, умирая, завещал Риму свое царство и римляне уже собирались вступить в владение им, чтобы обратить его в свою вторую азиатскую провинцию, Митридат вторгся в Ви- финию и овладел ею раньше римлян (74 г.). Вся Вифиния восстала и с радостью присоединилась к нему, надеясь вздохнуть от нестер­пимого гнета римских ростовщиков и спекулянтов. Придунайские фракийские племена вторглись в Македонию, Эгейское море напол­нилось кораблями пиратов, с которыми Митридат, по примеру Суллы, заключил открытый союз. Положение напоминало ката­строфу, потрясшую весь римский восток 15 лет назад.

Римское правительство отправило на войну с Митридатом обоих консулов, М. Аврелия Котту и Л. Лициния Лукулла, но могло дать им всего по одному легиону. В результате Котта был немедленно разбит Митридатом и заперт им в Калхедоне. Лукулл же, бывший некогда правой рукой самого Суллы, повел войну методами своего учителя: к своему единственному легиону он присоединил два легиона из бывшей армии Фимбрии, оставленных Суллой в Малой Азии и обратившихся в руках хищников-правителей этой про­винции в банду распущенных мародеров, да сам набрал на местные средства и из местных людей еще два легиона. Но так как воевать против Митридата с такими силами он не имел возможности, то начал, как выражается Аппиан, «войну при помощи голода»: он всеми средствами мешал снабжению армии Митридата, прину­дил его снять осаду большого, упорно защищавшегося города Кизика и начать отступление на восток. Его преследовал флот Лукулла, тоже собранный последним на месте, в греческих городах западного побережья Малой Азии, боявшихся Митридата после измены ему в 80-х годах. Так, продвигаясь на восток по побе­режью Малой Азии, Лукулл овладел городами Вифинии — Апа- меей, Прусиадой, Никеей, вторгся в Понт и захватил Амис и Евпаторию (Аппиан, Митридатика, 78). Теперь само войско Лукулла, увеличившееся за счет новых искателей легкой наживы, стремилось вперед, так что командному составу уже трудно ста­новилось сдерживать его грабительский пыл.

Два года (72 и 71 гг.) продолжалось покорение и систематиче­ское разграбление Понтийского царства, брошенного своим пра­вителем на произвол судьбы. Митридат как типичный восточный деспот позаботился лишь о том, чтобы в руки победителей не по­пал его многочисленный гарем, и приказал перебить всех его оби­тательниц. Начальники державшихся еще его крепостей стали поголовно переходить на сторону Лукулла. Даже сын Митридата,

правитель Боспорского царства Махар, долго с моря поддержи­вавший осажденную римлянами столицу Понта—Синопу, изменил своему отцу и прислал Лукуллу золотой венок. Дольше всего сопротивлялись большие греческие города, как Гераклея и Си­нопа, сильно преуспевшие благодаря созданной Митридатом вели­кой всепонтийской державе, за что и были после их взятия почти до основания разрушены римлянами. Жуткая картина осады, взятия и разрушения Гераклеи сохранилась во фрагментах сочи­нения историка ее Мемнона («О Гераклее», 47—52) Ч Мемнон рас­сказывает, как два римские отряда едва не вступили друг с другом в бой, потому что один опоздал к моменту разграбления города. Больше всех забрал себе сам начальник, бывший консул-сулланец Котта.

Так с походом Лукулла Черноморье впервые входило в орбиту Римской державы. Не только все южное побережье Черного моря обратилось в римские провинции Вифинию и Понт, но одновре­менно с тем римские войска вышли и на западные его берега. Брат проконсула Луция Лициния Лукулла, его легат Марк Ли- циний Лукулл, действуя против союзных с Митридатом фракий­цев, особенно бастарнов, проник за Балканы, дошел до устья Дуная и обратил греческие колонии фракийского побережья Истр, Томы, Каллатис, Дионисоцолис, Одессос и др. в союзные с Ри­мом государства (72—71 гг.).

Марк Лукулл не успел докончить подчинение Риму всей нижнедунай­ской области, так как срочно был отозван в Италию вместе со своей армией для выполнения более настоятельных задач. Но насколько тяжел был в го­родах западного побережья Понта римский режим и связанные с ним при­теснения и поборы, показывает то, что уже через десять лет, в 61 г., эти гре­ческие союзные города предпочли отдаться под покровительство варваров бастарнов и гетов, которые, по их призыву, в большом сражении под Истрией разбили наголову одного из преемников Марка Лукулла, проконсула Г. Анто­ния Гибриду, прославленного хищника и вымогателя. Тридцать лет затем по­казывались как трофеи в гетском городище Генукле захваченные в этом бою римские знамена.

Оргия вымогательств, хищений и насилий сулланских намест­ников и их многолюдных свит, составленных часто из темнейших личностей всяких племен и народов, царила в это время и в дру­гих провинциях. Особенно прославился сулланец Долабелла, пропретор Киликии, бесцеремонно обиравший храмы и частные дома своей провинции в погоне за древними художественными произведениями. Из них он составил себе обширную и очень цен­ную коллекцию. Еще наглее действовал его помощник, позднее ставший пропретором Сицилии (73—71 гг.), Г. Беррес. Начал он с того, что, будучи казначеем у демократа консула Карбона, забрав деньги, сбежал от него к Сулле, участвовал активно в его погромах, награбил большое состояние вместе с Долабеллой в Ки- ликип, прославился своим бесцеремонным взяточничеством в быт-

¹ Перевод сочинения Мемнона см. в «Вестнике древней истории», 1951,№1.

ность претором в Риме и, наконец, развернулся в невиданного даже по тем временам хищника, когда попал пропретором в богатую Си­цилию. В своих знаменитых речах «Против Верреса» (70 г.) Ци­церон дал на примере разоблачений хищнических подвигов Вер­реса в Сицилии убийственное изображение преступного хозяйни­чания сулланской клики, и не только в провинциях, но и во всем Римском государстве ^х.

Так этот оставленный Суллой после своей смерти в наследство Риму реакционный режим содействовал глубочайшему разложе­нию римского государственного аппарата и торжеству самых тем­ных общественных элементов. Убив ростки нового общеиталий­ского республиканского устройства, осуществить который мечтала римская радикальная демократия 80-х годов, и насильно восста­навливая отжившие формы древней, городского типа республики, этот уродливый сулланский строй способствовал исчезновению уважения к самому принципу республиканского управления и заставлял искать и желать иной, уже не республиканской госу­дарственной системы.