Глава 10 ОТ РОДОПЛЕМЕННЫХ ВЕРОВАНИЙ К ПОЛИСНОЙ РЕЛИГИИ И МИФОЛОГИИ

Религия — спутница всех без исключения цивилизаций и их духовная сущность, связанная со всеми сторонами жизни и ими обусловленная. По отличию религий древних египтян, шумеров, хананеев, индийцев, китайцев от религии народов античного круга земель мы можем судить об античности как о цивилиза­ции, обладающей особым, неповторимым культурным обликом.

Греческая религия. После «темных веков» богам и героям, по­читаемым пеласгами и ахейцами, пришлось потесниться, так же как и их почитателям, впустив в свою среду примитивных божков завоева­телей, не знавших городской жизни. Меньше других пострадали от вторжений и скорее оправились от их последствий ионийцы Малой Азии. Именно там возникли первые полисы и их религиозное объе­динение двенадцатиградье, покровителем которого считался Посей­дон. Там же выявила себя Мнемосина (память), которую на Балканах почти вытравили дорийские завоеватели. Именно там возник истори­ческий эпос, создатель которого уже в первой строке обращается к дочери Мнемосины Музе:

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына...

Эпос не только возвысил ионийских богов над божествами ко­ренных обитателей Малой Азии, но и поднял их авторитет к высотам Олимпа над полисами и племенами материковой и островной Гре­ции, а по мере развития колонизации — и всего круга земель. «Илиа­да» и «Одиссея», лишенные и тени религиозного догматизма, заняли место священных книг Востока, а их герои Ахилл, Диомед, Одиссей стали для воинов-завоевателей и мореплавателей своего рода моделя­ми, по образу и подобию которых они лепили свои характеры. Опи­санные Гомером, а после него Гесиодом Зевс, Афина, Аполлон, музы,

витая над переселенцами, обращали в свою веру и варваров, вытесняя или преобразовывая их божков и духов.

Формирование каждой из главных религий античного мира — гре­ческой, этрусской, римско-италийской — сложный и длительный процесс, зависевший от множества несовпадающих факторов, и по­этому они должны быть рассмотрены по отдельности.

До Олимпа. До того, как у предков греков сложилось представле­ние о высших богах, занявших подзвездный Олимп, у них, как и у других обитателей земли, живших родами и племенами, существова­ла вера в земные существа, порожденные Землей и Морем и делив­шиеся на отдельные группы. На первоначальной стадии они не имели определенного облика и представлялись бесплотными, но очень опас­ными влиятельными созданиями. Затем, когда боги в сознании лю­дей приобрели человеческий облик, духи (или демоны, как их назы­вали греки) приобрели женский и мужской пол и свой собственный облик, приятный или отталкивающий, в зависимости от той среды, в которой они обитали, и стали разделяться на «братьев» и «сестер». Эти существа виделись лукавыми и мудрыми, игривыми и коварны­ми, добрыми и жестокими. Они могли то выручать людей из беды, то преследовать их, то даже воевать друг с другом. Представления о них эллинов восходят к глубочайшей индоевропейской древности. Об этом говорят совпадения практически одинаковых названий, давав­шихся одним и тем же вещам и явлениям живущими далеко друг от друга индоевропейскими народами. Так, совершенно очевидно пер­воначальное родство эллинских кентавров (полулюдей-полуконей) и индийских гандхарвов. В других случаях разные названия низших бо­гов, выполняющих одну и ту же функцию, не мешают их считать близ­кими родственниками.

Новое религиозно-мифологическое сознание с его представлени­ями о высших и низших, царях и подданных, господах и рабах пре­вратило порождения природы в слуг или свиту высших богов. Эти высшие боги разрушали первоначальное единство. Они выхватывали одно или другое женское существо, делая его матерью других героев и богов, а некоторых перенося на Олимп.

Особенно был обширен мир нимф, олицетворявших все движу­щееся и растущее в природе, все дающее жизнь растениям, рыбам, животным. Главные из них — дриады (древесные), рождавшиеся и по­гибавшие вместе с деревом, и наяды (водные) — духи источников, ру­чьев и всего того, что живет в воде.

Древнегреческие леса и горы, кроме нимф, были наполнены также многочисленными демонами плодородия — сатирами и силенами, на­

столько близкими по своему облику, что даже греки часто их путали, а затем и вовсе перестали различать. Их неразрывная связь с природой проявлялась в козлиных или лошадиных копытцах, хвостах, остро тор­чащих ушах, а иногда и задорно поднимавшихся над головою козли­ных рожках. Буйные, неукротимые в любви, вине, веселье, они с засе­лением Олимпа богами превратились в спутников бога вина и хмель­ного неистовства Диониса. Тогда же из массы силенов выделился один, обладавший явной индивидуальностью, — Силен, мудрый и музыкаль­ный, но в то же время не способный устоять перед лишней чашей вина.

Особое место среди демонов леса занимал Пан. Рожденный ним­фой от кого-то из богов, он был ею брошен, едва появившись на свет, ибо внушал своей матери ужас, но был подобран отцом и отнесен на Олимп, где при его виде все боги покатились со смеху. Так наиболее распространенная греческая легенда объясняла происхождение име­ни Пан от греческого слова «все». Между тем Пан задолго до появле­ния греков на Балканском полуострове почитался его древнейшими обитателями пеласгами и, скорее всего, его имя происходит от пе­ласгийского глагола, имевшего значение «пасти».

Пан — пастырь овец и коз. Пастухи считали его своим покровите­лем и подносили ему в дар молоко и мед диких пчел. Но он также покровитель охотников и рыбаков — всех, кто общается с дикой при­родой и пользуется ее благами. Он охраняет неприкосновенность при­роды, ее мирный покой. Ему внушают отвращение все голоса и звуки войны — ржание и топот коней, дребезжание боевых колесниц, бря­цание мечей, свист стрел. Защищая свои владения от чужаков, он на­водит на них безотчетный страх, который называют паническим.

Море мыслилось населенным многочисленными демонами — мор­скими старцами, нереидами, тритонами. По именам известны старцы Протей, Нерей, Форкис и Главк. Протей воплощал изменчивость моря. Он мог принимать любой облик и обладал даром пророчества, но ни­когда не применял этот дар по доброй воле.

Условно к морским существам могут быть причислены полупти­цы-полудевы сирены, заманивающие в глубину мореходов сладостным пением. Скорее всего, сирены — существа подземного мира, возве­щающие смерть. Отцом сирен греческий миф называет Ахелоя, счи­тавшегося владыкой всех пресных вод. Его сыновья — ахелои — изоб­ражались с рожками на голове.

К сиренам близки дочери морского старца Форкиса грайи, поме­щаемые на рубеже Океана и мира мертвых, на островке, который по­сещает солнечная колесница перед тем, как покинуть землю. В отли­чие от сирен грайи не имели в своем облике звериных черт, но и не обладали их привлекательностью. Их представляли отвратительными дряхлыми старухами, по очереди пользовавшимися единственным глазом и единственным зубом.

В ходе длительной религиозно-мифологической эволюции появи­лись девять муз, покровительниц искусства и знания. Первоначально, как и другие божества-множества, музы не имели ни индивидуально­го имени, ни индивидуального облика. Лишь постепенно в отдельных уголках Эллады выделились отдельные группы муз, которых древние поэты называли «старшими», «доолимпийскими» и количество кото­рых ограничивали.

Музы впервые появляются в «Одиссее», а Гесиод уже называет их имена: Каллиопа, Клио, Мельпомена, Эвтерпа, Терпсихора, Талия, По­лигимния, Урания, Эрато.

Матерью муз Гесиод называет Мнемосину, богиню Воспоминания, а отцом — Зевса:

Девять ночей сопрягался с богинею Зевс промыслитель, К ней далеко от богов восходя на священное ложе.

Очередная ночь давала жизнь одной из муз, и можно думать, что первоначально муза воспринималась как покровительница каждого года, дарованного верховным богом царям, которые, подобно критс­кому Миносу, были обязаны «в девятилетие раз общаться с великим Зевесом».

«Муса» (муза), по наиболее вероятному истолкованию греческого слова, — это «размышляющая», «помышляющая», «мыслящая», что одновременно объясняет, почему матерью муз названа Мнемосина: память — необходимый элемент размышления.

«Специализация» муз как покровительниц отдельных видов ис­кусств стала возможна лишь с появлением самих этих искусств. Мель­

помена сделалась покровительницей трагедии, Талия — комедии, Tep^ психора — танца, Клио — истории, Урания — астрономии, Эрато любовной поэзии, Каллиопа — эпоса.

Формирование олимпийского пантеона. Постепенно у эллинов сло­жились представления о богах, которых мы называем «олимпийцами»_f поскольку местом их пребывания считалась гора Олимп, расположен­ная в Фессалии, на границе между эллинами и варварами.

Представления об олимпийцах были такими же зыбкими, как и их образы. Они прошли вместе со своими почитателями долгий истори­ческий путь, уходящий корнями в мир первобытности, мысливший сверхъестественные силы по образу и подобию родовых коллективов. Эллинские мифы запечатлели в образах богов историю освоения че­ловеком окружающей среды и познания им своего места в ней. Каж­дый из небожителей, населявших Олимп, имел, согласно мифам, так­же свою земную родину — вполне конкретную местность, остров, гору и т.

C богами были связаны определенные растения или птицы, пре­смыкающиеся, млекопитающие. Орел, считавшийся вестником Зевса и постоянно находившийся у его ног на Олимпе, очевидно, приобрел это положение потому, что первоначально сам почитался как солнеч­ное божество, владыка неба. Священными животными Афины были змея и сова, у многих народов почитавшаяся как носительница муд­рости. Трагически кончившееся преследование Аполлоном прекрас­ной нимфы Дафны — свидетельство первоначального почитания лав­рового дерева, которое впоследствии стало играть особо значитель­ную роль в культе Аполлона. Равным образом с Зевсом связан царь лесов дуб, с Посейдоном — конь, с Дионисом — виноградная лоза и плющ, а с Персефоной — тополь. Все это — ценнейшая информация о доолимпийской религии, о том времени, когда сверхъестественные силы мыслились не в человеческом облике, а в виде камней, расте­ний, ЖИВОТНЫХ. {

В религии и мифах эллинов отразились изменения, внесенные в жизнь обитателей круга земель крушением минойского мира и ми­кенских царств и великим переселением народов XlI-XI вв. Культ Великой богини-матери уступает место культу патриархального вла­дыки — бога-отца. Им первоначально был не Зевс, а Посейдон, в обра­зе которого явны черты древнесредиземноморского бога-быка, в его супруге, переселившейся вместе с ним на Олимп, различимы черты священной коровы. Так, Геру, первоначальную покровительницу ост­

рова Самоса и Арголиды, называли «волоокой», а ее неудачливая со­перница Ио превращалась в телку. Гера в греческой мифологии — бо­гиня — покровительница брака и семейной жизни, строго карающая нарушителей супружеской верности. Первоначально Гера покрови­тельствовала суровому обряду перехода молодежи в брачный воз­раст — инициациям. Эти испытания нашли отражение в подвигах Ге­ракла, само имя которого означает «прославляющий Геру». По мере того, как смысл инициации становился неясен, Гера переосмыслива­ется в неутомимую преследовательницу Геракла, сына супруга Геры Зевса от земной ее соперницы.

Посейдон, уступив место верховного бога Зевсу, оттесняется в вод­ную стихию. Сначала он связывается с водами вообще, в том числе подземными (откуда его ипостась коня, животного, считавшегося хто- ническим), затем прочно занимает место владыки морской стихии.

«Сестра» Посейдона и Зевса Деметра — богиня плодородия, ве­ликая владычица природы. После превращения Зевса, первоначально мыслившегося как ее супруг, во владыку Олимпа она была вытеснена его новой супругой, Герой. Оставшись без супруга, Деметра отдала всю свою любовь и привязанность единственной дочери Персефоне, ежегодно умирающей и воскресающей богине растительности, кото­рую миф делает женой Аида, брата Зевса, Посейдона и Деметры.

Представления о его царстве, подземном мире, возникли из на­блюдений за спутницей жизни, ее вечной тенью — смертью. Перво­начально человек полагал, что душа умершего обитает там, где и ее оболочка (тело), — на месте погребения или в утробах зверей и птиц, поедающих труп. Затем, когда стали верить в небесных богов, появи­лась вера и в своеобразный «подземный Олимп» для подземных богов смерти —- и подвластных им душ мертвых. Отделенные от тел души сами или в сопровождении духов — слуг и спутников смерти спуска­лись в один из провалов в земле и оказывались перед Стиксом, под­земной рекой, девять раз опоясывающей землю. При переправе душе приходилось рассчитывать на помощь старца Харона, сына Ночи, вла­деющего черным челном. Сесть в него могла лишь душа, заплатившая выкуп. Поэтому мертвецу вкладывали в рот мелкую монету — обол. За рекой смерти, как и в домах богатых людей, опасающихся за свое добро, появился злобный сторожевой пес Кербер (Цербер), с тремя головами, виляющим хвостом перед входящими и злобно набрасыва­ющийся на выходящих. Сам Аид мыслился могучим мужем, восседа­ющим на троне. В зимние месяцы года рядом с ним находилась Пер- сефона. На остальные месяцы он отпускал ее на землю.

К Аиду первоначально был близок бог подземного огня Гефест, почитавшийся в местах, близких к действующим вулканам. Объяв­ленный сыном Зевса и Геры, он, согласно мифу, был поднят мла-

денцем на Олимп. Вызвав у матери отвращение, он был сброшец ею на землю, упал в море, был воспитан в подземном гроте нереи­дами, овладел мастерством кузнеца и вернулся во всеоружии на Олимп, где Гера отдала ему в жены самую привлекательную из бо­гинь — Афродиту.

Афродита, богиня чувственной любви и любовного очарования, — дочь Зевса и одной из океанид. По другой версии, она родилась у берегов Кипра из пены, образованной упавшим в море семенем бога неба Урана. Как и многие олимпийские богини, Афродита в гречес­кой религии — пришелица. Недаром главное место ее почитания — остров Кипр, рано заселенный финикийцами. Здесь, в городе Пафо­се, находился самый знаменитый из храмов Афродиты. Отсюда про­звища Афродиты — Киприда, Пафия, Пафосская богиня. О восточ­ном происхождении Афродиты говорит и история ее страсти к пре­красному смертному юноше Адонису, само имя которого имеет фи­никийское происхождение и означает «господин». Он почитался на Востоке как умирающее и воскресающее божество растительности. Прообразом Афродиты была, скорее всего, финикийская богиня люб­ви и плодородия Астарта.

Как богиня любви, Афродита имела множество возлюбленных — и среди богов, и среди смертных. На Олимпе это был сын Зевса и Геры Apec_fбог беспощадной, неистовой брани, тайный соперник трудолю­бивого Гефеста: Гефест создавал, Apec уничтожал. Согласно расска­занному Гомером мифу, Гефесту как-то раз удалось поймать Apeca и свою супругу в невидимые, хитро сплетенные сети. По другому мифу, Apec был, к радости стремящихся к миру людей, схвачен двумя вели­канами и брошен в темницу, но пробыл в ней лишь тринадцать меся­цев, после чего войны на земле уже не прекращались.

Афина, почитавшаяся микенцами как Атана, а минойцами — как Бритомартис и Афайя, постепенно оттеснила своих эгейских сопер­ниц. В облике Афины явственны черты покровительницы городской жизни и мирного труда. Афина была богиней честной, справедливой войны. Равная силой и мудростью Зевсу, Афина — главная его по­мощница в битве с неугомонным поколением старых богов — титана­ми. Первоначально — одна из великих богинь-матерей, более по­здним мифом Афина превращена в девственницу и дочь Зевса, родив­шуюся из его головы. Афине приписывалось создание культуры зем­леделия, приручение диких животных, обращение к занятию ремеслами и кораблестроению.

Культ Афины в большей мере, чем почитание других олимпийс­ких богов, был культом культуры в ее наивысших материальных и ду­ховных достижениях. Символично, что и город, получивший ее имя, стал средоточием культуры.

В столетия формирования мифов человеческие поселения с учас­тками для земледелия были островками в море лесов, покрывающих горы. Из лесов приходили хищники, нападавшие на домашних жи­вотных и уничтожавшие посевы. Но и люди охотились на диких жи­вотных и птиц, служивших им пищей. Человек разумный был челове­ком убивающим, но он еще не был настолько безрассуден, чтобы счи­тать себя господином дикой природы. Он был уверен, что над зверьем властвует владычица зверей, и тот, кто посягает на жизнь ее тварей, должен делиться с ней частью охотничьей добычи.

Покровительницей дикой природы в эпоху формирования олим­пийской религии стали считать Артемиду. Но множество прозвищ этой богини — Браврония, Тавропола, Ифигения и другие — застав­ляют думать, что едва ли не каждый лесной массив имел свою соб­ственную покровительницу диких зверей, не являющуюся ничьей до­черью, и лишь потом эти локальные божества объединились в единый образ великой богини.

В той «специализации», которую в глазах верующих приобрели олимпийцы, Аполлону было отведено священное знание, включавшее в широком смысле этого слова и искусство. Это позволило ему счи­таться покровителем сказителей, поэтов и художников и предводите­лем муз. Тех, кто осмеливался соперничать с ним, посягая на его сфе­ру, Аполлон ставил на место или безжалостно с ними расправлялся: у бога Гермеса он отнял лиру, а с сатира Марсия содрал кожу.

Аполлон — бог синкретический, соединивший в себе множество образов, среди которых не последнее место занимало местное мало- азийское божество. Неслучайно в «Илиаде» он — покровитель Трои. Остатком представлений малоазийских народов, помещавших своих богов на севере, явился миф, согласно которому часть года этот бог проводил в стране гипербореев, наслаждаясь пением лебедей и зрели­щем прыжков ослов (наверное, северных оленей), приветствующих приход весны. В позднем варианте мифа Аполлон родился на острове Делос от возлюбленной Зевса Латоны вместе с Артемидой, с которой он первоначально не имел ничего общего. Рождение его приветство­вали лебеди. Первым подвигом Аполлона считалась победа над чудо­вищным драконом Пифоном в Дельфах (Средняя Греция).

Среди земледельцев, особенно виноделов, пользовался почита­нием бог вина и хмельного неистовства Дионис, матерью которого считалась фригиянка Семела (Земля), а отцом — Зевс. В мифах о странствиях Диониса по всему свету, вплоть до Индии, отражен факт распространения виноградарства — культуры, первоначально чуж­дой Европе. Враждебность земледельцев к аристократам и пользо­вавшемуся у них наибольшим почитанием Аполлону запечатлена в мифе о превращении напавших на Диониса морских разбойников в

дельфинов. Дельфин же привел Аполлона в Дельфы, откуда его эпи­тет — Дельфиний.

В культе Диониса принимали участие его обезумевшие почита­тельницы менады (вакханки). Идеи дионисийства противостояли олимпийскому порядку и соответствующей этому порядку государ­ственной организации, согласно которой народ должен подчиняться знати, считавшей себя потомками богов. Включение Диониса в число олимпийцев было выражением достигнутого в период образования полиса компромисса между аристократией и демосом.

К олимпийским богам был причислен и древний покровитель па­стухов Гермес, которого стали считать сыном Зевса и плеяды Майи. Воплощением Гермеса считалась куча камней, каменные столбы у две­рей и ворот. Как носитель мудрости и тайных знаний о мире, он мыс­лился и проводником душ в Аид. В своей дальнейшей эволюции быс­трый и расторопный Гермес превращается в бога гонцов и бога тор­говли, покровителя путников и даже воров.

Таковы двенадцать олимпийских богов. Каждый из них воплоща­ет сложный комплекс представлений, сложившихся в ходе многове­кового развития греческого народа и его соприкосновения с другими народами. Помимо этого, образы богов и богинь переплавлялись в горниле творческих талантов и вбирали в себя философские пред­ставления, господствовавшие в разные эпохи истории античности. Зевс Гомера — это далеко не то же самое, что Зевс Гесиода, — гречес­ких драматургов и тем более философов.

Космогония. В космогонических представлениях эллинов явно ощущается влияние Востока. Это явствует прежде всего из сопостав­ления двух древнейших эпосов — гомеровского и гесиодовского, раз­деленных, скорее всего, полутора столетиями. У Гомера в картине мира присутствуют лишь отдельные элементы, навеянные развитыми восточными религиями, у Гесиода же в поэме «Теогония» дается за­вершенная космогоническая система.

Гесиод осознает историю создания мира богами как преодоление хаоса и неподвижности. Сначала зародился Хаос, а следом за ним «широкогрудая Гея» (Земля), Тартар (глубочайшие недра земли), за­тем — Эрос (вожделение, желание) и порождения Эроса — Нюкта (Ночь) и Эреб (Мрак). От их соединения появились Свет, Эфир и День. Земля сама из себя произвела равное себе ширью звездное Небо (Уран), Горы и «бесплодное море», а потом, соединившись с Ураном, породила сначала одноглазых и многоруких чудовищ, затем — тита­нов. Младший из них — Кронос — низвергает отца. За временем Кро­носа следует время его потомков, олимпийских богов. Изначальный Хаос, Уран, Кронос, Зевс составляют, таким образом, четыре мифоло­гические вехи в истории мироздания.

Мифы о богах и героях. То, что высших богов было двенадцать, выражало присущее многим народам древности представление об идеальной структуре космоса (двенадцать знаков зодиака, двенад­цать месяцев года и, соответственно этому, двенадцатиградье). Но сам состав двенадцати богов был во многом случайным и, во всяком случае, необъяснимым. Ведь помимо этих двенадцати, грекам были известны многие сотни других богов, и десятки из них не уступали по значению олимпийским избранникам. Были боги, изгнанные с Олимпа, в том числе родители олимпийцев — боги и демоны, пер­воначально более могущественные, чем последние, но ставшие их помощниками и слугами.

Греческие мифы объясняли происхождение отдельных богов, по­вествовали об их приключениях и отношениях друг с другом. И по­скольку за богами стояли силы и явления природы, греческая мифо­логия как система отражала представления о космосе в том виде, как они складывались и изменялись на протяжении веков. Мифы объяс­няли место в космосе человечества, взгляды на его развитие, на про­деланный им путь.

Часть мифов рассказывала о любовных связях богов со смертны­ми женщинами и богинь со смертными мужчинами, о рождении по­лубогов — героев. Понятие «герой» включало в себя не только благо­родное божественное происхождение, но и высокое общественное по­ложение того или иного персонажа. В герое воплощались все воинс­кие доблести. Силой он был почти равен богам, мог вступить с ними в бой, даже ранить и обратить в бегство. Герой оставлял после себя по­гребальный холм (героон) — свидетельство его посмертной славы и место культа. Эти герооны сохранялись и почитались во многих райо­нах Греции, при этом герооны одних и тех же героев появлялись в разных, далеко отстоящих друг от друга местах. Это связано с тщесла­вием аристократических родов, нуждавшихся в вещественном под­тверждении своего полубожественного происхождения.

Многие герои не были историческими лицами и носили имена, производные от названия племени, например, от ионийцев получил имя Ион, от эолийцев — Эол. Столь же фиктивны были родослов­ные — перечни предков, соединяющие существовавшие в полисную эпоху аристократические роды с героями и их божественными отца­ми и матерями. Но этими родословными очень дорожили, поскольку они не только обеспечивали почет их обладателям, но и обосновыва­ли права владения землей.

Политизация мифов. Греческая мифология чрезвычайно увлека­тельна не только своими сюжетами, но и их полисным переосмысле­нием. Людям античного мира незачем было заменять мифы микенс­ких времен и еще более отдаленной древности полисными мифами:

переосмысленные старые мифы ставились на службу новым обще­ственным прослойкам.

Особенно показательно переосмысление «биографии» Тесея, ге­роя города Трезен, расположенного на юго-восточном берегу Саро­нического залива. Афиняне в период начавшейся при Писистрате эк­спансии на морях остро ощущали отсутствие героя, который мог бы оправдать направленность их политики. Как назло, ни один из героев аттической мифологии или мифических царей, связанных с акропо­лем Афин, к этой роли не подходил. И пришлось «додумать» миф о трезенском герое Tecee, генеалогически связанном не с покровитель­ницей Афин Афиной, а с ее соперником в борьбе за обладание Атти­кой Посейдоном. И тогда в Афинах появился миф, будто у Тесея, кро­ме божественного отца, был отец смертный — афинский царь Эгей, сошедшийся с трезенской царевной Эфрой в ту же ночь, что и Посей­дон. После этого оставалось направить Тесея в Афины будто бы в по­исках родителя, связать его трезенскую биографию с судьбой Афин и отдать вместе с афинскими юношами и девушками на съедение крит­скому чудовищу Минотавру. Тесей спасает юных афинян и афинянок, уничтожает флот царя Миноса и по пути на новую родину посещает как раз те острова, на которые претендовали Афины. Возвратившись в Афины, он невольно, по рассеянности, становится причиной гибе­ли Эгея, который бросается в море, получившее название Эгейского. Время переосмысления образа Тесея афинянами совпадает с перио­дом образования афинской морской державы.

Был переосмыслен миф и о дорийском герое Геракле. Первона­чально деяния Геракла вписывались в репертуар обрядов испытания молодежи, которыми в Арголиде ведала богиня Гера, подобно тому, как в других частях Греции — Артемида. Испытания выявляли храб­рость, силу и находчивость юноши в схватке с дикими обитателями суши, воды и неба. Он должен был продемонстрировать умение сра­жаться с оружием и без него в сложных и разнообразных природных условиях и готовность принести руководительнице испытаний убитое животное. И только после этого он мог прибавить к имени, данному ему при рождении отцом, почетное прозвище «Геракл» — прославив­ший Геру.

География древнейших «деяний» Геракла ограничивалась Арголи- дой, затем —Пелопоннесом. C началом великой греческой колониза­ции, в которой активнейшее участие принимали дорийские полисы Коринф и Merapa, Гераклу и его подвигам стал открыт весь круг зе­мель. При этом осваивали они прежде всего западное направление, ибо древнейшие дорийские колонии были основаны в Сицилии и Южной Италии. На западе главными соперниками дорийских коло­нистов были финикийцы, почитавшие Мелькарта. Проявив чисто до­

рийскую агрессивность, Геракл присвоил финикийские мифы об ос­воении Запада, а также дал свое имя проливу, соединяющему Внут­реннее море с Океаном.

На Пелопоннесе дорийский Геракл отнял у критского героя честь основания Олимпийских игр. В Фивах Геракла отождествили с мест­ным беотийским героем Иолаем, который превратился в его родствен­ника и помощника, а потом и вовсе был забыт. Впрочем, за это и за многое другое Гераклу отомстила его супруга Иола, которая, судя по имени, относилась к кругу мифов об Иолае.

Так Геракл сделался общегреческим героем и, словно почетный гость, стал непременным участником всех пиров и сколько-нибудь значительных мероприятий. Чтобы не обидеть Геракла и стоящих за его спиной дорийцев, ему отыскали место и на корабле Арго, плыву­щем в Колхиду за золотым руном, и в гигантской общегреческой охо­те на калидонского вепря, избавив при этом от совершения подвига.

В греческих мифах встречаются элементы, восходящие к глубо­чайшей древности, к представлениям первобытных людей о боже­ственной силе фетишей, о родстве человека с животными, о всеобщей одухотворенности природы. Миф постоянно рос и обновлялся, нара­щивая новые слои коры и подпитываясь свежими соками. Это был не осколок старины, а живое древо, от которого отходили могучие ветви греческой, а затем и античной культуры — эпос, театр, философия, искусство. И даже когда его корни источили черви сомнений, порож­денные иным, враждебным ему мифом и чуждой духовной средой, и оно рухнуло вместе с питающей его общественно-политической структурой, порожденные им образы продолжали витать в иных вре­менах.

Человек и боги. Для эллина, как и для любого другого обитателя древней ойкумены, он сам, его жилище, его поселение или город, горы, низины, ручьи, море, небо, весь космос были наполнены зна­ками, подчас радужными, подчас пугающими. Случайный поворот собственной головы, дрожание века, чихание, писк мыши, полет лас­точки, крик совы, падение метеорита, радуга, выскочившая из реч­ной глади рыба, раскаты грома, встреча со случайным прохожим име­ли глубокое значение. Эти, на первый взгляд вполне обычные явле­ния могли заставить эллина отказаться от принятого решения, от свадьбы, от сражения, т.е. совершать неразумные с точки зрения здра­вого смысла поступки.

Античный человек был уверен, что каждая из подобных случайнос­тей послана ему благими богами для предупреждения о грозящей опас­ности; он относился к ним с полной серьезностью и пытался вникнуть в их смысл, и если это не удавалось, обращался к «знатокам», сделав­шим разъяснение «божественных» знаков своей профессией.

И, конечно же, важнейшими знамениями, посланными самими богами, считались сны. Согласно господствовавшим представлени­ям, во сне душа освобождалась от земных оков и могла воспарять в небеса для общения с богами или нисходить в подземный мир для встречи с душами ушедших родичей. Из подобных снов, возможно, берет начало мифология жизни и смерти, может быть, самое высокое, что создано человечеством.

Наряду со знамениями, посылаемыми богами «от доброты душев­ной», были и такие, которые добывались хитростью или искусством. Но это уже не религия, а магия, которой в древности, как и в наше время, пользовались (чаще всего от отчаяния) в кризисные времена. Примитивная магия была известна уже обитателю пещер, использо­вавшему ее приемы в борьбе за собственное существование или для обретения власти над своими сородичами и соплеменниками. В по­лисную эпоху с ее высочайшим расцветом естественных наук и удив­ляющим нас проникновением в тайны мироздания магия стала ис­кусством и, более того, частью науки, ибо такие величайшие ученые, как Пифагор и Эмпедокл, были магами, приобщенными к тайному знанию. Но чаще речь могла идти о магии, обслуживающей рядовых людей и обыденное сознание.

Ощущая близкое присутствие богов, которые, наблюдая с Олимпа за людьми, следят не только за такими крупными событиями, как вой­ны, но и за самыми интимными проявлениями их жизни, эллины счи­тали, что боги нуждаются не только в неведомо откуда берущейся ам­брозии, пище бессмертных, но и во всем том, что обеспечивает жиз­недеятельность смертного организма, и уделяли им «со своего стола» для их божественной трапезы ту же пищу, которой питались сами. Цель была одна — добиться признательности богов. Жертвоприно­шения составляли основу культовых действий и представляли собой столь разработанную систему, что для ее изложения потребовалась бы целая книга. Каждому из богов отдавали то, что соответствовало его месту в пантеоне, его функциям и как бы вкусу При этом учитыва­лось не только «местожительство» божества (земля, река, море, небо), но и время суток, наличие у бога супруги, свиты и множество других привходящих обстоятельств, превращавших жертвоприношение в на­уку, малейшее нарушение «законов» которой может привести к не­предвиденным последствиям. Жертвы были как бескровные, так и кровавые. Для последних имели значение порода животного, его воз­раст, окраска, наличие особых на нем знаков. Обычными были массо­вые жертвоприношения. Выражение «гекатомба» («жертва ста»), час­то употребляемое в античных текстах, — не формула, а реальность.

Отношения человека и бога мыслились как договор, связываю­щий обязательствами обе стороны. Вознаграждение бога рассматри­

валось как аванс в счет будущих щедрот и соответственно называлось «просфорой» (дословно «предвзносом»). Сельский житель, угощая бога толикой плодов, выращенных на клочке каменистой земли, об­ращался к нему не со словами благодарности, а с напоминанием:

Проку немного тебе, о боже, от этого дара,

Если же больше пошлешь — то и много больше получишь.

Божество старались не только заинтересовать, но и принудить к плодородию с помощью определенных действий и слов, относивших­ся к сфере секса, и отношения с матерью-землей мыслились как по­ловой акт. Пахарь, ведя первую борозду, как бы вступал с землею в связь и должен был быть обнаженным, при этом он обращался к ней с непристойными выражениями. Сами эти непристойности произно­сились в метрической форме не торжественного гекзаметра, а энер­гичного ямба. Название этого размера связывалось с именем рабыни Ямбы, развеселившей загрустившую богиню плодородия Деметру скабрезной складной шуткой.

Религиозные праздники в греческих полисах[‡‡‡]. Особое место в обще­ственной и частной жизни эллинских полисов занимали религиозные праздники. Впрочем, нерелигиозных праздников в древних общинах не было: любое мероприятие полиса, тем более праздник, проводи­лось под знаком полисных богов. В праздниках, как в зеркале, отра­зились представления древних людей о мире, отношение к богам, по­нимание значимости своей общины и своего места в этом мире.

Количество праздников не было одинаковым в разных полисах. Считалось, что особой религиозностью среди эллинов отличались афиняне, поскольку афинская общественная жизнь была наполнена большим числом религиозных праздников. По свидетельству Псевдо- Ксенофонта, автора «Афинской политии», не симпатизирующего де­мократическому полису и не стремящегося приукрасить его жизнь, афиняне справляли праздников вдвое больше, чем остальные элли­ны. В религиозном календаре Афин были праздники пятилетние (раз в пять лет по лунному календарю), ежегодные и ежемесячные.

Аристотель сообщает, что афиняне справляли пять (а с 329—28 г. — шесть) пятилетних праздников. Это были — Великие Панафинеи, уста­новленные тираном Писистратом в честь богини — покровительни­цы полиса и праздновавшиеся в третий год каждой Олимпиады (в от­личие от Малых, ежегодных Панафинеи, устраивавшихся со времени первого объединителя Аттики, легендарного Тесея); паломничество на Делос, к месту рождения Аполлона и Артемиды (было и другое паломничество, совершавшееся раз в семь лунных лет); Большие Элев­

синии — мистерии в честь Деметры и Коры, в отличие от Малых, еже­годных мистерий; Бравронии — праздник в честь Артемиды Браврон- ской, Артемиды-Медведицы, справлявшейся в Афинах и в Бравроне (на восточном побережье Аттики); Гераклеи — праздник в честь героя Геракла, проводившийся в деме Диомеи, к востоку от Афин. Шестой, более поздний пятилетний праздник в календаре Афин справлялся в честь бога огня Гефеста — Гефестеи. Кроме названных пятилетних праздников, Афины справляли более 40 ежегодных — в честь всех бо­гов афинского пантеона. Главные же боги Афин имели в религиозном календаре полиса по пять и более праздников. Например, праздники Зевса — Диасии, Диполии, Диисотерии, Пандии, Апатурии (общеио­нийский праздник в честь Зевса и Афины, когда члены фратрий соби­рались вместе для отправления родового культа); праздники Артеми­ды — Бравронии, Бендидии, Таврополии, Элафеболии, Фаргелии (со­вместный с Аполлоном); праздники Афины — Синойкии, Плинте- рии (праздник омовения одежд Афины), Скиры, Аррефории, Панафинеи, Апатурии (совместный с Зевсом), Осхофории (Пианеп- сии) — праздник Аполлона Феба с почитанием Афины и Тесея; четы­ре праздника в честь Диониса, в том числе Великие или Городские Дионисии и т. д. Афинский год заканчивался Диисотериями — празд­ником, посвященным Зевсу-Спасителю.

В ходе этого праздника, в последний день афинского года, пер­вый архонт (архонт-эпоним) совершал жертвоприношение в честь Зевса-Спасителя.

Каждый день года был расписан между богами. Так, четвертый день каждого месяца афинского календаря посвящался Гермесу, седь­мой — Аполлону, в восьмой устраивался совместный праздник Тесея и Посейдона, вся третья декада любого месяца отводилась главной покровительнице афинского полиса — богине Афине.

Сценарий большого религиозного праздника включал торжествен­ные процессии с приношениями богам, жертвоприношения, театраль­ные представления в форме состязаний поэтов и драматургов-трагиков или комедиографов, спортивные, а в зависимости от праздника, и му- сические состязания. Во время некоторых афинских праздников устра­ивался бег юношей с горящими факелами. Это было на Панафинеях, Промефиях, Гефестиях, на праздниках Пана и Артемиды.

В программу Малых Панафиней входило торжественное шествие жителей Афин на акрополь, к статуе своей покровительницы. Участ­ники шествия несли Афине дары — корзины и сосуды с плодами, вет­ви оливы, сотканный для богини пеплос и др. В процессии принима­ли участие и девушки, представительницы наиболее знатных родовых кланов. Важная часть праздника Панафиней — состязания (агоны). Первоначальная программа включала лишь конные состязания, но

позднее к ним были добавлены гимнастические, а при Перикле и муси- ческие состязания, во время которых рапсодами обязательно исполня­лись гомеровские песни. А поскольку праздник посвящался богине- воительнице, в программу входило исполнение военных танцев со щи­тами. Для мусических агонов специально было выстроено здание у юго- западного склона акрополя — Одеон (от греч. «одэ» — песня).

Во время празднования Великих Панафиней устраивался бег мо­лодых людей с зажженными факелами. Факелы передавались как эс­тафета из рук в руки. Участников бега было много — по 40 человек от каждой филы. Это было состязание фил: юноши бежали десятью коман­дами (по числу аттических фил). Участники были расставлены от Ака­демии, где начинался бег, до города. Расстояние между ними состав­ляло 25 м, общая протяженность дистанции — 1 км. Каждый участ­ник должен был пробежать эти 25 м до следующего своего товарища по филе, не погасив факела. Последний член филы добегал до цели. Победа была коллективной: ее отмечали все 40 участников победив­шей филы и сама фила.

На празднике Аполлона и Артемиды — Фаргелиях и на двух праз­дниках Диониса — Ленеях и Великих Дионисиях устраивались состя­зания хоров. По существу это были состязания фил, ибо каждая фила выставляла свой хор и избирала своего хорега. Именно хореги наби­рали хоры, часто на собственные средства, и готовили их к выступле­нию. Победа хора приносила победу филе.

Общеэллинские праздники. Наряду с праздниками, отмечавшимися в отдельных полисах, существовали и общеэллинские праздники, принимавшие форму игр в честь бога или героя, почитавшегося все­ми эллинами. Наиболее прославленный праздник эллинов проводил­ся каждые четыре года в Олимпии (местность в западной части Пело­поннеса). В пространстве между сливающими реками Алфей и Кла­дей находился курган героя Пелопса, будто бы давшего имя Пелопон­несу. Существовала легенда о том, что на открытии первых погребальных игр в честь Пелопса присутствовал Геракл (но не до­рийский, поскольку речь шла о древнейших играх, когда еще не было дорийцев, а критский), который одержал победу во всех видах состя­заний. Исторически засвидетельствованные письменными источни­ками Олимпийские игры, считавшиеся возобновлением древних, па­дали на год, от которого впоследствии греками велось летоисчисле­ние (776 г. до н. э.). На время игр объявлялось священное перемирие и все дороги, по которым можно было добраться в Олимпию, считались находящимися под покровительством Зевса.

Сам праздник распадался на две части: священнодействие и со­стязания, которые также были частью священной церемонии. Глав­ные жертвы приносились Зевсу, Гере, а затем и другим богам и боги­

ням. Победитель в Олимпийских играх считался человеком, отмечен ным богом, поэтому он получал венок из священной оливы, pocι∏e⅛ на храмовом участке, и пользовался у себя на родине божественным^ почестями.

Вторыми после Олимпийских игр по известности и великолепию были игры в долине у подножия Парнаса в честь Аполлона, которому приписывалось основание этих игр после победы над Пифоном. От­сюда название игр — Пифийские. Начавшись с состязаний певцов, исполнявших под кифару пеан (гимн, прославляющий Аполлона), они были дополнены в 590 г. состязаниями и в других видах искусства. Лавровый венок, сплетенный из ветвей росшего в Темпейской долине священного лавра, стали оспаривать музыканты, поэты, ораторы, ак­теры. Затем в программу празднества были включены атлетические и конные состязания, во время которых также звучала музыка Аполло­на. Не случайно именно в Дельфах на стене одного из зданий сохра­нилась запись музыкального отрывка, записанного специальными нотными знаками.

Общеполисные игры проводились также на Коринфском пере­шейке (Истме). Истмийские игры устраивались раз в два года в честь Посейдона, бога, которого почитали здесь раньше Зевса, в те време­на, когда он еще не был покровителем морской стихии. Главным в этом празднике были бега колесниц, хотя состязались также и атлеты и даже поэты и музыканты. Победители награждались венками из СО’ сновых ветвей, срываемых с сосен священной рощи этого бога, или из стеблей свежего сельдерея.

Еще одним проводившимся каждые два года общеполисным праз­дником были посвященные Зевсу Немейские игры (проводившиеся в Немейской долине Арголиды). Возникли они в 573 г., но их основате­лями считались семь мифических героев, шедших в поход против Фив. Включались в них бег, борьба, конные ристания, наградой слу­жили венки из сухого сельдерея.

Мистерии. Наряду с праздниками, открытыми для всего населе­ния полиса, были и закрытые, участники которых знакомились с тай­ным знанием и совершали обряды, державшиеся в тайне. Их называ­ли мистериями. Наиболее известны мистерии, происходившие под Афинами в Элевсинах. Проходили они дважды в году — весной и осе­нью. Содержанием Осенних (или Великих) элевсиний было похищение дочери Деметры Персефоны Аидом и ее брак с ним. Весенние (или Малые) элевсинии посвящались возвращению Персефоны на землю и ее браку с Дионисом. Вновь посвященные допускались первона­чально только к Малым мистериям. Очистившись предварительно водами протекавшей по Афинам реки Илисс, ночью мисты (как на­зывают допущенных к участию в мистериях) с факелами и в масках

отправлялись к сооружению, сложенному из пригнанных друг к другу каменных плит. Общими усилиями одна из этих плит отодвигалась, и из ниши в нижнем камне доставался свиток, содержавший правила проведения мистерий. Эти правила громко зачитывались и вновь пря­тались в каменное убежище, после чего мисты во главе со жрецами отправлялись в храм, бывший центром культа Деметры и Персефоны. Судьба именно этой богини давала участникам мистерий надежду на возвращение к жизни после смерти.

В храме посвященные приобщались к жгучей тайне потусторон­него существования; они проходили из одной части святилища в дру­гую. Временами вспыхивал яркий свет, выхватывавший из мрака тени или фигуры чудовищ подземного мира. Одновременно раздавались собачий лай, скрежет, вопли и стоны, усиленные специальными при­способлениями. После всех этих ужасов смерти перед мистами от­крывались помещения, полные света. Взявшись за руки, под успока­ивающие звуки флейт, мисты исполняли ритуальный танец ликова­ния и возвращения к жизни. Элевсинский обряд мыслился как подго­товка к переходу из одного мира в другой, как наглядный урок преодоления загробных мук и приобщения к бессмертию.

Посвященному в Малые мистерии через год открывались девяти­дневные Великие мистерии, приходившиеся на время между жатвой и новым посевом. Очистившись, омывшись, совершив жертвоприно­шения богам на протяжении пяти дней, на шестой день они объеди­нялись в праздничном шествии и в венках, с факелами, мотыгами и серпами двигались по Священной дороге в храм. Оставшиеся дни они проводили на морском берегу, видимо, разыгрывая сцены из мифов о Персефоне.

Видимо, не меньшей древностью, чем элевсинские, обладали ми­стерии островов Лемноса, Имброса и Самофракеи в честь богов каби- ров пеласгийского или фракийского происхождения. Боги-спасители кабиры, спасавшие людей от бурь и иных бедствий, считались в то же время громовыми божествами, карающими за прегрешения и про­ступки. Клятва кабирами считалась самой страшной как у эллинов, так и у других народов, к которым перешел культ кабиров. Вместе с кабирами на Самофракеи почиталась малоазийская богиня-мать Ки­бела, а также ее сыновья — Зевс, Дионис, Гермес, Плутон, и дочери — Деметра, Афродита, Артемида, Персефона. Культом Кибелы ведали жрецы, встречавшие приближавшиеся к острову корабли и провожав­шие в храм тех, кто желал приобщиться к таинствам. Эти жрецы при­нимали исповеди грешников, очищали их от грехов, после чего вво­дили в тайны культа. Посвященные получали железное кольцо, кото­рое должны были носить всю жизнь.

Согласно мнению современных ученых, происхождение мистеру коренится в инициациях, древнейших обрядах перехода из одной B03_x растной группы в другую. В придании же мистериям описанного χ_ax рактера велика роль восточных религий, с которыми познакомилис_ь первые посвященные в тайны мироздания при посещении Египту Месопотамии и Финикии. Известно, что Пифагор использовал приц. ципы мистерий для обучения наукам избранной молодежи.

Оракулы. Связующую роль между людьми и богами брали на себя также оракулы, особого рода объединения жрецов, занимавшихся га- даниями и дававших советы по самому широкому кругу вопросов. Знаменитейший и древнейший оракул существовал при храме Земли в Додоне (Эпир). Его упоминает Гомер, называя его пеласгийским и связывая его деятельность с жрецами «седлами», никогда не мывши­ми ног и спавшими на голой земле. Впоследствии главным богом ора­кула стал Зевс, и жрецы для ответа на задаваемые вопросы прислуши­вались к шелесту листьев дуба, священного дерева Зевса, и к журча­нию протекавшего рядом ручья. Гадание совершалось также по таб­личкам из свинца с записанными на них вопросами.

C VII в. до н. э. наиболее популярным стал дельфийский оракул при храме Аполлона в Дельфах, в горной долине, на склоне горы Пар­нас. Согласно храмовой легенде, именно здесь Аполлон одолел чудо­вищное порождение Земли — змееногого Пифона.

Предсказания давались дельфийским оракулом девять месяцев в году: сначала по нескольку раз в месяц двумя девами-пифиями, асів, н. э. — одной пифией, пятидесятилетней женщиной, раз в месяц. Бес­связным выкрикам пифии, восседавшей на священном треножнике и вдыхавшей наркотический дым, жрецы придавали чаще всего форму стихотворного изречения, допускавшего разные толкования, чтобы от­ветственность, в случае принятия вопрошающим неправильного реше­ния, ложилась на него самого. Этот оракул долгое время пользовался огромным авторитетом во всем греческом и варварском мире.

Наряду со знаменитыми оракулами существовало множество других. Неподалеку от прославленного в мифах Орхомена находил­ся оракул Аполлона, принимавший вопросы жаждущих совета в письменном виде в запечатанном сосуде и дававший ответы на сле­дующий день. В Аргосе на Пелопоннесе, в святилище Аполлона, предсказательница приходила в экстаз от глотка крови жертвенных животных.

На восточном берегу Эгейского моря, в Дидиме, близ Милета, имелся оракул при храме Аполлона, где была своя пифия, впадавшая в божественное безумие от воздействия воды из местного источника. При ней состоял жрец-переводчик. Пользовавшийся советами дидим- ской прорицательницы царь Лидии был настолько щедр к оракулу,

что его золота хватило на постройку милетянами военного флота для войны с персами (в 494 г. до н. э., после поражения малоазийских греков, оракул был разрушен персами).

Вопросы, над которыми приходилось ломать голову жрецам, ин­тересны для понимания религиозного сознания эллинов, их представ­лений о возможностях не только оракула, но и божества. Один из воп­рошавших доверил свинцовой табличке вопрос, им ли зачат младе­нец, который вот-вот должен родиться у его жены; второй желал уз­нать, кто похитил подушки, которые он, видимо, проветривал на свежем воздухе; третий спрашивал, будет ли для него выгодным раз- ведение овец; некая женщина интересовалась, окажется ли удачным ее лечение.

Многие оракулы специализировались на помощи больным, чаще всего прибегая к священным снам. Другие шли еще дальше, открывая вопрошавшим тайны загробного мира. Таков был оракул Трофония в расщелине, ведущей в подземную пещеру. «Путешествие в Аид» со­провождалось такими искусными звуковыми эффектами, что верую­щий почти утрачивал сознание и в каком-то мираже узнавал мертвых, с которыми хотел встретиться.

Этрусская религия. В конце II—начале I тысячелетия до н. э. изменилась этническая карта Апеннинского полуострова и примы­кавших к нему крупных островов — Сицилии, Сардинии и Корсики. Адриатическое побережье Италии заселили племена иллирийского происхождения — давны, певкеты и родственные им венеты и месса- пы. Остров Сардиния был захвачен выходцами из Малой Азии, тир- ренами, которые два столетия спустя переселились на полуостров, зах­ватили там города пеласгов и образовали новую народность — этрус­ков. Значительную часть Италии занимали племена умбров, самни­тов и латинов, которые оттеснили на юг полуострова, а затем и на остров Сицилию сикулов, а на север — лигуров. Помимо того, в V в. до н. э. в долине Пада (По) поселились перешедшие через Альпы кель­тские племена.

Этой сложной этнической картине соответствовала пестрота ре­лигиозных представлений обитателей Италии. До III в. до н. э., когда Италия была завоевана римлянами, не приходится говорить о какой- либо одной религии, но могут быть выделены религии этрусская и римско-италийская (о религиозных представлениях иллирийцев, ве­нетов, мессапов известно слишком мало).

Пантеон. Согласно представлению римлян, этруски были народом, особенно приверженным почитанию богов. Подобно эллинам, они мыслили их в человеческом облике. Восточное происхождение имели

богини Туран (соответствовавшая эллинской Афродите), Аритими (па. раллель греческой Артемиды), Менрва (соответствовавшая римской Минерве). Богиня Уни, аналогичная италийской Юноне, попала в эт­русский пантеон через пеласгов. Богини восточного происхождения, как и у эллинов, считались покровительницами плодородия, «влады­чицами зверей». Их имена и образы отражали различные функции бо­гини-матери Востока. Однако супругом богини-матери был бог неба и света пеласгийского происхождения Тиния, соответствующий индоев­ропейским богам-громовержцам Зевсу, Юпитеру, Индре, Перуну. Тин совместно с Уни и Менрвой составляли этрусскую триаду богов, ко­торая впоследствии почиталась в Риме в возведенном этрусками Ка­питолийском храме. Тиния считался распорядителем трех молний и правителем трех из шестнадцати небесных регионов. Регионы Тини. были расположены на севере, по соседству с регионами бога начал Килена, соответствовавшего римскому Янусу. Первая из молний Тини просверливала, вторая — рассеивала, третья — испепеляла. Примене­ние третьей молнии допускалось лишь с согласия совета высших богов.

Широко было распространено у этрусков почитание божеств про­израстания и плодородия. Эллинскому Дионису-Вакху соответство­вал этрусский Фуфлунс (Паха), которому чаще всего приносился в жертву козел (zusle). C богом Сатре было связано космогоническое учение и представление о «золотом веке» — эпохе изобилия и всеоб­щего равенства далекого прошлого, что соответствует сходным пред* ставленням и других народов.

Водная стихия была отдана богу Нетунсу, которому совершали/ возлияния водой и вином. Нетунс был отождествлен с эллинским По­сейдоном и в изображениях на этрусских зеркалах принял его ору­жие — трезубец. Гефесту соответствовал Сефланс, почитавшийся в ме­стах развития рудного дела и металлургии. К кругу Сефланса отно­сился Велхан, соответствующий древнейшему критскому богу Фелха- ну, изображавшемуся на критских монетах в виде обнаженного юноши ÷ с ветвью и петухом в руках (петуха эллины приносили обычно в жерт* ву подземным богам). Покровителем наступающего года был MapuC_f изображавшийся младенцем, выходящим из большого глиняного со^^! суда с тремя амулетами на шее, символизирующими три возраста. Бог Аплу, отождествлявшийся с греческим Аполлоном, изображался об­наженным юношей с лавровым венком на голове, обычно рядом с Менрвой и Херкле (Гераклом) и воспринимался как хранитель людей, стад и посевов.

Эллинским богам подземного царства Аиду и Персефоне соответ­ствовали этрусские боги Eumaи Персефнаи. Несмотря на сходство имен, суровый и непреклонный облик этрусской владычицы подзем­ного царства существенно отличает ее от нежной и кроткой дочери

Деметры, похищенной Аидом. Эл­линскому перевозчику душ в под­земное царство Харону соответ­ствует Хару, но это не благодуш­ный старец, а демоническое суще­ство с крючковатым носом, с острыми ушами, с крыльями за спиной, вооруженное молотом на длинной рукояти. Примечательно, что в Риме во время гладиаторских игр, заимствованных у этрусков в середине III в. до н. э., палач, до­бивавший смертельно раненных гладиаторов, носил маску этого демона смерти и имел его атри­бут — молот. Близок к Xapy и дру­гой этрусский демон царства смер­ти — Тухулка, имевший еще более устрашающий облик: из его хвоста выползают змеи.

Этрусское зеркало с изображением Геркля, сосущего грудь богини Уни (греческой Геры)

Особой группой этрусских божеств были Лазы. Некоторые из них имели индивидуальные имена и осмысливались как служанки Туран. Из множества Лаз выделялась богиня Лаза — юная обнаженная жен­щина с крыльями за спиной, зеркалом, табличками для письма и гри­фелем в руках. Лазы (лары) считались у римлян покровительницами дома и домашнего очага.

Сравнение этрусской религии с религиями других древних наро­дов позволяет с достаточной степенью уверенности утверждать, что истоки ее уходят в северные и восточные, по отношению к Италии, области, откуда прибыли предки этрусков — пеласги и тиррены. Представления этрусков о священном характере царской власти с ее атрибутами — двойным топором (лабрисом) и троном, как и сложная система взглядов на строение и происхождение мира, — также вос­точного происхождения.

Книги Тага. Как и все развитые религии, этрусская религия обла­дала своим «священным писанием», авторство которого приписыва­лось пророку. Создателем этрусской «библии» считался Таг, согласно преданию, выпаханный из земли в облике младенца с седыми волоса­ми, пропевшего учение окружившим его лукумонам (царям-жрецам). Само имя Таг (Tages) по блистательной по своему невежеству этимо­логии греческих знатоков связывалось с греческим словом «земля», воспринимаясь как часть фразы «произведенное из земли» (ta ek tes ges). Между тем это было имя древнейшего бога Дагона (в этрусском

языке звук «д» передавался как «т»), почитавшегося также пеласгами, филистимлянами в качестве покровителя земледелия. Записанные песнопения Тага и составили то, что римляне называли «этрусской дисциплиной» (учением). Она делилась на книги, излагавшие этрус. скую космогонию и космологию, культовые предписания, В ТОМ ЧИС. ле правила гаданий. Книги Тага были переведены с этрусского оригц. нала на латинский язык стихами, но до нас не дошли. Об их содержа­нии можно судить по имеющимся у античных авторов описаниям де­ятельности гаруспиков, по произведениям этрусского религиозного искусства и культовым памятникам.

Космогония этрусков. Мир виделся этрускам в виде трехступенча­того храма, верхняя часть которого соответствовала небу, средняя — поверхности земли, нижняя — подземному царству. Миры эти счита­лись связанными между собой, что давало основание этрусским га- руспикам предсказывать по расположению светил судьбы народа и каждого отдельного человека. Средний и нижний миры, согласно представлениям этрусков, соединялись ходами, по которым души мертвых спускались в сопровождении демонов смерти. В каждом эт­русском городе сооружались подобия таких ходов в виде ям-окон, ис­пользовавшихся для принесения жертв подземным богам и душам предков. Судя по структуре светильника, обнаруженного в этрусской гробнице, через это «окно» душа попадала в океан, заселенный морс­кими животными и демоническими существами — сиренами и, про­ходя его, оказывалась во власти Медузы, являвшейся владычицей под­земного мира, матерью-смертью. Наряду с делением мира по верти­кали существовало присущее восточным народам представление о его горизонтальном делении на четыре части света, при этом в западную часть помещали злых богов и демонов, в восточную — солнечных и добрых.

Этой религиозной структуре соответствовала архитектура этрус­ского жилища с расположенным в центре помещением (атрием), имевшим окно-отверстие в потолке, открытым небожителям и ис­пользуемым для магических церемоний. Если в дом вступал человек в оковах, что, согласно закону магии, могло сковать обитателей дома, для снятия вредоносной силы оковы удалялись через отверстие в по­толке.

Календарь. В космогоническую систему этрусков входили их ори­гинальные представления о времени, нашедшие отражения в кален­даре. Месяц обозначался словом tivr (от слова «луна» — «tiv»; инте­ресно сравнить со словами «div», «диво» в индоевропейских языках)· Большинство известных нам названий этрусских месяцев образованы от имен богов. Так, месяц транера, соответствующий июлю, образо­ван от имени богини Туран, а кафре (апрель) — от имени солнечного

бога Кафа. Месяц делился на три части, названия которых впослед­ствии от этрусков перешли к римлянам. Окончание старого и нового года у всех народов связано с религиозными церемониями. Этруски отмечали эту календарную дату вбиванием в стену храма богини Hop- ции гвоздя. Этот «годичный» гвоздь на языке этрусков назывался «cleva etanal». Он символизировал появление на небе новой звезды. Стена этрусского храма с торчащими в ней золотыми шляпками гвоз­дей ассоциировалась со звездным небом.

В священных книгах этрусков содержалось учение о веках — о том, сколько этрусками прожито лет, когда оканчивался один век и начинался следующий, а также каким веком завершится существова­ние «этрусского народа». При этом век в этрусском понимании не обязательно длился столетие. Были века по 119, по 123 года, были и меньше ста лет. Длительность века определялась в каждом из этрус­ских городов по длительности жизни людей, рожденных во время ос­нования города, и по небесным знамениям. Этрусскому народу было предсказано десять веков существования, надо думать, со времени их появления в Италии. Этрусское «вековое учение», воспринятое рим­лянами, использовалось ими для обоснования наступления золотого века Римской империи.

Римско-италийская религия. Слово «религия», вошедшее в современные языки, имеет римское происхождение. Но римляне и италики вкладывали в него иной, чем другие древние народы, смысл. Они понимали под религией связь человека (и общины) с миром сверхъестественных сил и духов, включавшую знания о нем и спосо­бы, с помощью которых можно было себя обезопасить от этого могу­щественного мира или добиться от него помощи.

Римлянин, попав на Восток, в Сирию или Иудею, при виде людей в храмах, бьющих себя в грудь и исступленно что-то выкрикивающих на непонятном языке, мог принять их за безумцев, бессильных по­нять смысл религии. А смысл этот, по разумению римлян, заключался в строгом исполнении обязанностей по отношению к богам (духам), что позволяло требовать и от них точности и порядочности. Если ты обещал кому-либо из богов (духов) голову, попросив от него что-либо взамен, то ты можешь рассчитывать на ответный дар. Если твое поже­лание не выполнено, значит, ты обратился не к тому богу (духу) или совершил какую-либо неточность в общении с ним. Например, если ты обещал голову быка, а принес на алтарь головку лука, ты бога об­манул. Но если ты не уточнил, о какой голове идет речь, сказав просто «голову», можешь ограничиться хоть маковой головкой.

Римская религия отличалась 6o¾_x шой консервативностью. Она сохрани^ почитание невидимых сил и духов, холившихся в постоянном взаимоде^ ствии и общении с людьми — римляц_е называли их питіпа(дословно: имена) Они мыслились группами, превосходя. ЩИМИ СВОИМИ ВОЗМОЖНОСТЯМИ людей, Но организованными по тому же родовому принципу. Это маны (духи предков), лары (духи — покровители поля и дома), пенаты (покровители домашних припасов), гении и юноны (духи про. должения рода).

Кроме добрых духов дома были злобные духи — лемуры. Если че­ловек начал говорить что-то несуразное или буйствовать, не иначе как в него вселились лемуры. И от них было средство. Каждый домо­хозяин в праздник лемуров должен встать в полночь, войти в двери и, повернувшись к ней спиной, открыть ее ногой. После ЭТОГО Надр было, не промахнувшись, швырнуть наружу горсть черных бобов и девять раз прокричать: «Этими бобами я выкупаю себя и своих». Так он оберегал свой дом от безумия на год — до следующих лемурий. Существовали также духи плодов — помоны; ведавшие всходами зла­ков семоны (сравн. наши «семена»); отвечавшие за рождение парки. Таких богов имели десятками поля, леса, двери домов, их имел каж­дый из римских холмов, населенных римлянами и сабинянами, гово­рившими на другом языке. Боги холмов получали жертву хотя и по отдельности, но на общем празднике Семихолмье.

У этих «нумина», в отличие от богов, не было не только личного имени, но и пола, что не мешало каждому из них обладать могуще­ством в своей сфере и мыслиться настоящими богами. Такого рода «множества» не имели никакого облика. Во всяком случае, как утвер­ждали древние знатоки италийской и римской религий, у древней­ших обитателей Италии не было изображений богов, а когда в них возникла нужда, пришлось обращаться к соседям-этрускам.

В Риме господствовала патриархальная семья (familia) с сильной отцовской властью. В семье главным действующим лицом в общении с богами был отец семейства, но за пределами дома культом ведали еще до возникновения государства главы определенных родов (Фаби- ев, Юлиев и т. д.), обосновывавших право на эту привилегию соответ­ствующими преданиями. Участниками родового культа могли быть только члены данного рода. Допущение посторонних к родовым куль­там считалось кощунством, ведущим к вымиранию рода. Культ мог отправляться и внутри курии, которая представляла собой объедине-

186

ниє мужчин по возрасту, наподобие «мужского дома» у некоторых сла­боразвитых племен. Каждая курия выбирала для руководства жерт­воприношениями лиц старше пятидесяти лет, хорошего поведения, лишенных физических недостатков. Члены курий участвовали в со­вместных жертвоприношениях богиням плодородия.

Помимо патрициев, надолго сохранивших деление на роды и ку­рии, в Риме было немало плебеев. Различия между религиозными представлениями патрициев и плебеев были весьма значительными. В обрядах, связанных с основанием города, в праздниках древней­ших римских божеств принимали участие только патриции. Они же почитали такие абстрактные божества, как «Честь», «Верность», «Победа», «Согласие». У плебеев была своя триада богов плодородия: Церера, Либер и Лидера. На своем холме Авентине они почитали ита­лийскую богиню Диану, священные рощи которой находились в ме­стах их первоначального обитания, в землях Ариция, Тускула, Анаг- нии, Тибура. День основания храма не совпадал с праздником Диа­ны в Ариции. Другим плебейским божеством была Фортуна, культ которой за пределами Рима засвидетельствован в Анции, Пренесте и Тускуле. Храм Фортуны в Риме на Бычьем рынке был основан по­кровителем плебеев, шестым римским царем Сервием Туллием. В храме, вопреки римским обычаям, стояла культовая деревянная ста­туя богини.

Не допускаемые к культу патрицианских богов и к ауспициям (га­даниям), без которых нельзя было начать какого-либо государствен­ного дела, плебеи тем самым исключались из общественной жизни. Только с уничтожением различий в религиозных верованиях патри­циев и плебеев возникает настоящее Римское государство.

Пантеон. Духи родов, курий и племен сходили на нет вместе с древнейшей родоплеменной организацией или трансформировались под влиянием новых отношений. Складывается пантеон богов — по­кровителей государства и связей между людьми, которые свойствен­ны раннеклассовому обществу. Новая роль войны сказалась на изме­нении представлений, связанных с богом — покровителем земледе­лия Марсом, который становится покровителем не только земледе­лия, но и войны. Появляются также боги — покровители ремесла и торговли (Геркулес и Меркурий). Процесс образования римского пан­теона находится в тесной связи с политической историей, в особен­ности с насильственным объединением Италии под эгидой Рима.

Пословица гласила: все дороги ведут в Рим. Этими же дорогами вместе с людьми, искавшими в столице мира и в Италии удачи или насильственно пригнанными туда в оковах, незримыми сонмами вступали и боги. И вскоре то там, то здесь появлялись их алтари и храмы. Римский пантеон VIl-VI вв. разительно отличался от пан­

теона III-II вв. Уже в раннюю эпоху своей истории, при соправит_е ле Ромула Тите Тации, к римлянам пришли некоторые боги сабц_ч нян. Второй римский царь сабинянин Нума Помпилий широко oγ₄ крыл ворота Рима для сабинских богов и одновременно создал pHχ_lx ский календарь и культ. При этрусских правителях Тарквиниях эк русские боги заняли своими богами одну из двух верщ^ высившегося над излучиной Тибра холма, которому дали имя Ka∏⅛ толий. Они сбросили с него их римских предшественников, κpo∏_β трех, державшихся уж очень крепко — Марса, Ювенты (богини κ>Ho∣j сти) и Термина (бога разделительных межей), и поныне живущего^ научном и философском обиходе. Высившийся над форумом, таюед этрусским творением, и над всем Римом, сооруженным в соответ^ ствии с предписаниями этрусской религии, храм Юпитера Капитал лийского имел три помещения для трех богов. Среднее из них пред| назначалось самому Юпитеру, справа и слева были помещения для Минервы и Юноны, типично этрусских богинь Менрвы и Уни, и этя позволяет разглядеть в верховном боге Рима этрусского бога грома а молнии, владыку дня — Тина. Гипотеза подтверждается и терракота* вой статуей Юпитера: первоначально антропоморфные изображения были чужды римской религии с ее почитанием «нумина», безлики^ духов и сил. Об этрусской основе культа Юпитера Капитолийского^ свидетельствует культовая статуя и квадрига (колесница, запряжен^ ная четверкой коней), венчающие фронтон храма: они были изваяв ны современником Тарквиниев, этрусским мастером Булкой из сон седнего с римлянами города Вейи. В 364 г. в Рим была доставлена богиня города Вольсинии Норция вместе с запасом золотых γbo3*-j дей, которые каждый год вбивались в стену ее храма на родине, а теперь стали вбиваться в стену храма Юпитера Капитолийского.

Испытывая длительное влияние своих могущественных соседей во всех сферах жизни и культуры, Рим, тем не менее, оставался латин­ско-сабинским городом. Этруски не обратили римлян в «свою веру», но способствовали превращению родоплеменных культов Рима в по­лисную религию.

C «этрусской дисциплиной» были связаны введение римлянами календаря, появление товариществ (коллегий) жрецов, в том числе и типично этрусской коллегии жрецов-гаруспиков, учреждение ряда ре­лигиозных праздников и игр.

Новую для римлян концепцию божественного происхождения го­сударственной власти запечатлела также введенная этрусками в римс­кую практику церемония триумфа. Подобно Юпитеру, управляюще­му четверкой коней на фронтоне храма, триумфатор появлялся на ко­леснице в одеянии бога, украшенном изображением пальмовых лис­

тьев. Над его головой держали золотую корону. В руке его был ски­петр. Обнаженные части тела триумфатора окрашивались той же крас­кой, что и культовая статуя Юпитера. Снимая в храме одежду, при­надлежащую богу, смывая краску со щек и рук, триумфатор становил­ся человеком. О том, что он не бог, во время самой триумфальной процессии ему напоминал раб, стоявший на запятках колесницы с плетью в руке и шептавший: «Ты человек, человек, человек». Так рас­крывалась идея триумфа: подлинным победителем считалось верхов­ное божество города. Это ему оказывались высшие почести, ему под­носились захваченные у врага трофеи.

Этрусское происхождение имеют и многие другие римские праз­дники, приобретшие характер городских игр. Сами римляне на­столько широко ассоциировали свои игры с этрусками, что произ­водили латинское слово «ludus» (игра) от названия народа «ludoi» (лидийцы), синонима слова «этруски». При этрусках в Риме были введены ежегодные Римские, или Великие, игры, местом проведе­ния которых был сооруженный Тарквиниями цирк. Явно этрусски­ми представляются Таурийские и Таларийские игры римлян. Пер­вые из них были связаны с жертвоприношением духам предков (от этрусского «таура» — гробница), вторыми отмечался праздник пло­дородия. Переняли римляне у этрусков и обычай приносить во вре­мя погребений кровавые жертвы душам мертвых. Формой такого че­ловеческого жертвоприношения была схватка вооруженных плен­ников, оканчивавшаяся гибелью одного или многих из них. В 264 г. до н. э. один из римлян этрусского происхождения в память своего отца заставил сражаться на многолюдном Бычьем рынке три пары рабов. Зрелище, кажется, тогда не произвело большого впечатления, но, повторившись полвека спустя, превратилось в массовое — гла­диаторские игры. Примечательно, что палач, добивавший смертель­но раненных гладиаторов, носил маску этрусского демона смерти Xapy и имел его атрибут — молот.

Римскому государственному кораблю случалось садиться на мель и даже попадать в руки врагов. Но излюбленной повадки заполнять трюм и палубы чужими богами римляне не оставили. Впоследствии Августин сказал по этому поводу, что римляне превратили чужих бо­гов в своих матросов.

Завоевание Южной Италии, где находились греческие города-го­сударства, способствовало установлению в Риме культа Аполлона, но­сившего эпитет «Медикус», ибо и само введение этого культа было связано с эпидемией чумы, до тех пор римлянам неизвестной. Ранее они приносили жертвы местным божествам, прежде всего богине Ли­хорадке, от которой страдали, ибо, в отличйе от этрусков, не боролись

с болотами. Против грозной пришелицы-чумы римляне выстави^ сначала Аполлона, а потом и его сына, бога медицины Асклепия, ∏₀ торый стал называться Эскулапом. Эскулапу и его храму выдели^ место на небольшом островке, против Бычьего рынка. Туда отправд_я ли заболевших рабов, отдавая их на попечение Эскулапу.

Войдя в соприкосновение с греками, римляне познакомились _c их мифами. Но собственной мифологии у римлян не было. Это вьь нужден был признать создатель римского эпоса Вергилий:

Землю нашу быки не прошли, огонь выдыхая ноздрями, Не вошли в борозды ее зубы чудовищной гидры, Копья с мужами, готовыми к битве, на ней не взрастали.

И поскольку эту суровую почву обошли прекрасные цветы релиі гиозного поэтического сознания — мифы, их место занял буйно pal росшийся чертополох псевдоистории, преследующей политически цели, многочисленные легенды о царях и героических римлянах і римлянках, основные из которых были изложены выше. ^η

*

Карфагенская религия[§§§]. Карфагенская религия, так же, κaι греческая и этрусская, характеризовалась обширным пантеонов включавшим главным образом тех богов, которые почитались в ещ метрополии Тире. Это были боги, унаследованные финикийцам^ от культуры бронзового века, хорошо нам известные по прекрасно сохранившимся мифологическим текстам архива Угарита, но ⅛ каждом из финикийских городов приобретшие какие-то cbo¾ свойственные данному городу черты. Боги мыслятся владыками й владычицами городов, дарующими изобилие или, напротив, прив­носящими бедствия тем, кто отказывает им в почитании. В каждом из городов-государств сложились собственные традиции проведе­ния праздников, отправления культа и собственная иерархия внут­ри пантеона, во главе которого, в отличие от греческой и этрусской мифологии, стояли разные боги. Главным богом Тира был неизвес­тный мифологии бронзового века Мелъкарт, в честь которого с X в- до н. э. был установлен главный праздник города — праздник вос­кресения Мелькарта. Само его имя в переводе означает «царь горо­да», и он мыслился как основатель и господин Тира и правившей в нем царской династии и вместе с тем покровитель всего того, что было главным в городской жизни, в том числе основания западных колоний. Его божественной парой была связанная с плодородием и любовью Астарта, в других финикийских городах игравшая вто­ростепенную роль.

Спецификой религиозной ситуации, сложившейся в Карфагене, было то, что религиозная система не прошла путь формирования от племенной религии к полисной, как это было и в Греции, и в Этру­рии, и в финикийских метрополиях Восточного Средиземноморья, а была перенесена из метрополии в уже сложившемся виде. Карфаген­ские источники не дают возможности определить, насколько точно первоначальный карфагенский пантеон воспроизводил пантеон мет­рополии, но известно, что после поражения карфагенян при Гимере в 480 г. до н. э. в связи с общей переориентацией карфагенской полити­ки на западное направление и фактическим разрывом с метрополией в Карфагене происходят значительные религиозные преобразования, и на первый план выдвигается другая пара — Ваал Хаммон и впервые появляющаяся в карфагенских надписях со второй половины V в. Та­нит, чей культ на востоке был известен только в Сидоне, да и там относился к числу второстепенных.

Особенностью финикийской религии в целом было то, что лич­ное имя божества могло одновременно быть и эпитетом, и именем нарицательным, и относится это прежде всего к Ваалу, означающему в переводе «господин» и употребляемому и как характеристика любо­го мужского божества при определении сферы его полномочий, и как личное имя конкретного бога, всегда с добавлением какого-либо эпи­тета (таких эпитетов Ваала в финикийско-пунийской религии можно насчитать более десятка). В самом Карфагене, кроме Ваала Хаммона, почитались занимавший достаточно высокое положение Ваал Шамен («господин неба»), который в Тире был одним из главных богов, и Ваал Сафон, известный в Тире с VII в. Поскольку ни один из антич­ных авторов не упоминает имени Ваала Хаммона вне связи с Карфа­геном, первоначально полагали, что появление этого бога связано с возвышением какого-то ливийского божества, ассимилированного карфагенянами. Но затем эта гипотеза была отброшена в связи с на­ходкой в одном из небольших городков Северной Сирии текста, упо­минающего это имя среди других городских богов, и главное — надпи­си на амулете, обнаруженном неподалеку от Тира. Это наводит на мысль о том, что подобно тому, как существовало почитание засвиде­тельствованных эпиграфикой Ваала Тира и Ваала Сидона, мог быть Ваал какого-то лежавшего в окрестностях Тира неизвестного нам го­родка Хаммона, по каким-то причинам занявшего столь почетное ме­сто в Карфагене и вслед за ним во всех городах карфагенской держа­вы. Ему (одному или вместе с Танит) посвящены тысячи надписей. Танит настолько тесно была связана с Ваалом Хаммоном, что, как правило, появлялась с ним в паре и ее обычным определением в над­писях было то «лик Ваала», то «Явление Ваала». Иногда даже в самом Карфагене ее имя могло стоять раньше Ваала Хаммона, но могла она

и отсутствовать (например, в надписях сицилийской Моции, хотя и имелся ее храм). Часто рядом с ней, обычно изображенной в схематизированной женской фигуры, или же вместо нее стоял так зываемый «знак Танит» — кадуцей[****] и лунный серп над солнечны^ кругом. Почитался в Карфагене и его колониях также и Мелъкарт; имел официальный культ и соответствующий храм, но в отличие Q₁ Тира не занимал в пантеоне ведущего места.

Храмы Мелькарта, возведенные еще тирянами всюду, где возни, кали их колонии, и служившие своего рода аванпостами в их про. движении на Запад, не утратили значения и в карфагенский период, Самым знаменитым из них был храм Мелькарта в Гадесе, славив­шийся несметными богатствами и оракулом, который продолжал действовать и в период Римской империи, по крайней мере вплоть до III в. н. э.

Продолжал почитаться в Карфагене и отождествлявшийся грека­ми с Асклепием Эшмун, чей ныне раскопанный храм (тот самый, где в трагический год падения Карфагена скрывались последние его защит­ники) находился на вершине холма Бирсы. Вход туда вел по ступеням монументальной лестницы.

C должным почтением относились жители города и к другим бо­гам. Аппиан сообщает о покрытом листовым золотом помещении хра­ма Резефа (в греческой идентификации — Аполлона).

Что касается Acmapmbi_jхотя она и была официально вытеснена Танит, вобравшей в себя черты, вообще характерные для довольно без­ликих финикийско-пунийских богинь, связанных с любовью, плодо­родием, процветанием и войной, она по популярности в народной религии явно превосходила соперницу. В засвидетельствованных эпи­тафиями именах, в состав которых обычно входили формулы, под­черкивавшие близость к тому или иному божеству (сын, брат, раб), предпочтение чаще отдавалось ей. Имела она и свои храмы с харак­терной для них священной проституцией. Такой храм известен на Мальте и особенно в сицилийском Эриксе, откуда во время священ­ного праздника богини выпускали голубей, которые должны были перелететь в Карфаген и затем вернуться назад.

Карфагенская религия, воспринятая пунийскими городами Кар­фагенской державы, оказывала столь мощное воздействие и на мест­ное население окружавших пунийские колонии земель, что можно говорить о пунизации религиозных представлений по крайней мере У народов Северной Африки и Сардинии. Недавними раскопками хра­ма в Антасе засвидетельствовано слияние местного культа «отца Сар­да» с финикийским Сидом, которому официально посвящен храм. В

этрусских Пиргах известен храм Астарты, отождествленной с верхов­ной этрусской богиней Уни. Финикийско-карфагенское влияние ис­пытала даже греческая религия, идентифицировав финикийского Мелькарта со своим Гераклом, которому были приписаны западные странствия этого бога.

В свою очередь и в карфагенские представления о Мелькарте проникли образные греческие рассказы о подвигах их героя. Так, иконография Мелькарта, известная по бритвам из Карфагена и мо­нетам, начинает включать атрибутику греческого Геракла с его льви­ной шкурой.

Тесное соприкосновение с греками на земле Сицилии приводит и к более радикальным нововведениям в религиозной жизни Карфа­генской державы. В карфагенский пантеон в 396 г. были включены Деметра и Кора, получившие официальный культ и собственных жре­цов. Значение этих греческих богинь плодородия документируют пер­вые выпуски карфагенских монет, на аверсе которых не только в Си­цилии, но и в самом Карфагене чеканилось изображение Коры. Не исключено, что и те статуи богов в финикийских храмах, о которых сообщают античные авторы, появились тогда, когда произошло отож­дествление финикийско-карфагенских богов с греческими, посколь­ку те же авторы, говоря о храмах Мелькарта, подчеркивали отсутствие в нем статуи, а собственно финикийская иконография Танит, извест­ная нам по финикийским стелам, практически отсутствовала, огра­ничиваясь элементарной схемой или знаком Танит.

Почитание богов осуществлялось в храмах, выявленных в ходе ар­хеологических раскопок как в самом Карфагене, так в его колониях. Жрецы, видимо, составляли особую наследственную касту. Об этом можно судить по погребальной надписи, сохранившей сведения о се­мье, которая поставляла жрецов на протяжении пяти поколений. Над­писями засвидетельствовано существование жреческих коллегий и ре­лигиозных ассоциаций, возможно, возникавших в связи с организа­цией праздников, поскольку упомянуты они в надписи, касающейся праздника. В подчинении храмовой администрации находился доста­точно значительный персонал певчих, забивщиков скота, пекарей, цирюльников, рабов, в храмах Астарты — также священных прости­туток.

Общее руководство культом осуществлялось государством, ус­танавливавшим праздники. Но сведения о них крайне отрывочны. По свидетельствам античных авторов и надписям, известны празд­ник дня погребения божества (видимо, Мелькарта), праздник про­буждения Мелькарта и праздник жертвоприношения солнцу; адо- н ии, посвященные Адонису; в одной карфагенской надписи упоми­нается весенний праздник, длившийся пять дней и сопровождав-

шийся жертвами плодов, меда, ладана и других благовоний, в не- скольких других — праздник, сходный с греческими гидрофория. ми. Но как проходили эти праздники, неизвестно, хотя в отноше, нии праздников погребения и пробуждения Мелькарта можно предположить, ЧТО ОНИ проводились примерно ПО ТОЙ же схеме, По какой засвидетельствованы античными авторами праздники дру. гих умирающих и воскресающих богов — Аттиса во Фригии и Адо­ниса в Финикии. На это намекает наличие чрезвычайно часто встречающегося в карфагенских надписях «жреца воскресителя бо­жества». Официальность такого рода праздников и связанных с ними мифов чувствуется и в том, что в отличие от греческой мифо­логии с ее многочисленными региональными вариантами и несом­ненной устной традицией мифы, связанные с финикийско-пуний- скими богами, были канонизированы храмовой обработкой и хра­нились в архивах храмов. Государственный характер культа под­черкивался также тем, что религиозными церемониями подчас руководили суффеты, и тем, что имена богов обязательно включа­лись в текст договоров с другими государствами.

Обычно в жертву богам приносили быков, телят, овец, баранов, ягнят, домашних и диких птиц, грызунов, причем способы принесе­ния жертв и плата жрецам были разными, и чтобы желающий прине­сти жертву не запутался в тонкостях обряда, у входа в храмы помеща­лись предписания, точно регламентировавшие каждый ритуал. Пла-' та, полагавшаяся жрецам, тоже не была произвольной, а устанавлива­лась магистратами, ответственными за осуществление культа, и заносилась в особые списки, в которых наряду с денежной суммой указывалась также и доля мяса жертвенного животного, полагавшая­ся храму и остававшаяся жертвователю. Поскольку слишком много мяса жрецам не требовалось, то часть, передававшаяся храму, была меньшей, а если жертвователь сам забивал животное, то и совсем нич­тожной; мясо же птицы вообще полностью шло жертвователю.

В случае особенно торжественного события типа закладки города или нависшей над городом опасности в жертву приносили новорож­денных младенцев, порой, как сообщает Диодор, сотнями. Размах этого страшного обряда, о котором с осуждением упоминают и Биб­лия, и античные авторы, засвидетельствован находками многочислен­ных тофетов. Обширный тофет выявлен в самом Карфагене, а тофеты за его пределами обнаружены в ряде городов Северной Африки, в Сицилии (в Моции), в Сардинии (в Сульцисе, Фаросе, Норе, Битии И даже на территории крошечного военного гарнизона в Монте Сираи). Порой они имеют тысячи могил, где помещены сосуды с пеплом и полусожженными костями младенцев, обычно не достигших и не­дельного возраста (иногда по нескольку в одном сосуде, иногда —

вместе с костями ягненка или птицы). Над захоронениями высятся каменные стелы, на которых то схематически, то в реалистической манере изображены фигуры людей (реже животных). Когда они име­ют вотивные надписи, то адресат посвящения — Танит или, значи­тельно чаще, Ваал Хаммон (один или в паре с Танит), поскольку имен­но он мыслился как «хозяин тофета». Захоронения в тофетах настоль­ко массовы и так часто идут от имени частных лиц из самых различ­ных сословий, мужчин и женщин, и даже рабов, что исследователи стали склоняться к мысли, что жертва не всегда связывалась с умерт- влением ребенка, а могла быть своеобразным жертвенным обрядом захоронения преждевременно умерших младенцев. Обряд носил на­звание «молк», которое первоначально было принято за имя боже­ства — отсюда ошибочное появление «имени» Молох, вошедшего в европейских языках в крылатое выражение «жертва Молоху».

Храмы были одновременно и общекультурными центрами. Здесь хранили рукописи не только религиозного содержания. В ходе раско­пок храма Эшмуна в Карфагене обнаружены многочисленные терра­котовые печати, скреплявшие папирусные тексты, сгоревшие при раз­рушении Карфагена.

Источники. Пожалуй, ни по одному вопросу древнегреческой истории 1или культуры нет такого богатства и разнообразия литературных источ­ников, как по греческой религии и особенно мифологии. Наиболее ранние из них — поэтические произведения, начиная с гомеровских поэм, создан­ного в подражание Гомеру эпоса, сконцентрированного вокруг событий, опи­санных Гомером в «Илиаде», и обращенных к богам гимнов.

Первая систематизация мифологической системы была произведена столе­тие спустя после Гомера — Гесиодом, давшим в поэме «Теогония» («Происхож­дение богов») панораму становления мира богов, а в поэме «Труды и дни» — картину смены человеческих поколений, деградирующих от счастливого золо­того века к суровому железному, доставшемуся в удел современникам поэта. Мифологические сюжеты постоянно появляются у поэтов архаической эпохи, особенно в творчестве сицилийского поэта Стесихора, разрабатывавшего сюже­ты мифов, связанных с Западом и с Троянской войной, и Пиндара. Прославляя победителей в олимпийских, пифийских, немейских и истмийских играх, Пин­дар постоянно обращается к истории рода победителя, у истоков которого (по­скольку это были рода аристократические) оказывалось какое-либо божество.

Конец Vl в. до н. э., время рождения греческой философии и историог­рафии, вносит изменение и в изложение мифов — поэтическая разработка уступает место прозаическому их переложению в определенной системе, вби­рающей мифологические представления разных регионов Греции, близкие, но не идентичные, и вводящей их в общую структуру единой генеалогии, берущей начало на Олимпе. Особенно широко были представлены мифы всей Эллады в так называемых мифографических произведениях Гелланика Лесбосского, обобщившего мифы Аттики, Аргоса, Беотии, Крита и других

регионов. И хотя от них остались лишь незначительные фрагменты, прод_Єх ланная систематизация не прошла бесследно, будучи воспринятой более ∏₀ здними историками, мифографами и поэтами.

Геродот в отличие от Гелланика и других ранних историков не ставил перед собой задачи переложения мифов, и сведения о греческих богах его труд со. держит лишь в связи с теми или иными политическими событиями. Но труд Геродота исключительно важен для нас в том плане, что вводит в религиозную атмосферу его времени, позволяя увидеть, каким виделось человеку V В. ДО н. э. взаимоотношение с богами, уже не спускающимися на землю, как у Гомера, а передающими свою волю через сны и знамения, но по-прежнему остающими- ся своенравными и порой насылающими на людей бедствия не только за пре­ступления или гордыню, которую осуждали и сами люди, но и просто из рев­ности к человеческому счастью, если оно оказывается чрезмерным.

Великолепным источником знакомства с греческими мифами являются произведения афинских трагиков V в. до н. э. Эсхила, Софокла и Еврипида, блестяще обработавших сюжеты, складывавшиеся в разных регионах гречес­кого мира — Аттике, Беотии, Арголиде, среди греческого населения Малой Азии. Даже несохранившиеся трагедии (а это большая часть наследия вели­ких трагиков) обогащают наши знания, поскольку их содержание или от­дельные входящие в них сюжеты часто приведены в комментариях или пере­ложениях более позднего времени.

Для эллинистической эпохи с присущей ей страстью к научной (или псевдонаучной) систематизации характерно появление множества изложе­ний мифов в стихах и в прозе по тематическому и географическому принци­пу. В начале II в. до н. э. афинский грамматик Аполлодор создал обширное исследование греческой религии и мифологии «О богах». Этот главный его труд не сохранился, но дошла краткая систематическая сводка греческих ми­фов — «Библиотека».

Эллинистические поэты и мифографы порой извлекали малоизвестные варианты мифов, составляли огромные списки нимф и прочих мифологи­ческих персонажей, носившие искусственный характер и большей частью не оставившие следа. Но среди этих ученых занятий оказалось плодотворным выделение мифов, относящихся к превращениям героев и героинь в живот­ных, растения, камни, поскольку эти сюжеты были использованы в начале Римской империи Овидием. Он дал их великолепную литературную обра­ботку в «Метаморфозах» («Превращениях»).

Падение эллинистических царств, завоеванных Римом, не привело к упадку интереса к греческим мифам, а в известной мере даже его стимулиро­вало, поскольку новые владыки мира пожелали возвести свое происхожде­ние к троянцу Энею, провозгласив Рим второй Троей, подобно тому, как впоследствии появились «второй» и «третий» Рим.

Если Овидий разработал наиболее увлекательные сюжеты греческих ми­фов, то Вергилий, другой поэт «золотого века» римской литературы, обра­тился к теме странствий Энея. Начав с рассказа о падении Трои, он затронул попутно также переселения других героев — микенских, критских, троянс­ких (к теме Энея еще до Вергилия обращались первые римские поэты и Ка­тон Старший, но их сочинения до нас не дошли).

Появляются в начальный период Римской империи и прозаические про­изведения, посвященные греческой мифологии, из которых полностью со­хранились труды «Мифология» и «Поэтическая астрономия» Гигина, первое из которых, напоминающее нечто вроде учебного пособия, кратко перелага­ет греческие предания, подчас значительно отличающиеся от общераспрост­раненных, второе — дает вслед за эллинистическими мифографами мифоло­гическую карту звездного неба.

Изложение ряда греческих мифов имеется и в «Исторической библиотеке» Диодора, который особенно подробно разбирает предания о деяниях Геракла, видя главную заслугу героя в том, что он избавил своими трудами обитаемую землю от чудовищ и хищников. Будучи сицилийцем, Диодор особенный инте­рес питал к мифам, относящимся к западным землям. Эту тему он разрабатыва­ет и в рассказе о подвигах Геракла, и при изложении местного варианта мифа о Дафнисе, и в преданиях о заселении Эолийских островов, и особенно в связи с мифами о Дедале в Сицилии и сицилийской экспедиции Миноса.

В римскую эпоху осуществлялась исключительно важная для понимания греческих мифов запись местных сказаний, сравнимая с деятельностью со­временных фольклористов. Часть этих сказаний дошла в изложении Страбо­на. Но в наиболее полном виде местные предания донесены в произведении греческого путешественника Il в. н. э. Павсания «Описание Эллады». Павса- ний сохранил мифологическую традицию Аттики, Коринфа, Сикиона, Ла­коники, Мессении, Элиды, Аркадии, Беотии, Фокиды.

Старший современник Павсания Плутарх с его повышенным интересом к родословной своих героев и к древним обычаям дает в «Параллельных жизне­описаниях» ряд интересных деталей, касающихся различных обрядов и обыча­ев и подчас приводит по нескольку вариантов их объяснений. Но особенно ценны приводимые им в специальном трактате сведения о дельфийском ора­куле, поскольку он сам состоял в жреческой коллегии дельфийских жрецов.

Особым видом источников являются схолии — развернутые на полях ру­кописей комментарии к поэтическим текстам. До нас дошли схолии к Пин­дару, к греческим трагикам, к поэтам эллинистического времени, в том числе Феокриту, к произведениям Вергилия. Из такого рода схолий выросла само­стоятельная комментаторская литература, значение которой трудно переоце­нить, поскольку комментаторы имели перед глазами не только сами коммен­тируемые произведения, многие из которых не сохранились до нашего вре­мени, но и огромную, ныне утраченную антикварную литературу. Не пропус­кая ни одного имени, ни одного неясного выражения, ни одного варианта мифа, они разбирают все сколько-нибудь неясные места, а главное — часто приводят все существующие варианты того же имени или мифа и детали свя­занного с ним культа, все точки зрения, имевшиеся в греческой или латинс­кой литературе.

Таков основной круг литературных источников, содержащих компакт­ные изложения материалов, связанных с мифологией и религией греков. Кроме того, отдельные сведения рассеяны по всей античной литературе, ибо нет ни одного автора, который бы в той или иной мере не упоминал о богах, религиозных праздниках или обрядах, пронизывавших жизнь античного че­ловека.

Наряду с литературными источниками огромное значение имеет колос­сальный изобразительный фонд греческой мифологии. Это культовые статуи и статуэтки, служившие приношениями богам (вотивами), мифологические сцены, воспроизводимые на фризах и фронтонах храмов, на сосудах, погре­бальных стелах, мозаиках, фресках, зеркалах, геммах, монетах и множестве ремесленных изделий.

Для изучения этрусской религии и мифологии в отличие от греческой на­ука не располагает ни одним компактным трудом, но сведения о религии эт­русков, рассеянные в произведениях латинских авторов, превосходят всю ос­тальную информацию об этом народе и в какой-то мере заменяют утраченные книги «этрусской дисциплины». Из античной традиции можно почерпнуть множество данных об этрусском религиозном пантеоне, культе, практике га­дания, организации жречества. Причем сведения авторов конца республики и начала империи, как установлено современной наукой, восходят к произведе­ниям этрусских авторов, имевшихся в переводах на латинский язык.

Сведения античных авторов дополняет эпиграфический материал, в час­тности имена богов, начертанные на металлических зеркалах, урнах, а также крупные сакральные тексты. Среди последних — бронзовая модель печени, на которой выделены участки богов с их именами. Скорее всего, это кален­дарный текст, использовавшийся для гаданий. Но главным источником при изучении этрусского религиозно-мифологического мира являются рисунки на сосудах, рельефы, скульптурные изображения — материал огромный по объему, однако представляющий значительные трудности для интерпрета­ции. Вряд ли этрусские изображения можно считать иллюстрацией к религи­озным книгам и пытаться по «картинкам» восстановить текст, тем более что значительная часть этрусской иконографии (изображения на зеркалах) часто не носит культового характера, а лишь отражает представления, возникав­шие под влиянием греческого искусства. Но в то же время рисунки и разного рода памятники доносят символику этрусской религии и помогают понять ее специфику и истоки.

О финикийско-карфагенской религии долгое время было известно в ос­новном из Библии, сообщавшей о культах тирских и сидонских богов, и на основе сопоставления с более ранней мифологией и религией Угарита време­ни, предшествовавшего возникновению финикийских городов-государств, где в 30-е гг. XX века был обнаружен архив середины II тысячелетия до н. э. Этот архив содержал немалое количество мифологических текстов, действу­ющими лицами которых являются многие из богов, почитавшихся впослед­ствии финикийцами и карфагенянами, среди них — Балу (финикийский Ваал), Ашарет (финикийская Астарта).

Отдельные сведения, хотя и не всегда точные, разбросаны и у античных авторов, упоминавших об отдельных культах и мифах, порой называя чуж­дые греческому уху финикийские имена, но чаще давая финикийским богам имена богов греческих, более или менее сходных с ними по функциям. Боль­ше всего такого рода упоминаний у Геродота, всегда проявлявшего интерес к чужеземным обычаям, но далеко не всегда правильно их понимавшего, у Полибия, Диодора, Плутарха, Страбона, Аппиана, Иосифа Флавия и Тита Ливия. Единственным автором, который дал описание финикийской рели­

гии, опиравшееся на финикийские источники, был Филон из финикийского Библа (I—II вв. н. э.), сообщающий, что пользовался хранившимся в архиве Берита трудом жившего за тысячелетие до него финикийского жреца. Но сочинение Филона дошло лишь в отдельных и не всегда точных цитатах, при­водимых одним из церковных авторов IV в. н. э.

Глубже проникнуть в суть финикийских и карфагенских религиозных представлений стало возможно лишь благодаря успехам археологии, выявив­шей многочисленные храмы, некрополи и тофеты на территории Карфагена и входивших в Карфагенскую державу городов Северной Африки, Сицилии, Сардинии, Мальты, Испании и давшей эпиграфические и нумизматические материалы.

Правда, среди относящихся к религии надписей нет ни молитв, ни гим­нов, ни мифологических текстов, ни даже списков небожителей (если не счи­тать текста одного из договоров, перечисляющего ряд богов в качестве гаран­тов его соблюдения с финикийской стороны), но и та информация, которую они содержат, исключительно важна. Многочисленные посвятительные и вотивные надписи, обнаруженные в храмах и особенно в тофетах, сколь они ни кратки, включают культовые или вотивные формулы, а главное — дают информацию о культе богов, почитавшихся в тех или иных городах, позво­ляя, таким образом, отделить карфагенские религиозные приоритеты от фи­никийских, проследить эволюцию карфагенской религии, выявить религи­озную специфику в отдельных регионах внутри Карфагенской державы. Вме­сте с тем имеется несколько особенно интересных эпиграфических памятни­ков, позволяющих судить об организации культа: это списки расходов ряда храмов, в одном из которых в связи с выделением денег на плату персоналу указаны даже профессии людей, занятых обслуживанием культа; выставлен­ные у входа в один из храмов тарифы для сведения желающих принести жер­тву; две надписи с упоминанием отдельных праздников; эпитафия жречес­кой семьи.

Дополнением к эпиграфическому материалу служат монеты, не только дающие иконографию отдельных богов, но и позволяющие судить о значи­мости того или иного божества в пантеоне отдельных карфагенских городов.