Реформы братьев Гракхов и начало гражданских войн в Римской республике*

Аппиан. Гражданские войны. I.7-27 Пер. С. А. Жебелева с изменениями

I.7. Римляне, завоевывая по частям Италию, получали тем са­мым в свое распоряжение часть завоеванной земли и основывали на ней города или отбирали города, уже ранее существовавшие, для посылки в них колонистов из своей среды.

них не отнимет. Расположенные поблизости от принадлежащих им участков небольшие участки бедняков богатые отчасти скупа­ли с их согласия, отчасти отнимали силой. Таким образом бога­тые стали возделывать обширные пространства земли на равнинах вместо участков, входивших в состав их поместий. При этом богатые пользовались покупными рабами как рабочей силой в качестве земледельцев и пастухов, с тем чтобы не отвлекать земледельческими работами свободнорожденных от несения во­енной службы. К тому же обладание рабами приносило богатым большую выгоду: у свободных от военной службы рабов беспре­пятственно увеличивалось потомство.

8. С неудовольствием смотрел на все это народ. Он боялся, что Италия не даст ему уже больше союзников в достаточном числе, да и создавшееся положение станет опасным из-за такой массы рабов^[571]. Как исправить это положение, народ не мог при­думать. Оно было и тяжело и не во всех отношениях справедли­во: нельзя же было такое количество людей, владевших столь долго своим достоянием, лишить принадлежавших им насажде­ний, строений, всего оборудования. Некогда, по предложению, внесенному народными трибунами^[572], народ, скрепя сердце, по­становил, что никто не может владеть из общественной земли более чем 500 югерами и занимать пастбища более чем 100 юге- ров для крупного скота и 500 для мелкого^[573]. Для наблюдения за исполнением этого наказа назначено было определенное число лиц из свободнорожденных, которые должны были доносить о нарушении изданного постановления. Они принесли присягу, что будут верно соблюдать постановление, ставшее законом, опреде­лили наказание за его нарушение, имея в виду остальную землю распродать между бедняками небольшими участками. Но на деле оказалось, что они вовсе не заботились о соблюдении ни закона, ни клятвы. А те из них, которые, казалось, заботились, распреде­лили для отвода глаз землю между своими домочадцами; боль­шинство же относилось к соблюдению закона пренебрежительно.

9. Так продолжалось дело до тех пор, пока Тиберий Семпро- ний Гракх, человек знатного происхождения^[574], очень честолю­бивый, превосходный оратор, благодаря всем этим качествам очень хорошо всем известный, став народным трибуном, произ­нес пышную речь.

После своей речи Тиберий возобновил действие закона, в си­лу которого никто не должен был иметь более 500 югеров обще­ственной земли. К этому закону Тиберий внес еще добавление, что сыновьям полагалось иметь половину указанного количества

югеров^[575]. Всю остальную землю должны распределить между бедными трое выборных лиц, сменяющихся ежегодно^[576].

10. Последнее всего более досаждало богатым. Они не имели уже теперь возможности, как раньше, относиться с пренебреже­нием к закону, так как для раздела земли назначены были особые магистраты, да и покупка участков у владельцев прошла теперь мимо них. Гракх предусмотрительно запретил продавать зем- лю^[577]. Часть богатых объединялась, выражала свои сетования, указывала бедным на сделанные прежними владельцами в давние еще времена насаждения, на возведенные ими постройки. Неко­торые из них говорили: мы заплатили за наши участки господам; неужели мы должны лишиться вместе с этой землей и уплачен­ных денег? Другие указывали: на этой земле могилы наших от­цов; поэтому имеющиеся у нас наделы являются наследственными. Третьи указывали на то, что на приобретение своих участков они израсходовали женино приданое, что свои зем­ли они дали в приданое своим дочерям. Заимодавцы ссылались на долговые обязательства, связанные с землей; некоторые указывали, что земля их принадлежит кредиторам по долговым обязательст­вам.

Со своей стороны, бедные жаловались на то, что из людей, обладавших достатком, они обратились в крайних бедняков; что вследствие этого жены их бесплодны, что они не могут кормить своих детей, что их положение стало невыносимым. Они пере­числяли все походы, совершенные ими за обладание своими уча­стками, и негодовали, что они должны будут лишиться участия в общественном достоянии. Вместе с тем бедные поносили тех, кто вместо них, свободнорожденных граждан-воинов, брал на работу рабов, людей, не заслуживающих доверия, всегда враждебно на­

строенных и вследствие этого непригодных для несения военной службы.

В то время как и богатые, и бедные плакались и упрекали друг друга, появилась еще другая толпа народа, проживавшего в 120 121

колониях или муниципиях или как-либо иначе имевшая свою долю в общественной земле. Теперь они тоже были в страхе за свои участки и присоединились кто к богатым, кто к бедным. И у тех, и у других, опиравшихся на свое многолюдство, настроение стало накаленным. В пламенных, не знающих границ волнениях все ожидали исхода голосования законопроекта Тиберия. Одни не соглашались ни в коем случае допустить его утверждение, другие стояли за его утверждение во что бы то ни стало. Между богатыми, не допускавшими утверждения законопроекта, и бед­ными, добивавшимися его, неизбежно возникали распри. К на­значенному для обсуждения законопроекта дню и богатые, и бедные приготовили свои силы.

11. Цель Гракха заключалась не в том, чтобы создать благо­получие бедных, но в том, чтобы в лице их получить для госу­дарства боеспособную силу. Воодушевленный главным образом тою большою и существенною пользою, которую достижение его цели могло принести Италии, Гракх не думал о трудности своего ^[578][579]

предприятия. Перед предстоящим голосованием он произнес длинную, содержащую много заманчивого речь. В ней он поста­вил, между прочим, вопрос: разве было бы справедливо общест­венное достояние разделить между всеми? Разве гражданин такой же человек, что и раб? Разве воин не более полезен, чем человек несражающийся? Разве участник в общественном дос­тоянии не будет радеть более об интересах государства?

Оставив дальнейшие сравнения, как приносящие мало славы делу, Гракх перешел затем к тем надеждам, которые питает оте­чество, к страхам, которые его волнуют.

12. Другого народного трибуна, Марка Октавия¹² , состоя­тельные люди настроили на то, чтобы воспрепятствовать прове­дению законопроекта Тиберия. Так как у римлян тот трибун,

который налагал на что-либо свой запрет^[582], обладал всегда большими полномочиями, то Октавий и запретил секретарю ог­ласить законопроект. Гракх ограничился на этот раз упреками по адресу Октавия и перенес голосование на следующее народное собрание^[583]; при этом он поставил около себя значительный от­ряд стражи на тот случай, чтобы, если Октавий будет опять вы­ступать против голосования, принудить его силой согласиться допустить его. Тиберий, угрожая секретарю, приказал ему огла­сить законопроект народу. Секретарь приступил к чтению, но вследствие veto со стороны Октавия замолчал. Между трибунами началась перебранка, народ сильно шумел.

столь священному, столь полезному для всей Италии, не уничто­жать столь великого рвения народа, для которого он, Октавий, по званию трибуна, если бы желал, то должен был бы сделать еще кое-какие уступки; для Октавия же в случае осуждения его будет далеко не безразлично лишиться своей должности. С этими сло­вами Гракх, призвав богов в свидетели, что он против воли под­вергает своего товарища бесчестию, ожидающему его, коль скоро он не мог убедить его, продолжал голосование. И Октавий, тотчас же после того как голосование оказалось против него, стал частным человеком и незаметно скрылся. Вместо него трибуном был избран Квинт Муммий^[587].

13. Итак, аграрный закон был утвержден. Для раздела земли были избраны: Гракх, автор законопроекта, одноименный брат его и тесть автора законопроекта, Аппий Клавдий^[588]. Народ все еще сильно опасался, что закон не будет приведен в исполнение, если Гракх со всей своей фамилией не положит начало осущест­влению закона. А он, гордясь проведенным законом, был сопро­вождаем до дома народом, смотревшим на него как на устроителя не одного какого-либо города, не одного племени, но всех народов Италии. После этого одержавшие верх в собрании разошлись по своим землям, откуда они пришли для проведения закона; потерпевшие же поражение продолжали питать недо­вольство и говорить: не обрадуется Гракх, когда он сам станет частным человеком, Гракх, надругавшийся над священною и не­прикосновенною должностью народного трибуна^[589], Гракх, дав­ший такой толчок к распрям в Италии.

14. Между тем наступило уже лето, когда должны были про­исходить выборы народных трибунов на предстоящий год. По мере приближения выборов становилось совершенно ясно, что богатые приложили все усилия к тому, чтобы провести в народ­ные трибуны лиц, наиболее враждебно настроенных к Гракху. Он же, предвидя угрожавшую ему опасность и боясь, что не попадет в трибуны на следующий год, стал созывать на предстоящее го­лосование поселян. Последние были заняты, так как время было летнее. Гракх, будучи стеснен коротким сроком, назначенным для производства выборов, обратился к плебеям, проживавшим в городе и, по частям обходя их, просил избрать его трибуном на предстоящий год, указывая, что из-за защиты их интересов ему грозит опасность. При голосовании две первые трибы подали го­лоса за Гракха. Тогда богатые люди стали указывать на то, что двоекратное, без перерыва, исправление должности одним и тем же лицом противозаконно^[590]. Так как трибун Рубрий, получив­ший по жребию председательство в избирательном народном со­брании, колебался, как ему поступить, то Муммий, избранный трибуном на место Октавия, приказал Рубрию передать предсе­дательство в собрании ему, Муммию. Тот согласился, но осталь­ные трибуны требовали, чтобы жребий был брошен снова, кому председательствовать: коль скоро Рубрий, избранный по жребию в председатели, отпадает, жеребьевка должна быть произведена вновь между всеми трибунами. По поводу всего этого произошли также большие споры. Гракх, боясь не получить большинства голосов в свою пользу, перенес голосование на следующий день. Отчаявшись во всем деле, он, хотя и продолжал еще оставаться в должности, надел траурную одежду, ходил остальную часть дня по форуму со своим сыном, останавливался с ним около отдель­ных лиц, поручал его их попечению, так как самому ему суждено очень скоро погибнуть от своих недругов.

15. Тогда бедные начали очень горевать. С одной стороны, они думали о самих себе: не придется им впредь пользоваться одинаковыми правами с прочими гражданами, но предстоит им насильственно быть в рабстве у богатых. С другой стороны, ду­

мали они и о Гракхе, который боится теперь за себя и который столько вытерпел из-за них. Вечером бедные пошли провожать с плачем Гракха до его дома, убеждали его смело встретить гря­дущий день. Гракх ободрился, собрал еще ночью своих привер­женцев, дал им пароль на случай, если дело дойдет до драки, и захватил храм на Капитолии^[591], где должно было происходить голосование, а также центр того места, где собиралось народное собрание. Выведенный из себя трибунами, не позволявшими ста­вить на голосование его кандидатуру, Гракх дал условленный пароль. Внезапно поднялся крик среди его приверженцев, и с этого момента пошла рукопашная. Часть приверженцев Гракха охраняла его как своего рода телохранители, другие, подпоясав свои тоги, вырвали из рук прислужников жезлы и палки, разло­мали их на части и стали выгонять богатых из собрания. Подня­лось такое смятение, нанесено было столько ран, что даже трибуны в страхе оставили свои места, а жрецы заперли храмы. В свою очередь многие бросились в беспорядке искать спасения в бегстве, причем стали распространяться недостоверные слухи, будто Гракх отрешил от должности всех остальных трибунов; такое предположение создалось на основании того, что трибунов не было видно или что сам Гракх назначил себя, без голосования, трибуном на ближайший год.

16. В это время сенат собрался в храме богини Верности^[592] . Меня удивляет следующее обстоятельство: столько раз в подоб­ных же опасных случаях сенат спасал положение дела предос­тавлением одному лицу диктаторских полномочий, тогда же никому и в голову не пришло назначить диктатора^[593]; большин­

ство ни тогда, ни позже даже не вспомнило об этом испытанном средстве, оказавшемся очень полезным в прежние времена. Сенат с принятым им решением отправился на Капитолий. Шествие возглавлял Корнелий Сципион Назика, верховный понтифик^[594]. Он громко кричал: "Кто хочет спасти отечество, пусть следует за мной"^[595]. При этом Назика накинул на свою голову край тоги, для того ли, чтобы этою приметою привлечь большинство следовать за ним или чтобы видели, что этим самым он как бы надел на се­бя шлем в знак предстоящей войны, или, наконец, чтобы скрыть от богов то, что он собирался сделать. Поднявшись к храму^[596], Назика наткнулся на приверженцев Гракха; последние уступили ему дорогу из уважения к лицу, занимавшему такой видный пост, а также и потому, что они заметили сенаторов, следующих за На- зикой. Последние стали вырывать из рук приверженцев Гракха куски дерева, скамейки и другие предметы, которыми они запас­лись, собираясь идти в народное собрание, били ими привержен­цев Гракха, преследовали их и сталкивали с обрывов Капитолия вниз. Во время этого смятения погибли многие из приверженцев Гракха. Сам он, оттесненный к храму, был убит около дверей его,

у статуй царей^[597]. Трупы всех погибших были брошены ночью в Тибр^[598].

17. Так убит был на Капитолии, состоя еще в звании трибу­на^[599], Гракх, сын Гракха, бывшего два раза консулом, и Корне­лии, дочери Сципиона, лишившего карфагенян их военного превосходства^[600]. Гракха погубил составленный им превосход­ный план, потому что Гракх для осуществления его прибег к на­сильственным мерам. Гнусное дело, случившееся в первый раз в народном собрании, потом неоднократно повторялось от времени до времени и применялось к другим подобным Гракху лицам. А из-за убийства Гракха Рим поделился надвое: одна часть печали­лась, другая радовалась. Одни сожалели о себе, сожалели о Грак- хе, сожалели о том положении, в каком находилось государство, где не было больше законного правления, но где господствовали кулачное право и насилие. Зато другие полагали, что они достиг­ли исполнения всех своих желаний. Все эти события происходи­ли в то время, когда Аристоник вел в Малой Азии борьбу с римлянами из-за власти.

18. После убийства Гракха и смерти Аппия Клавдия для раз­дела земли в противовес младшему Гракху были поставлены Фульвий Флакк и Папирий Карбон^[601]. Так как крупные собствен-

ники не торопились записывать на себя приходившиеся на их до­лю участки, то триумвиры для раздела земли стали привлекать их к судебной ответственности. В скором времени началось много сложных судебных процессов. Дело в том, что все другие, сосед­ствовавшие с наделом земли, в том случае, если они были прода­ны или поделены между совладельцами, должны были подвергнуться обследованию, чтобы соблюсти установленную меру надела, а именно — нужно было установить, как земля была продана и как она была поделена.

Между тем далеко не у всех сохранились заключенные при продаже и покупке договорные документы, касающиеся раздела на участки. То же, что и можно было отыскать, возбуждало со­мнения. При новом обмере земли одни должны были переселять­ся с участков, засаженных садовыми культурами, покрытых строениями, на участки, лишенные растительности; другие — из участков обработанных на необработанные, либо на болота, на глинистую почву. Так как владельцы жили на участках, получен­ных в результате завоевания, то они и не могли точно указать свой первоначальный участок. Равным образом и государствен­ное объявление — всякий желающий может обрабатывать не подвергшуюся разделу землю — побуждало многих обрабаты­вавших соседние участки придавать участкам одинаковый вид. К тому же и время изменило вид участков. Таким образом, неспра­ведливые действия богатых, хотя они были и значительны, с тру­дом могли быть доказаны. В результате сдвинулись со своих участков все те, кто из прежних своих владений был снят и пере­селен в чужие.

19. Италийцы, не желая примириться со всем этим, равно как и с нажимом, который делали на них судьи, просили защитить их от чинимых им несправедливостей Корнелия Сципиона, разру­шившего Карфаген^[602]. Сципион, которому в свое время оказали большую помощь италийцы во время его военных походов, не решился оставить без внимания их просьбы. Выступив в сенате, Сципион не стал порицать закон Гракха, очевидно, не желая раз­дражать народ, но, убедившись в трудности проведения закона в жизнь, он просил поручить разбирать спорные вопросы не тем, кто производил раздел земли, так как тяжущиеся относились к ним с подозрением, но передать это дело другим лицам. Своими доводами, казавшимися справедливыми, он вполне убедил сенат. Право судебного разбирательства было предоставлено тогдаш­нему консулу Тудитану^[603]. Занявшись этим делом и увидев всю его трудность, Тудитан отправился в поход в Иллирию^[604] и свой отъезд выставил как предлог избавиться от судебных разбира­тельств. Производившие раздел земли бездействовали, так как никто не обращался к ним за разрешением спорных вопросов.

Все это послужило источником ненависти и негодования на­рода против Сципиона, которого народ ревниво любил, много боролся за него против могущественных лиц, вопреки закону два раза выбирал его консулом^[605]. Теперь народ видел, что Сципион противодействует народу в угоду италийцам. Враги Сципиона, заметив это, стали вопить: Сципион решил совершенно аннули­ровать закон Гракха и собирается затем устроить вооруженную бойню.

20. Народ, слыша все это, пришел в ужас. Между тем Сципи­он, вечером положивший около себя письменную дощечку, на которой ночью он собирался набросать речь, предназначенную

им для произнесения в народном собрании, найден был мертвым без следов нанесения ран. Это было делом рук Корнелии, матери Гракха, с целью воспрепятствовать отмене проведенного им за­кона; она действовала в данном случае при помощи своей дочери Корнелии Семпронии, бывшей замужем за Сципионом; она была некрасива и бесплодна и не пользовалась его любовью, да и сама не любила его^[606]. По мнению некоторых, Сципион покончил са­моубийством, чувствуя, что не будет в состоянии сдержать дан­ные им обещания. Наконец, некоторые утверждали, будто рабы во время пытки^[607] заявили, что Сципиона задушили ночью ино­земцы, проникшие к нему через помещение, находившееся в зад­ней части того дома, где он жил; рабы добавляли, что они, узнав об этом, побоялись донести, так как народ был сердит еще на Сципиона и радовался его смерти.

Итак, умер Сципион, оказавший такие услуги упрочению римского могущества; он не был удостоен даже погребения на государственный счет^[608]. До такой степени минутное раздраже­ние одержало верх над благодарностью за прежние его заслуги. И это обстоятельство, чрезвычайно важное само по себе, послу­жило как бы добавлением к распре, поднятой Гракхом.

21. Между тем владельцы земельных участков под различны­ми предлогами все откладывали и откладывали на долгий срок раздел их. Некоторые предлагали даровать права римского граж­данства всем союзникам, всего более сопротивлявшимся разделу земли. Италийцы с удовольствием приняли это предложение, предпочитая полям римское гражданство. Фульвий Флакк, кон­сул и вместе с тем член комиссии по разделу земли, в особенно­сти хлопотал за италийцев. Однако сенат был недоволен тем, что

римские подданные получат одинаковые права с римскими граж­данами. Таким образом, и эта попытка не имела успеха^[609]. А на­род, до тех пор все еще надеявшийся получить землю, приходил в уныние. При таких обстоятельствах Гай Гракх, младший брат Гракха, автора закона о разделе земли, бывший членом комиссии, которой поручено было это дело, охотно выставил свою кандида­туру в народные трибуны. В течение долгого времени Гай под влиянием неудачи, постигшей брата, оставался в бездействии^[610]. Но так как многие сенаторы относились к нему презрительно, он и выставил теперь свою кандидатуру в народные трибуны.

Блестяще избранный, Гракх, тотчас же стал в оппозицию к сенату. Он провел постановление о ежемесячном распределении продовольственных денег из общественных сумм каждому пле­бею; ничего подобного до тех пор не было. Одним этим актом, в проведении которого он имел помощником Фульвия Флакка, Гай быстро добился расположения народа к себе и благодаря этому немедленно был избран трибуном и на следующий год. Дело в том, что тем временем был утвержден такой закон: если при вы­борах народного трибуна недостает кандидата, народ должен из­бирать его из всех граждан^[611].

22. Итак, Гай Гракх стал трибуном во второй раз. Подобно тому как раньше он подкупал народ, так теперь он склонил на свою сторону и так называемых всадников, занимавших по сво­

ему значению среднее положение между сенатом и плебеями^[612]. Воспользовался он при этом другим политическим маневром. Он передал суды, потерявшие свой престиж из-за допускавшегося в них взяточничества, от сенаторов всадникам^[613]. Первым он ста­вил в упрек преимущественно следующие, имевшие место неза­долго до того случаи: Аврелий Котта, Салинатор и вслед за ним Маний Ацилий, завоевавший Малую Азию, несмотря на то, что они также были изобличены в явном взяточничестве, были, тем не менее, оправданы судьями, разбиравшими их дело^[614]. В Риме находились еще послы, выступавшие с обвинениями против ука­занных лиц и с горечью громогласно заявлявшие всем и каждому об их поступках. Сенат из-за большого стыда по поводу всего этого согласился на законопроект, предложенный Гаем, а народ­ное собрание утвердило его. Таким образом суды перешли от се­наторов к всадникам. Говорят, Гай немедленно после того, как закон был принят, выразился так: я одним ударом уничтожил се­нат. Эти слова Гракха оправдались еще ярче позднее, когда ре­форма, произведенная Гракхом, стала осуществляться на практике. Ибо предоставление всадникам судейских полномочий

над римлянами, всеми италийцами и самими сенаторами, полно­мочие карать их любыми мерами воздействия, денежными штра­фами, лишением гражданских прав, изгнанием — все это вознесло всадников как магистратов над сенатом, а членов по­следнего сравняло со всадниками или даже поставило их в под­чиненное положение. Как только всадники стали заодно с трибунами в вопросах голосования и в благодарность за это по­лучили от трибунов все, чего бы они ни пожелали, сенаторам это начало внушать большие опасения. И скоро дело дошло до того, что самая основа государственного строя опрокинулась: сенат продолжал сохранять за собою лишь свой авторитет, вся же сила сосредоточилась в руках всадников.

Продвигаясь в своем значении вперед, всадники не только стали заправлять всем в судах, но даже начали неприкрыто изде­ваться над сенаторами. Они переняли от последних свойственное им взяточничество и, получив вкус к наживе, еще более позорно и неумеренно пользовались возможностью служить ей. Против богатых всадники выдвигали подосланных обвинителей, процес­сы против взяточничества они совершенно отменили, столковав­шись между собою или действуя друг против друга насилием. Обычай требовать отчет от должностных лиц вообще пришел в забвение, и судейский закон Гракха на долгое время повлек за собою распрю, не меньшую прежних.

23. Между тем Гракх стал проводить по Италии большие до­роги, привлек на свою сторону массы подрядчиков и ремеслен­ников, готовых исполнять все его приказания. Он вывел также много колоний. Латинов он побуждал требовать всех тех прав, какие имели римляне^[615]. Сенат не мог отказать в этом латинам под каким-либо благовидным предлогом, так как они были в род­стве с римлянами. Остальным союзникам, не имевшим права го­лоса при выборах римских магистратов, Гай с этого времени хотел даровать это право, чтобы иметь и их при голосовании на своей стороне. Взбешенный преимущественно этим, сенат заста­вил консулов обнародовать закон, что при предстоящем голосо­вании законопроекта Гая никто из не имеющих права голоса не может проживать в городе и приближаться к нему ближе 40 ста­

дий^[616]. Другого трибуна, Ливия Друза^[617], сенат убедил препятст­вовать проведению законопроектов Гракха, не объясняя народу причин, по которым он делает это. Такое право не объяснять причин дано было трибуну, выступавшему противником своего товарища по должности. Сенат дал полномочия Друзу, с целью задобрить народ, вывести 12 колоний. Это очень обрадовало на­род, и он отнесся пренебрежительно к законопроекту Гракха.

24. Не добившись расположения к себе народа, Гракх отпра­вился в Африку^[618] вместе с Фульвием Флакком, который после окончания своего консульства был избран для отправления туда. Послать же колонию в Африку было постановлено ввиду плодо­родия ее почвы^[619]. Основателями колонии были избраны Гай и Флакк^[620] с той целью, чтобы во время их отсутствия сенат хотя бы на короткое время мог заглушить нерасположение, питаемое к сенату народом. Гай и Флакк выбрали то место для основания колонии, где некогда стоял Карфаген, нисколько не считаясь с тем, что Сципион, когда разрушал его, произнес заклятие, по ко­торому карфагенская территория должна была на веки вечные представлять собою пастбище для скота. Гай и Флакк записали в число колонистов 6000 человек, хотя в законе говорилось о меньшей цифре. Все это тоже делалось с целью расположить к себе народ.

По возвращении в Рим они стали сзывать со всей Италии 6000 человек. В то время, когда Гай и Флакк проектировали ос­нование города в Африке, пришло известие, что волки вытащили

и разбросали пограничные столбы, поставленные Гракхом и Фульвием, и что авгуры^[621][622] истолковали это как дурное предзна­менование для будущей колонии. Сенат созвал народное собра­ние, в котором закон о ней должен был быть аннулирован. Гракх и Фульвий, потерпев и здесь неудачу, словно обезумевшие, стали утверждать, что сенат введен в обман рассказом о волках. Самые смелые из плебеев встали на их сторону и с кинжалами явились на Капитолий, где должно было заседать народное собрание по вопросу о колонии.

25. Когда народ уже собрался и Фульвий начал свою речь, Гракх, охраняемый стражей из числа своих приверженцев, под­нялся на Капитолий; он был обеспокоен сознанием того, что со­вещание идет по необычному вопросу, поэтому он уклонился от участия в собрании и направился в портик, выжидая, что случит­ся дальше. Находившегося в таком тревожном настроении Грак- ха увидел Антилл, плебей, совершавший жертвоприношение в

164

портике , схватил его за руки и стал просить его пощадить ро­дину; слышал ли о чем-либо Антилл, или подозревал что-нибудь, или что другое побудило его обратиться к Гракху, неизвестно. Гракх, пришедший в еще большее смущение и испугавшись, как если бы он уличен был в чем-нибудь, дико посмотрел на Антил­ла. Кто-то из присутствовавших при этом, хотя не было дано ни­какого ни сигнала, ни приказания, а только на основании дикого взгляда Гракха на Антилла вообразил, что уже пришла пора и, решив угодить чем-нибудь Гракху, первый принялся за дело: он извлек кинжал и поразил им Антилла. Поднялся крик, когда уви­дели его труп. Все бросились из храма в страхе пред такою бе­дою. Гракх, отправившись на форум, хотел там объяснить все

случившееся. Но никто даже не остановился перед ним; все от­ступились от него как от человека, оскверненного убийством.

Гракх и Флакк не знали, что делать. Они упустили удобный случай приступить к тому, о чем они решили говорить в собра­нии, и побежали к себе домой. Их сторонники собрались у них, а остальная толпа уже среди ночи, как если бы угрожала какая- нибудь беда, захватила форум. Консул Опимий^[623], находившийся тогда в городе, дал приказ нескольким вооруженным лицам со­браться рано утром на Капитолии и через глашатаев созвал сенат, а сам, выжидая, что произойдет дальше, находился вместе со всеми в храме Диоскуров^[624].

26. Так было дело. Сенат пригласил Гракха и Флакка поки­нуть их дома и явиться в сенат для оправдания. Но они, воору­женные, бежали на Авентинский холм^[625], в надежде, что, если они его займут, сенат скорее вступит с ними в переговоры. Во время бегства они сзывали рабов, обещая им свободу, но никто их не слушал^[626]. Гракх и Флакк со своими приверженцами заняли храм Дианы^[627] и укрепились в нем, сына же Флакка, Квинта, по­слали к сенату с просьбой заключить перемирие с тем, чтобы дальше жить с сенатом в согласии. Сенат приказал Гракху и Флакку сложить оружие, явиться в сенат и объявить о своем же­лании, никаких же иных послов больше к сенату не посылать. Так как Квинт все-таки был отправлен вторично, то консул Опи- мий, руководствуясь ранее сделанным объявлением, приказал арестовать его, ибо Квинт не имел уже больше полномочий по­сла, против же Гракха и его приверженцев Опимий отправил вооруженный отряд. Тогда Гракх бежал по свайному мосту^[628] на другую сторону Тибра, в рощу^[629], в сопровождении одного толь­ко раба. Он подставил рабу свое горло, когда он ожидал, что бу­дет схвачен. Флакк бежал в мастерскую одного своего знакомого. Преследовавшие, не зная дома, где Флакк скрылся, грозили сжечь дома по всей улице. Знакомый Флакка, принявший его к себе, не хотел донести на него, так как Флакк искал у него защи­ты, и приказал сделать это другому лицу. Флакк был тогда схва­чен и убит. Головы Гракха и Флакка были принесены к Опимию, и последний дал принесшим столько золота, сколько весили го­ловы. Народ бросился грабить их дома. Тех, кто принимал в этом участие, Опимий велел схватить, заключил в тюрьму и приказал их задушить. Квинту, сыну Флакка, Опимий предоставил умереть какою он захочет смертью. Затем Опимий совершил очищение города от скверны убийств. А сенат приказал Опимию воздвиг­нуть на форуме храм Согласия^[630].

27. Так кончились смуты, связанные с выступлением второго Гракха. Немного спустя был утвержден закон, по которому вла­

дельцам спорных участков разрешено было продавать их, что со времени первого Гракха было запрещено^[631]. И немедленно бога­тые стали скупать участки у бедных, а иной раз под этим предло­гом и насильно отнимали их. Положение бедных все более ухудшалось, до тех пор пока народный трибун Спурий Торий не внес законопроект, по которому земля не должна была более подлежать переделу, но принадлежать ее владельцам, которые обязаны были платить за нее народу налог, а получаемые с них деньги должны подлежать раздаче. Последнее несколько утеши­ло неимущих, но пользы от этой меры, вследствие огромного их количества, не получилось никакой. После того как Гракхов за­кон, наилучший и суливший наибольшую пользу, если бы он мог быть осуществлен, вследствие этих ухищрений был аннулирован, немного спустя другой трибун отменил и налог, взимаемый с земли, и народ вместе с тем лишился всего^[632]. Вследствие этого стал ощущаться еще больший недостаток в гражданах и в воен­ной силе, доходов с земли стало поступать меньше, уменьшились и раздачи, и законы — 15 лет спустя после реформы Гракха — при разборе дел в судах перестали применяться.

Плутарх. Тиберий и Гай Гракхи 1-3; 8-38; 40

Пер. С. П. Маркиша

1. (1) Закончив первое повествование^[633], обратимся теперь к не менее тягостным бедствиям римской четы, которую будем сравнивать со спартанской, — к жизни Тиберия и Гая. (2) Они были сыновья Тиберия Гракха — цензора, дважды консула и

дважды триумфатора^[634], но не эти почести, а нравственная высота были главным источником его славы и достоинства. (3) Именно поэтому он удостоился чести после смерти Сципиона^[635], одер­жавшего победу над Ганнибалом, стать мужем его дочери Кор­нелии, хотя и не был другом Сципиона, а скорее его противником.

(4) Однажды, как сообщают, он нашел у себя на постели пару змей, и прорицатели, поразмыслив над этим знамением, объяви­ли, что нельзя ни убивать, ни отпускать обеих сразу: если убить самца, умрет Тиберий, если самку — Корнелия. (5) Любя жену и считая, вдобавок, что справедливее первым умереть старшему (Корнелия была еще молода), Тиберий самца убил, а самку вы­пустил на волю. Вскоре после этого он умер^[636], оставив от брака с Корнелией двенадцать душ детей. (6) Корнелия приняла на себя все заботы о доме и обнаружила столько благородства, здравого смысла и любви к детям, что, казалось, Тиберий сделал прекрас­ный выбор, решив умереть вместо такой супруги, (7) которая от­вергласватовство Птолемея^[637], желавшего разделить с нею царский венец, но осталась вдовой и, потерявши всех детей, кро­ме троих, дочь выдала замуж за Сципиона Младшего, а двух сы­новей, Тиберия и Гая, чья жизнь описана нами здесь, растила с

таким честолюбивым усердием, что они, — бесспорно, самые даровитые среди римлян, — своими прекрасными качествами больше, по-видимому, были обязаны воспитанию, чем природе.

2. (1) Точно так же, как статуи и картины, изображающие Диоскуров, наряду с подобием передают и некоторое несходство во внешности кулачного бойца по сравнению с наездником, так и эти юноши, одинаково храбрые, воздержанные, бескорыстные, красноречивые, великодушные, в поступках своих и делах прав­ления обнаружили с полной ясностью немалые различия, о чем мне кажется нелишним сказать в самом начале.

(2) Во-первых, выражение лица, взгляд и жесты у Тиберия были мягче, сдержаннее, у Гая резче и горячее, так что, и высту­пая с речами, Тиберий скромно стоял на месте, а Гай первым среди римлян стал во время речи расхаживать по ораторскому возвышению и срывать с плеча тогу, — как афинянин Клеон^[638], насколько можно судить по сообщениям писателей, был вообще первым, кто, выступая перед народом, сорвал с себя плащ и хлопнул себя по бедру. (3) Далее, Гай говорил грозно, страстно и зажигательно, а речь Тиберия радовала слух и легко вызывала сострадание. Наконец, слог у Тиберия был чистый и старательно отделанный, у Гая — захватывающий и пышный. (4) Так же раз­личались они и образом жизни в целом: Тиберий жил просто и скромно, Гай в сравнении с остальными казался воздержанным и суровым, но рядом с братом — легкомысленным и расточитель­ным, в чем и упрекал его Друз^[639], когда он купил серебряных дельфинов, заплатив по тысяче двести драхм за каждый фунт ве­са.

(5) Несходству в речах отвечало и несходство нрава: один был снисходителен и мягок, другой колюч и вспыльчив настоль­ко, что нередко во время речи терял над собою власть и, весь от­давшись гневу, начинал кричать, сыпать бранью, так что, в конце концов, сбивался и умолкал. (6) Чтобы избавиться от этой напас­ти, он прибег к услугам смышленого раба Лициния. Взяв в руки

инструмент, который употребляют учителя пения^[640], Лициний, всякий раз когда Гай выступал, становился позади и, замечая, что он повысил голос и уже готов вспыхнуть, брал тихий и нежный звук; откликаясь на него, Гай тут же убавлял силу и чувства и го­лоса, приходил в себя и успокаивался.

3. (1) Таковы были различия между братьями, что же касается отваги перед лицом неприятеля, справедливости к подчиненным, ревности к службе, умеренности в наслаждениях^[641]... они не рас­ходились нисколько. Тиберий был старше девятью годами, (2) поэтому они выступили порознь на государственном поприще, что нанесло огромный ущерб их делу, ибо в разное время достиг каждый из них своей вершины и слить силы воедино они не мог­ли. А такая совместная сила была бы громадной и неодолимой. Вот почему я должен говорить о каждом в отдельности, и сперва — о старшем.

8. (1) Земли, отторгнутые в войнах у соседей, римляне частью продавали, а частью, обратив в общественное достояние, делили между нуждающимися и неимущими гражданами, которые пла­тили за это казне умеренные подати. (2) Но богачи стали предла­гать казне большую подать и таким образом вытесняли бедняков, и тогда был издан закон, запрещающий владеть более, чем пять­юстами югеров. (3) Сперва этот указ обуздал алчность и помог бедным остаться на земле, отданной им в наем, так что каждый продолжал возделывать тот участок, который держал с самого начала. (4) Но затем богачи исхитрились прибирать к рукам со­седние участки через подставных лиц, а под конец уже открыто завладели почти всею землей, так что согнанные с насиженных мест бедняки и в войско шли без всякой охоты, и к воспитанию детей проявляли полное равнодушие, и вскорости вся Италия ощутила нехватку в свободном населении, зато все росло число рабских темниц: они были полны варваров, которые обрабатыва­ли землю, отобранную богачами у своих сограждан.

(5) Делу пытался помочь еще Гай Лелий, друг Сципиона, но, натолкнувшись на жестокое сопротивление могущественных граждан и боясь беспорядков, оставил свое намерение, за что и

получил прозвище Мудрого или Рассудительного: слово "сапи- енс"(sapiens), по-видимому, употребляется в обоих этих значени- ях^[642]. (6) Избранный в народные трибуны, Тиберий немедленно взялся за ту же задачу, как утверждает большинство писателей, по совету и внушению оратора Диофана и философа Блоссия^[643]. Первый был митиленским изгнанником, а второй — уроженцем самой Италии, выходцем из Кум; в Риме он близко сошелся с Ан- типатром Тарсским^[644], и тот даже посвящал ему свои философ­ские сочинения. (7) Некоторые возлагают долю вины и на Корнелию, которая часто корила сыновей тем, что римляне все еще зовут ее тещей Сципиона, а не матерью Гракхов. (8) Третьим невольным виновником всего называют некоего Спурия Посту- мия^[645], сверстника Тиберия и его соперника в славе первого су­дебного оратора: возвратившись из похода и увидев, что Спурий намного опередил его славою и силой и служит предметом все­общего восхищения, Тиберий, сколько можно судить, загорелся желанием, в свою очередь, оставить его позади, сделав смелый и даже опасный, но многое сулящий ход. (9) А брат его Гай в од­ной из книг пишет, что Тиберий, держа путь в Нуманцию^[646], про­

езжал через Этрурию и видел запустение земли, видел, что и па­хари и пастухи — сплошь варвары, рабы из чужих краев, и тогда впервые ему пришел на ум замысел, ставший впоследствии для обоих братьев источником неисчислимых бед. (10) Впрочем, все­го больше разжег его решимость и честолюбие сам народ, испи­сывая колонны портиков, памятники и стены домов призывами к Тиберию вернуть общественную землю беднякам.

9. (1) Тем не менее он составил свой закон не один, но обра­тился за советом к самым достойным и видным из граждан. Сре­ди них были верховный жрец Красс, законовед Муций Сцевола, занимавший в ту пору должность консула, и тесть Тиберия Ап- пий Клавдий^[647]. (2) И, мне кажется, никогда против такой страш­ной несправедливости и такой алчности не предлагали закона снисходительнее и мягче! Тем, кто заслуживал суровой кары за самоволие, кто бы должен был уплатить штраф и немедленно расстаться с землею, которою пользовался в нарушение законов, — этим людям предлагалось, получив возмещение, уйти с полей, приобретенных вопреки справедливости, и уступить их гражда­нам, нуждающимся в помощи и поддержке.

(3) При всей мягкости и сдержанности этой меры народ, го­товый забыть о прошлом, радовался, что впредь беззакониям на­станет конец, но богатым и имущим своекорыстие внушало ненависть к самому закону, а гнев и упорство — к законодателю, и они принялись убеждать народ отвергнуть предложение Тибе­рия, твердя, будто передел земли — только средство, настоящая же цель Гракха — смута в государстве и полный переворот су­ществующих порядков^[648]. (4) Но они ничего не достигли, ибо Ти­берий отстаивал это прекрасное и справедливое начинание с красноречием, способным возвысить даже предметы, далеко не столь благородные, и был грозен, был неодолим, когда, взойдя на ораторское возвышение, окруженное народом, говорил о страда­ниях бедняков примерно так: (5) дикие звери, населяющие Ита­лию, имеют норы, у каждого есть свое место и свое пристанище, а у тех, кто сражается и умирает за Италию, нет ничего, кроме воздуха и света, бездомными скитальцами бродят они по стране вместе с женами и детьми, а полководцы лгут, когда перед бит­вой призывают воинов защищать от врага родные могилы и свя­тыни, (6) ибо ни у кого из такого множества римлян не осталось отчего алтаря, никто не покажет, где могильный холм его пред­ков, нет! — и воюют и умирают они за чужую роскошь и богат­ство, эти "владыки вселенной", как их называют, которые ни единого комка земли не могут назвать своим!

10. (1) На такие речи, подсказанные величием духа и подлин­ной страстью и обращенные к народу, который приходил в неис­товое возбуждение, никто из противников возражать не решался. Итак, откинув мысль о спорах, они обращаются к Марку Окта­вию, одному из народных трибунов, молодому человеку степен­ного и скромного нрава. Он был близким товарищем Тиберия (2) и, стыдясь предать друга, сначала отклонял все предложения, ко­торые ему делались, но, в конце концов, сломленный неотступ­ными просьбами многих влиятельных граждан, как бы вопреки собственной воле выступил против Тиберия и его закона.

(3) Среди народных трибунов сила на стороне того, кто нала­гает запрет, и если даже все остальные согласны друг с другом, они ничего не достигнут, пока есть хоть бы один, противящийся их суждению. (4) Возмущенный поступком Октавия, Тиберий взял назад свой первый, более кроткий законопроект и внес но­вый, более приятный для народа и более суровый к нарушителям права, которым на сей раз вменялось в обязанность освободить все земли, какие когда-либо были приобретены в обход прежде изданных законов. (5) Чуть не ежедневно у Тиберия бывали схватки с Октавием на ораторском возвышении, но, хотя спорили они с величайшей горячностью и упорством, ни один из них, как

сообщают, не сказал о другом ничего оскорбительного, ни один не поддался гневу, не проронил неподобающего или непристой­ного слова. (6) Как видно, не только на вакхических празднест­вах, но и в пламенных пререканиях добрые задатки и разумное воспитание удерживают дух от безобразных крайностей. (7) Зная, что действию закона подпадает и сам Октавий, у которого было много общественной земли, Тиберий просил его отказаться от борьбы, соглашаясь возместить ему потери за счет собственного состояния, кстати сказать — отнюдь не блестящего. (8) Но Окта­вий был непреклонен, и тогда Тиберий особым указом объявил полномочия всех должностных лиц, кроме трибунов, прекращен­ными до тех пор, пока законопроект не пройдет голосования. Он опечатал собственною печатью храм Сатурна^[649], чтобы квесторы не могли ничего принести или вынести из казначейства, и через глашатаев пригрозил штрафом преторам^[650], которые окажут не­повиновение, так что все в испуге прервали исполнение своих обычных дел и обязанностей. (9) Тут владельцы земель переме­нили одежды и стали появляться на форуме с видом жалким и подавленным, но втайне злоумышляли против Тиберия и уже приготовили убийц для покушения, так что и он, ни от кого не таясь, опоясался разбойничьим кинжалом, который называют "долоном".

11. (1) Когда настал назначенный день и Тиберий был готов призвать народ к голосованию, обнаружилось, что урны похище­ны богачами. Поднялся страшный беспорядок. (2) Приверженцы Тиберия были достаточно многочисленны, чтобы применить на­силие, и уже собирались вместе, но Манлий и Фульвий, оба бывшие консулы^[651], бросились к Тиберию и, касаясь его рук, со

слезами на глазах, молили остановиться. (3) Тиберий, и сам видя надвигающуюся беду и питая уважение к обоим этим мужам, спросил их, как они советуют ему поступить, но они отвечали, что не могут положиться на себя одних в таком деле и уговорили Тиберия предоставить все на усмотрение сената. (4) Когда же и сенат, собравшись, ничего не решил по вине богачей, которые имели в нем большую силу, Тиберий обратился к средству и не­законному, и недостойному — не находя никакой иной возмож­ности провести голосование, он лишил Октавия власти. (5) Но прежде, на глазах у всех, он говорил с Октавием в самом ласко­вом и дружеском тоне и, касаясь его рук, умолял уступить наро­ду, который не требует ничего, кроме справедливости, и за великие труды и опасности получит лишь самое скромное возна­граждение. (6) Но Октавий снова отвечал отказом, и Тиберий заявил, что если оба они останутся в должности, облеченные одинаковой властью, но расходясь во мнениях по важнейшим вопросам, год не закончится без войны, а, стало быть, одного из них народ должен лишить полномочий — иного пути к исцеле­нию недуга он не видит. (7) Он предложил Октавию, чтобы спер­ва голоса были поданы о нем, Тиберии, заверяя, что спустится с возвышения частным лицом, если так будет угодно согражданам. (8) Когда же Октавий и тут не пожелал дать своего согласия, Ти­берий, наконец, объявил, что сам устроит голосование о судьбе Октавия, если он не откажется от прежних намерений.

12. (1) На этом он и распустил собрание в тот день. А на сле­дующий, когда народ снова заполнил площадь, Тиберий, под­нявшись на возвышение, снова пытался уговаривать Октавия. Октавий был неумолим, и Тиберий предложил закон, лишающий его достоинства народного трибуна, и призвал граждан немедленно подать голоса. (2) Когда из тридцати пяти триб проголосовали уже семнадцать и не доставало лишь одного голоса, чтобы Октавий сделался частным лицом, Тиберий устроил перерыв и снова умо­лял Октавия, обнимал и целовал его на виду у народа, заклиная и себя не подвергать бесчестию, и на него не навлекать укоров за такой суровый и мрачный образ действий.

н. э. Марк Фульвий Нобилиор или консул 153 г. до н. э. Квинт Фульвий Нобилиор.

(3) Как сообщают, Октавий не остался совершенно бесчувст­венен и глух к этим просьбам, но глаза его наполнились слезами, и он долго молчал. (4) Затем, однако, он взглянул на богатых и имущих, тесною толпою стоявших в одном месте, и стыд перед ними, боязнь бесславия, которым они его покроют, перевесили, по-видимому, все сомнения — он решил мужественно вытерпеть любую беду и предложил Тиберию делать то, что он считает нужным.

(5) Таким образом, закон был одобрен, и Тиберий приказал кому-то из своих вольноотпущенников стащить Октавия с воз­вышения. Служителями и помощниками при нем были его же отпущенники, а потому Октавий, которого насильно тащили вниз, являл собою зрелище особенно жалостное; (6) и все же на­род сразу ринулся на него, но богатые граждане подоспели на помощь и собственными руками заслонили от толпы Октавия, который насилу спасся, меж тем как его верному рабу, защи­щавшему хозяина, вышибли оба глаза. Все случилось без ведома Тиберия — напротив, едва узнав о происходящем, он поспешил туда, где слышался шум, чтобы пресечь беспорядки.

13. (1) Вслед за тем принимается закон о земле, и народ вы­бирает троих для размежевания и раздела полей — самого Тибе­рия, его тестя, Аппия Клавдия, и брата, Гая Гракха, которого в ту пору не было в Риме: под начальством Сципиона он воевал у стен Нуманции. (2) Оба эти дела Тиберий довел до конца мирно, без всякого сопротивления с чьей бы то ни было стороны, а потом поставил трибуном вместо Октавия не кого-нибудь из видных людей, а своего клиента, какого-то Муция, и могущественные граждане, возмущаясь всеми его поступками и страшась его рас­тущей на глазах силы, старались унизить его в сенате, как только могли. (3) По заведенному обычаю он просил выдать ему за ка­зенный счет палатку, в которой бы он жил, занимаясь разделом земель, но получил отказ, хотя другим часто давали и при мень­шей надобности, а содержания ему назначили девять оболов на 194

день .

Зачинщиком всякий раз выступал Публий Назика, люто нена­видевший Тиберия: он владел обширными участками обществен-

¹⁹⁴ Обол — 1/6 драхмы (или римского денария). Такое жалование но­сило откровенно издевательский характер.

ной земли и был в ярости от того, что теперь приходится с ними расставаться. (4) Это ожесточило народ еще пуще. Когда скоро­постижно умер кто-то из друзей Тиберия и на трупе выступили подозрительные пятна, римляне кричали повсюду, что он отрав­лен, сбежались к выносу, сами подняли и понесли погребальное ложе и не отходили от костра. Подозрения их, как видно, полно­стью оправдались, (5) ибо труп лопнул, и хлынуло так много смрадной жидкости, что огонь потух. Принесли еще огня, но тело все не загоралось, пока костер не сложили в другом месте, и там, после долгих хлопот, пламя, наконец, поглотило отравленного. (6) Воспользовавшись этим случаем, чтобы еще сильнее озлобить и взволновать народ, Тиберий переменил одежды, вывел на фо­рум детей и просил всех позаботиться о них и об их матери, ибо сам он обречен.

14. (1) В это время умер Аттал Филометор^[652], и когда перга- мец Эвдем привез его завещание, в котором царь назначал своим наследником римский народ, Тиберий, в угоду толпе немедленно внес предложение доставить царскую казну в Рим и разделить между гражданами, которые получили землю, чтобы те могли обзавестись земледельческими орудиями и начать хозяйствовать. (2) Что же касается городов, принадлежавших Атталу, то их судьбою надлежит распоряжаться не сенату, а потому он, Тибе­рий, изложит свое мнение перед народом. (3) Последнее оскор­било сенат сверх всякой меры, и Помпей^[653], поднявшись, заявил, что живет рядом с Тиберием, а потому знает, что пергамец Эвдем передал ему из царских сокровищ диадему и багряницу, ибо Ти­берий готовится и рассчитывает стать в Риме царем. (4) Квинт Метелл^[654] с резким укором напомнил Тиберию, что, когда его

отец, в бытность свою цензором, возвращался после обеда домой, граждане тушили у себя огни, опасаясь, как бы кто не подумал, будто они слишком много времени уделяют вину и веселым бе­седам, меж тем как ему по ночам освещают дорогу самые дерз­кие и нищие из простолюдинов.

(5) Тит Анний, человек незначительный и небольшого ума, но считавшийся непобедимым в спорах^[655], просил Тиберия дать оп­ределенный и недвусмысленный ответ, подверг ли он унижению своего товарища по должности — лицо, согласно законам, свя­щенное и неприкосновенное. (6) В сенате поднялся шум, а Тибе­рий бросился вон из курии, стал скликать народ и распорядился привести Анния, чтобы безотлагательно выступить с обвинени­ем. (7) Анний, который намного уступал Тиберию и в силе слова и в доброй славе, решил укрыться под защитой своей находчиво­сти и призвал Тиберия, прежде чем он начнет речь, ответить на один небольшой вопрос. (8) Тиберий согласился, и когда все умолкли, Анний спросил: "Если ты вздумаешь унижать меня и бесчестить, а я обращусь за помощью к кому-нибудь из твоих то­варищей по должности, и он заступится за меня, а ты разгнева­ешься — неужели ты и его отрешишь от власти?" (9) Вопрос этот, как сообщают, поверг Тиберия в такое замешательство, что при всей непревзойденной остроте своего языка, при всей своей дерзости и решимости он не смог раскрыть рот.

15. (1) Итак, в тот день он распустил собрание. Позже, заме­чая, что из всех его действий поступок с Октавием особенно сильно беспокоит не только могущественных граждан, но и на­род, — великое и высокое достоинство народных трибунов, до той поры нерушимо соблюдавшееся, казалось поруганным и уничтоженным, — он произнес в собрании пространную речь, приведя в ней доводы, которые вполне уместно — хотя бы вкратце — изложить здесь, чтобы дать некоторое представление об убедительности слова и глубине мысли этого человека.

(2) Народный трибун, говорил он, лицо священное и непри­косновенное постольку, поскольку он посвятил себя народу и защищает народ. Стало быть, если он, изменив своему назначе­

нию, чинит народу обиды, умаляет его силу, не дает ему восполь­зоваться правом голоса, он сам лишает себя чести, не выполняя обязанностей, ради которых только и был этой честью облечен. (3) Даже если он разрушит Капитолий и сожжет корабельные верфи, он должен остаться трибуном. Если он так поступит, он, разумеется, плохой трибун.

Но если он вредит народу, он вообще не трибун. (4) Разве это не бессмысленно, чтобы народный трибун мог отправить консула в тюрьму, а народ не мог отнять власть у трибуна, коль скоро он пользуется ею во вред тому, кто дал ему власть? Ведь и консула, и трибуна одинаково выбирает народ! (5) Царское владычество не только соединяло в себе все должности, но и особыми, неслы­ханно грозными обрядами посвящалось божеству. А все-таки го­род изгнал Тарквиния, нарушившего справедливость и законы, и за бесчинства одного человека была уничтожена древняя власть, которой Рим обязан своим возникновением^[656]. (6) Что римляне чтут столь же свято, как дев, хранящих неугасимый огонь? Но если какая-нибудь из них провинится, ее живьем зарывают в зем­лю, ибо, кощунственно оскорбляя богов, она уже не может при­тязать на неприкосновенность, которая дана ей во имя и ради богов^[657]. (7) А значит, несправедливо, чтобы и трибун, причи­няющий народу вред, пользовался неприкосновенностью, данной ему во имя и ради народа, ибо он сам уничтожает ту силу, из ко­торой черпает собственное могущество. Если он на законном ос­новании получил должность, когда большая часть триб отдала ему голоса, то разве меньше оснований лишить его должности, когда все трибы голосуют против него? (8) Нет ничего священнее и неприкосновеннее, чем дары и приношения богам. Но никто не препятствует народу употреблять их по своему усмотрению, дви­гать и переносить с места на место. В таком случае и звание три­буна, словно некое приношение, народ вправе переносить с одного лица на другое. (9) И можно ли назвать эту власть непри­косновенной и совершенно неотъемлемой, если хорошо известно,

что многие добровольно слагали ее или же отказывались при­нять?

16. (1) Таковы были главные оправдания, приведенные Тибе­рием. Друзья Тиберия, слыша угрозы врагов и видя их сплочен­ность, считали, что ему следует вторично домогаться должности трибуна, сохранить ее за собой и на следующий год, и он про­должал располагать к себе народ все новыми законопроектами — предложил сократить срок службы в войске, дать гражданам пра­во обжаловать решения судей перед народным собранием, ввести в суды, которые состояли тогда сплошь из сенаторов, равное число судей-всадников и вообще всеми средствами и способами старался ограничить могущество сената, скорее в гневе, в ожес­точении, нежели ради справедливости и общественной пользы.

(2) Когда же наступил день выборов и приверженцы Тиберия убедились, что противники берут верх, ибо сошелся не весь на- род^[658], Тиберий, сперва, чтобы затянуть время, стал хулить това­рищей по должности, а потом распустил собрание, приказав всем явиться завтра. (3) После этого он вышел на форум и удрученно, униженно, со слезами на глазах молил граждан о защите, а потом сказал, что боится, как бы враги ночью не вломились к нему в дом и не убили его, и так взволновал народ, что целая толпа ок­ружила его дом и караулила всю ночь напролет.

17. (1) На рассвете человек, ходивший за курами, по которым римляне гадают о будущем, бросил им корму. Но птицы остава­лись в клетке, когда же прислужник резко ее встряхнул, вышла только одна, да и та не прикоснулась к корму, а только подняла левое крыло, вытянула одну ногу и снова вбежала в клетку^[659]. (2) Это напомнило Тиберию еще об одном знамении. У него был ве­ликолепный, богато украшенный шлем, который он надевал во все битвы. Туда незаметно заползли змеи, снесли яйца и высиде­ли детенышей.

Вот почему поведение кур особенно встревожило Тиберия.

(3) Тем не менее, услышав, что народ собирается на Капитолии, он двинулся туда же. Выходя, он споткнулся о порог и так сильно

ушиб ногу, что на большом пальце сломался ноготь и сквозь башмак проступила кровь. (4) Не успел он отойти от дома, как

203

слева на крыше увидел двух дерущихся воронов , и хотя легко себе представить, что много людей шло вместе с ним, камень, сброшенный одним из воронов, упал именно к его ногам. (5) Это озадачило даже самых бесстрашных из его окружения. Но Блос- сий из Кум воскликнул: "Какой будет срам и позор, если Тибе­рий, сын Гракха, внук Сципиона Африканского, заступник римского народа, не откликнется на зов сограждан, испугавшись ворона! (6) И не только позор, ибо враги не смеяться станут над тобой, но будут вопить в собрании, что ты уже тиран и уже свое­вольничаешь, как хочешь". В этот миг к Тиберию подбежало сра­зу много посланцев с Капитолия от друзей, которые советовали поторопиться, потому что все-де идет прекрасно. (7) И в самом деле, вначале события развертывались благоприятно для Тибе­рия. Появление его народ встретил дружелюбным криком, а ко­гда он поднимался по склону холма, ревниво его окружил, не подпуская никого из чужих.

18. (1) Но, когда Муций^[660][661] снова пригласил трибы к урнам, приступить к делу оказалось невозможным, ибо по краям площа­ди началась свалка: сторонники Тиберия старались оттеснить врагов, которые, в свою очередь, теснили тех, силою проклады­вая себе путь вперед. (2) В это время сенатор Фульвий Флакк^[662]встал на видное место и, так как звуки голоса терялись в шуме, знаком руки показал Тиберию, что хочет о чем-то сказать ему с глазу на глаз. (3) Тиберий велел народу пропустить его, и, с тру­дом протиснувшись, он сообщил, что заседание сената откры­лось, но богатые не могут привлечь консула^[663] на свою сторону, а потому замышляют расправиться с Тиберием сами и что в их распоряжении много вооруженных рабов и друзей.

19. (1) Когда Тиберий передал эту весть окружающим, те сра­зу же подпоясались, подобрали тоги и принялись ломать на части копья прислужников, которыми они обычно сдерживают толпу, а потом стали разбирать обломки, готовясь защищаться от нападе­ния. (2) Те, что находились подальше, недоумевали, и в ответ на их крики Тиберий коснулся рукою головы — он дал понять, что его жизнь в опасности, прибегнув к жесту, раз голоса не было слышно. (3) Но противники, увидевшие это, помчались в сенат с известием, что Тиберий требует себе царской диадемы и что то­му есть прямое доказательство: он притронулся рукой к голове! Все пришли в смятение. Назика призвал консула защитить госу­дарство и свергнуть тирана. (4) Когда же консул сдержанно воз­разил, что первым к насилию не прибегнет и никого из граждан казнить без суда не будет, но если Тиберий убедит или же прину­дит народ постановить что-либо вопреки законам, (5) то с таким постановлением он считаться не станет, — Назика, вскочив с места, закричал: "Ну что ж, если глава государства — предатель, тогда все, кто готов защищать законы — за мной!" И с этими словами, накинув край тоги на голову, он двинулся к Капитолию. (6) Каждый из шагавших следом сенаторов обернул тогу вокруг левой руки, а правою очищал себе путь, и так велико было ува­жение к этим людям, что никто не смел оказать сопротивления, но все разбегались, топча друг друга. (7) Те, кто их сопровождал, несли захваченные из дому дубины и палки, (8) а сами сенаторы подбирали обломки и ножки скамей, разбитых бежавшею тол­пой, и шли прямо на Тиберия, разя всех, кто стоял впереди него. (9) Многие испустили дух под ударами, остальные бросились врассыпную. Тиберий тоже бежал, кто-то ухватил его за тогу, он сбросил ее с плеч и пустился дальше в одной тунике, но по­скользнулся и рухнул на трупы тех, что пали раньше него. (10) Он пытался привстать, и тут Публий Сатурей, один из его това­рищей по должности, первым ударил его по голове ножкою ска­мьи. Это было известно всем, на второй же удар заявлял притязания Луций Руф, гордившийся и чванившийся своим "под­вигом". Всего погибло больше трехсот человек, убитых дубинами и камнями, и не было ни одного, кто бы умер от меча.

20. (1) Как передают, после изгнания царей это был первый в Риме раздор, завершившийся кровопролитием и избиением граж­

дан: все прочие, хотя бы и нелегкие и отнюдь не по ничтожным причинам возникшие, удавалось прекратить благодаря взаимным уступкам и власть имущих, которые боялись народа, и самого народа, который питал уважение к сенату. (2) По-видимому, и теперь Тиберий легко поддался бы увещеваниям, и если бы на него не напали, если бы ему не грозила смерть, он, бесспорно, пошел бы на уступки, тем более, что число его сторонников не превышало трех тысяч. (3) Но, как видно, злоба и ненависть, главным образом, сплотили против него богачей, а вовсе не те соображения, которые они использовали как предлог для побои­ща. Что именно так оно и было, свидетельствует зверское и без­законное надругательство над трупом Тиберия. (4) Несмотря на просьбы брата, враги не разрешили ему забрать тело и ночью предать погребению, но бросили Тиберия в реку вместе с други­ми мертвыми. Впрочем, это был еще не конец: иных из друзей убитого они изгнали без суда, иных хватали и казнили. Погиб оратор Диофан. (5) Гая Биллия посадили в мешок, бросили туда же ядовитых змей и так замучили. Блоссия привели к консулам, и в ответ на их расспросы он объявил, что слепо выполнял все при­казы Тиберия. (6) Тогда вмешался Назика: "А что если бы Тибе­рий приказал тебе сжечь Капитолий?" Сперва Блоссий стоял на том, что Тиберий никогда бы этого не приказал, но вопрос Нази- ки повторили многие, и, в конце концов, он ответил: "Что же, ес­ли бы он распорядился, я бы счел для себя честью исполнить. Ибо Тиберий не отдал бы такого распоряжения, не будь оно на благо народу"^[664]. (7) Блоссию удалось избежать гибели, и позже он отправился в Азию, к Аристонику, а когда дело Аристоника бы­ло проиграно, покончил с собой.

21. (1) В сложившихся обстоятельствах сенат считал нужным успокоить народ, а потому больше не возражал против раздела земли и позволил выбрать вместо Тиберия другого размежевате- ля. (2) Состоялось голосование, и был избран Публий Красс, ро­дич Гракха: его дочь Лициния была замужем за Гаем Гракхом.

(3) Правда, Корнелий Непот^[665] утверждает, будто Гай женился на дочери не Красса, а Брута — того, что справил триумф после по­беды над лузитанцами^[666]. Но большинство писателей говорит то же, что мы здесь.

(4) Народ, однако, негодовал по-прежнему и не скрывал, что при первом же удобном случае постарается отомстить за смерть Тиберия, а против Назики уже возбуждали дело в суде. Боясь за его судьбу, сенат без всякой нужды отправил Назику в Азию. (5) Римляне открыто высказывали ему при встречах свою ненависть, возмущенно кричали ему в лицо, что он проклятый преступник и тиран и что наиболее чтимый храм города он запятнал кровью трибуна^[667] — лица священного и неприкосновенного. (6) И Нази- ка покинул Италию, хотя был главнейшим и первым среди жре­цов, и с отечеством, кроме всего прочего, его связывало исполнение обрядов величайшей важности. Тоскливо и бесслав­но скитался он на чужбине и вскорости умер где-то невдалеке от Пергама^[668]. (7) Можно ли удивляться, что народ так ненавидел Назику, если даже Сципион Африканский, которого римляне, по- видимому, любили и больше и заслуженнее всех прочих, едва окончательно не потерял расположения народа за то, что сначала, получивши под Нуманцией весть о кончине Тиберия, прочитал на память стих из Гомера:

Так да погибнет любой, кто совершит подобное дело!^[669]

(8) Впоследствии же, когда Гай и Фульвий задали ему в соб­рании вопрос, что он думает о смерти Тиберия, отозвался о его деятельности с неодобрением. Народ прервал речь Сципиона возмущенным криком, чего раньше никогда не случалось, а сам он был до того раздосадован, что грубо оскорбил народ. (9) Об этом подробно рассказано в жизнеописании Сципиона.

22 (1). (1) После гибели Тиберия Гай в первое время, то ли боясь врагов, то ли с целью восстановить против них сограждан, совершенно не показывался на форуме и жил тихо и уединенно, словно человек, который не только подавлен и удручен обстоя­тельствами, но и впредь намерен держаться в стороне от общест­венных дел; это давало повод для толков, будто он осуждает и отвергает начинания Тиберия. (2) Но он был еще слишком молод, на девять лет моложе брата, а Тиберий умер, не дожив до три- дцати^[670]. (3) Когда же с течением времени мало-помалу стал об­наруживаться его нрав, чуждый праздности, изнеженности, страсти к вину и к наживе, когда он принялся оттачивать свой дар слова, как бы готовя себе крылья, которые вознесут его на государственном поприще, с полною очевидностью открылось, что спокойствию Гая скоро придет конец...

(4) По чистой случайности ему выпал жребий ехать в Сарди­нию квестором при консуле Оресте^[671], что обрадовало его врагов и нисколько не огорчило самого Гая. (5) Воинственный от при­роды и владевший оружием не хуже, чем тонкостями права, он, вместе с тем, еще страшился государственной деятельности и ораторского возвышения, а устоять перед призывами народа и

друзей чувствовал себя не в силах и потому с большим удоволь­ствием воспользовался случаем уехать из Рима...

23 (2) (1) В Сардинии Гай дал всесторонние доказательства своей доблести и нравственной высоты, намного превзойдя всех молодых и отвагою в битвах, и справедливостью к подчиненным, и почтительной любовью к полководцу, а в воздержности, про­стоте и трудолюбии оставив позади и старших. (2) Зимою, кото­рая в Сардинии на редкость холодна и нездорова, консул потребовал от городов теплого платья для своих воинов, но гра­ждане отправили в Рим просьбу отменить это требование. (3) Се­нат принял просителей благосклонно и отдал консулу приказ одеть воинов иными средствами, и так как консул был в затруд­нении, а воины меж тем жестоко мерзли, Гай, объехавши города, убедил их помочь римлянам добровольно. (4) Весть об этом при­шла в Рим, и сенат был снова обеспокоен, усмотрев в поведении Гая первую попытку проложить себе путь к народной благо­склонности. (5) И, прежде всего, когда прибыло посольство из Африки от царя Миципсы^[672], который велел передать, что в знак расположения к Гаю Гракху он отправил полководцу в Сардинию хлеб, сенаторы в гневе прогнали послов, (6) а затем вынесли по­становление: войско в Сардинии сменить, но Ореста оставить на прежнем месте — имея в виду, что долг службы задержит при полководце и Гая. (7) Гай, однако ж, едва узнал о случившемся, в крайнем раздражении сел на корабль и неожиданно появился в Риме^[673], так что не только враги хулили его повсюду, но и народу казалось странным, как это квестор слагает с себя обязанности раньше наместника. (8) Однако, когда против него возбудили об­винение перед цензорами^[674], Гай, попросив слово, сумел произве­сти полную перемену в суждениях своих слушателей, которые под конец были уже твердо убеждены, что он сам — жертва ве­личайшей несправедливости...

24 (3). (1) Вскоре Гая вновь привлекли к суду, обвиняя в том, что он склонял союзников к отпадению от Рима и был участни­ком раскрытого во Фрегеллах заговора^[675]. (2) Однако он был оп­равдан и, очистившись от всех подозрений, немедленно стал искать должности трибуна^[676], причем все, как один, известные и видные граждане выступали против него, а народ, поддерживав­ший Гая, собрался со всей Италии в таком количестве, что мно­гие не нашли себе в городе пристанища, а Поле^[677] всех не вместило и крики голосующих неслись с крыш и глинобитных кровель домов.

(3) Власть имущие лишь в той мере взяли над народом верх и не дали свершиться надеждам Гая, что он оказался избранным не первым, как рассчитывал, а четвертым^[678]. (4) Но едва он занял должность, как тут же первенство перешло к нему, ибо силою речей он превосходил всех своих товарищей-трибунов, а страш­ная смерть Тиберия давала ему право говорить с большой смело­стью, оплакивая участь брата. (5) Между тем он при всяком удобном случае обращал мысли народа в эту сторону, напоминая о случившемся и приводя для сравнения примеры из прошлого...

25 (4). (1) Заранее возмутив и растревожив народ такими ре­чами — а он владел не только искусством слова, но и могучим, на редкость звучным голосом — Гай внес два законопроекта: во- первых, если народ отрешает должностное лицо от власти, ему и впредь никакая должность дана быть не может, а, во-вторых, на­роду предоставляется право судить должностное лицо, изгнавшее гражданина без суда. (2) Один из них, без всякого сомнения, по­крывал позором Марка Октавия, которого Тиберий лишил долж­ности трибуна, второй был направлен против Попилия, который был претором в год гибели Тиберия и отправил в изгнание его

друзей^[679][680]. (3) Попилий не отважился подвергнуть себя опасности суда и бежал из Италии, а другое предложение Гай сам взял об­ратно, сказав, что милует Октавия по просьбе своей матери Кор­нелии. (4) Народ был восхищен и дал свое согласие. Римляне уважали Корнелию ради ее детей нисколько не меньше, нежели ради отца, и впоследствии поставили бронзовое ее изображение с надписью: "Корнелия, мать Гракхов"...

26 (5). (1) Среди законов, которые он предлагал, угождая на­роду и подрывая могущество сената, один касался вывода коло­ний и, одновременно, предусматривал раздел общественной земли между бедняками, второй заботился о воинах, требуя, что­бы их снабжали одеждой на казенный счет, без всяких вычетов из жалования, и чтобы никого моложе семнадцати лет в войско не призывали. (2) Закон о союзниках должен был уравнять в пра­вах италийцев с римскими гражданами, хлебный закон — сни­зить цены на продовольствие для бедняков. Самый сильный удар по сенату наносил законопроект о судах. (3) До тех пор судьями были только сенаторы, и потому они внушали страх и народу и всадникам. Гай присоединил к тремстам сенаторам такое же чис­ло всадников, с тем чтобы судебные дела находились в общем

223 ведении этих шестисот человек .

(4) Сообщают, что, внося это предложение, Гай и вообще вы­казал особую страсть и пыл, и, между прочим, в то время как до него все выступающие перед народом становились лицом к сена­ту и так называемому "комитию"^[681], впервые тогда повернулся к форуму. Он взял себе это за правило и в дальнейшем и легким поворотом туловища сделал перемену огромной важности — превратил, до известной степени, государственный строй из ари­стократического в демократический, внушая, что ораторы долж­ны обращаться с речью к народу, а не к сенату.

27 (6). (1) Народ не только принял предложение Гая, но и по­ручил ему избрать новых судей из всаднического сословия, так что он приобрел своего рода единоличную власть, и даже сенат стал прислушиваться к его советам. Впрочем, он неизменно по­давал лишь такие советы, которые могли послужить к чести и славе сената. (2) В их числе было и замечательное, на редкость справедливое мнение, как распорядиться с хлебом, присланным из Испании наместником Фабием^[682]. Гай убедил сенаторов хлеб продать и вырученные деньги вернуть испанским городам, а к Фабию обратиться со строгим порицанием, за то, что он делает власть Рима ненавистной и непереносимой. Этим он стяжал не­малую славу и любовь в провинциях.

(3) Он внес еще законопроекты — о новых колониях, о строи­тельстве дорог и хлебных амбаров, и во главе всех начинаний становился сам, нисколько не утомляясь ни от важности трудов, ни от их многочисленности, но каждое из дел исполняя с такою быстротой и тщательностью, словно оно было единственным, и даже злейшие враги, ненавидевшие и боявшиеся его, дивились целеустремленности Гая Гракха. (4) А народ и вовсе был восхи­щен, видя его постоянно окруженным подрядчиками, мастеро­выми, послами, должностными лицами, воинами, учеными, видя, как он со всеми обходителен и приветлив и всякому воздает по заслугам, нисколько не роняя при этом собственного достоинст­ва, но изобличая злобных клеветников, которые называли его страшным, грубым, жестоким. (5) Так за непринужденными бе­седами и совместными занятиями он еще более искусно распола­гал к себе народ, нежели произнося речи с ораторского возвышения.

28 (7). (1) Больше всего заботы он вкладывал в строительство дорог, имея в виду не только пользу, но и удобства, и красоту. Дороги проводились совершенно прямые. Их мостили тесаным камнем либо же покрывали слоем плотно убитого песка. (2) Там, где путь пересекали ручьи или овраги, перебрасывались мосты и возводились насыпи, а потом уровни по обеим сторонам в точно­

сти сравнивались, так что вся работа в целом была радостью для глаза. (3) Кроме того, Гай размерил каждую дорогу, от начала до конца, по милям (миля — немногим менее восьми стадиев)^[683] и отметил расстояния каменными столбами. (4) Поближе один к другому были расставлены по обе стороны дороги еще камни, чтобы всадники могли садиться с них на коня, не нуждаясь в стремяном.

29 (8). (1) Меж тем как народ прославлял Гая до небес и готов был дать ему любые доказательства своей благосклонности, он, выступая однажды, сказал, что будет просить об одном одолже­нии и, если просьбу его уважат, сочтет себя на верху удачи, од­нако ж ни словом не упрекнет сограждан и в том случае, если получит отказ. Речь эта была принята за просьбу о консульстве, и все решили, что он хочет искать одновременно должности и кон­сула и народного трибуна. (2) Но когда настали консульские вы­боры и все были взволнованы и насторожены, Гай появился рядом с Гаем Фаннием^[684] и повел его на Поле, чтобы вместе с другими друзьями оказать ему поддержку. Такой неожиданный оборот событий дал Фаннию громадное преимущество перед ос­тальными соискателями, и он был избран консулом, а Гай, во второй раз, народным трибуном — единственно из преданности народа, ибо сам об этом не просил и даже не заговаривал.

(3) Но вскоре он убедился, что расположение к нему Фанния сильно охладело, а ненависть сената становится открытой, и по­тому укрепил любовь народа новыми законопроектами, предла­гая вывести колонии в Тарент и Капую^[685] и даровать права гражданства всем латинянам. (4) Тогда сенат, боясь, как бы он не сделался совершенно неодолимым, предпринял попытку изме­нить настроение толпы необычным, прежде не употреблявшимся

способом — стал состязаться с Гаем в льстивой угодливости пе­ред народом вопреки соображениям общего блага.

(5) Среди товарищей Гая по должности был Ливий Друз, че­ловек, ни происхождением своим, ни воспитанием своим никому в Риме не уступавший, а нравом, красноречием и богатством спо­собный соперничать с самыми уважаемыми и могущественными из сограждан. (6) К нему-то и обратились виднейшие сенаторы и убеждали объединиться с ними и начать действовать против Гракха — не прибегая к насилию и не идя наперекор народу, на­против, угождая ему во всем, даже в таких случаях, когда по сути вещей следовало бы сопротивляться до последней возможности.

30 (9). (1) Предоставив ради этой цели свою власть трибуна в распоряжение сената, Ливий внес несколько законопроектов, не имевших ничего общего ни с пользою, ни со справедливостью,

229

но, словно в комедии , преследовавших лишь одну цель — лю­бой ценой превзойти Гая в умении порадовать народ и угодить ему. (2) Так сенат с полнейшей ясностью обнаружил, что не по­ступки и начинания Гая его возмущают, но что он хочет уничто­жить или хотя бы предельно унизить самого Гракха. (3) Когда Гай предлагал вывести две колонии и включал в списки пересе­ленцев самых достойных граждан, его обвиняли в том, что он за­искивает перед народом, а Ливию, который намеревался устроить двенадцать новых колоний отправить в каждую по три тысячи бедняков, оказывали всяческую поддержку^[686][687]. (4) Один разделял землю между неимущими, назначая всем платить подать в казну — и его бешено ненавидели, кричали, что он льстит толпе, дру­гой снимал и подать с получивших наделы — и его хвалили. (5) Намерение Гая предоставить латинянам равноправие удруча­ло сенаторов, но к закону, предложенному Ливием и запрещав­шему бить палкой кого бы то ни было из латинян даже во время

службы в войске^[688], относились благосклонно. (6) Да и сам Ли­вий, выступая, никогда не пропускал случая отметить, что пеку­щийся о народе сенат одобряет его предложения. Кстати говоря, во всей его деятельности это было единственно полезным, (7) ибо народ перестал смотреть на сенат с прежним ожесточением: раньше виднейшие граждане вызывали у народа лишь подозре­ния и ненависть, а Ливию, который заверял, будто именно с их согласия и по их совету он угождает народу и потворствует его желаниям, удалось смягчить и ослабить это угрюмое злопамятст­во.

31 (10). (8) Больше всего веры в добрые намерения Друза и его справедливость внушало народу то обстоятельство, что ни единым из своих предложений, насколько можно было судить, он не преследовал никакой выгоды для себя самого. И основателями колоний он всегда посылал других, и в денежные расчеты нико­гда не входил, тогда как Гай большую часть самых важных дел подобного рода брал на себя.

(9) Как раз в эту пору еще один трибун, Рубрий, предложил вновь заселить разрушенный Сципионом Карфаген, жребий ру­ководить переселением выпал Гаю, и он отплыл в Африку^[689], а Друз, в его отсутствие, двинулся дальше и начал успешно пере­манивать народ на свою сторону, причем главным орудием ему служили обвинения против Фульвия. (10) Этот Фульвий был дру­гом Гая, и вместе с Гаем его избрали для раздела земель. Человек он был беспокойный и сенату внушал прямую ненависть, а всем прочим — немалые подозрения: говорили, будто он бунтует со­юзников и тайно подстрекает италийцев к отпадению от Рима^[690].

(4) То были всего лишь слухи, бездоказательные и ненадежные, но Фульвий своим безрассудством и далеко не мирными склон­ностями сам сообщал им своего рода достоверность. Это всего более подорвало влияние Гая, ибо ненависть к Фульвию отчасти перешла и на него. (5) Когда без всякой видимой причины умер Сципион Африканский и на теле выступили какие-то следы, как казалось, — следы насилия, главным виновником этой смерти молва называла Фульвия, который был врагом Сципиона и в са­мый день кончины поносил его с ораторского возвышения. По­дозрение пало и на Гая^[691]. (6) И все же злодейство, столь страшное и дерзкое, обратившееся против первого и величайше­го среди римлян мужа, осталось безнаказанным и даже неизо­бличенным, потому что народ дело прекратил, боясь за Гая, — как бы при расследовании обвинение в убийстве не коснулось и его. Впрочем все это произошло раньше изображаемых здесь со­бытий.

32 (11). (1) А в то время в Африке божество, как сообщают, всячески противилось новому основанию Карфагена, который Гай назвал Юнонией, то есть Градом Геры^[692]. (2) Ветер рвал главное знамя из рук знаменосца с такой силой, что сломал древ­ко, смерч разметал жертвы, лежавшие на алтарях, и забросил их за межевые столбики, которыми наметили границы будущего го­рода, а потом набежали волки, выдернули самые столбики и утащили далеко прочь. (3) Тем не менее Гай все устроил и за­вершил в течение семидесяти дней и, получая вести, что Друз теснит Фульвия и что обстоятельства требуют его присутствия, вернулся в Рим.

(4) Дело в том, что Луций Опимий, сторонник олигархии и влиятельный сенатор, который год назад искал консульства, но потерпел неудачу, ибо помощь, оказанная Гаем Фаннию, решила исход выборов, — этот Луций Опимий теперь заручился под­

держкою многочисленных приверженцев, (5) и были веские ос­нования предполагать, что он станет консулом, а вступивши в должность, раздавит Гая. Ведь сила Гая в известной мере уже шла на убыль, а народ был пресыщен планами и замыслами, по­добными тем, какие предлагал Гракх, потому что искателей на­родной благосклонности развелось великое множество, да и сам сенат охотно угождал толпе.

33 (12). (1) После возвращения из Африки Гай первым делом переселился с Палатинского холма в ту часть города, что лежала пониже форума и считалась кварталами простонародья, ибо туда собрался на жительство чуть ли не весь неимущий Рим. (2) Затем он предложил еще несколько законопроектов, чтобы вынести их на голосование. На его призыв явился простой люд отовсюду, но сенат убедил консула Фанния удалить из города всех, кроме рим­ских граждан. (3) Когда было оглашено это странное и необы­чайное распоряжение, чтобы никто из союзников и друзей римского народа не показывался в Риме в ближайшие дни, Гай, в свою очередь, издал указ, в котором порицал действия консула и вызывался защитить союзников, если они не подчинятся.

(4) Никого, однако, он не защитил, и даже видя, как ликторы Фанния волокут его, Гая, приятеля и гостеприимца, прошел ми­мо, — то ли боясь обнаружить упадок своего влияния, то ли, как объяснял он сам, не желая доставлять противникам повода к схваткам и стычкам, повода, которого они жадно искали.

(5) Случилось так, что он вызвал негодование и у товарищей по должности, вот при каких обстоятельствах. Для народа уст­раивались гладиаторские игры на форуме, и власти почти едино­душно решили сколотить вокруг помосты и продавать места. (6) Гай требовал, чтобы эти постройки разобрали, предоставив бед­ным возможность смотреть на состязания бесплатно. Но никто к его словам не прислушался, и, дождавшись ночи накануне игр, он созвал всех мастеровых, какие были в его распоряжении^[693], и снес помосты, так что на рассвете народ увидел форум пустым. (7) Народ расхваливал Гая, называл его настоящим мужчиной, но товарищи-трибуны были удручены этим дерзким насилием. Вот отчего, как видно, он и не получил должности трибуна в третий

раз^[694], хотя громадное большинство голосов было подано за него: объявляя имена избранных, его сотоварищи прибегли к преступному обману...

34 (13). (1) Однако враги, поставив Опимия консулом^[695], тут же принялись хлопотать об отмене многих законов Гая Гракха и нападали на распоряжения, сделанные им в Карфагене. Они хо­тели вывести Гая из себя, чтобы он и им дал повод вспылить, а затем, в ожесточении, расправиться с противником, но Гай пер­вое время сдерживался, и только подстрекательства друзей, глав­ным образом Фульвия, побудили его снова сплотить своих единомышленников, на сей раз — для борьбы с консулом. (2) Передают, что в этом заговоре приняла участие и его мать и что она тайно набирала иноземцев-наемников, посылая их в Рим под видом жнецов, — такие намеки, якобы, содержатся в ее письмах к сыну. Но другие писатели утверждают, что Корнелия решительно не одобряла всего происходящего.

(3) В день, когда Опимий намеревался отменить законы Грак- ха, оба противных стана заняли Капитолий с самого раннего ут­ра. Консул принес жертву богам, и один из его ликторов, по имени Квинт Антиллий, держа внутренности жертвенного жи­вотного, сказал тем, кто окружал Фульвия: "Ну, вы, негодяи, по­сторонитесь, дайте дорогу честным гражданам!" (4) Некоторые добавляют, что при этих словах он обнажил руку по плечо и сде­лал оскорбительный жест. Так это было или иначе, но Антиллий тут же упал мертвый, пронзенный длинными палочками для письма^[696], как сообщают, нарочито для такой цели приготовлен­ными. (5) Весь народ пришел в страшное замешательство, а оба предводителя испытали чувства резко противоположные: Гай был сильно озабочен и бранил своих сторонников за то, что они дали врагу давно желанный повод перейти к решительным дей­ствиям, а Опимий, и вправду видя в убийстве Антиллия удачный для себя случай, злорадствовал и призывал народ к мести.

35 (14). (1) ...А на другой день рано поутру консул созвал се­нат, и, меж тем как он занимался в курии делами, нагой труп Ан- тиллия, по заранее намеченному плану, положили на погребальное ложе и с воплями, причитаниями понесли через форум мимо курии, и хотя Опимий отлично знал, что происхо­дит, он прикинулся удивленным, чем побудил выйти наружу и остальных. (2) Ложе поставили посредине, сенаторы обступили его и громко сокрушались, словно бы о громадном и ужасном несчастии, но народу это зрелище не внушило ничего, кроме зло­бы и отвращения к приверженцам олигархии: Тиберий Гракх, народный трибун, был убит ими на Капитолии, и над телом его безжалостно надругались, а ликтор Антиллий, пострадавший, быть может, и несоразмерно своей вине, но все же повинный в собственной гибели больше, нежели кто-нибудь другой, выстав­лен на форуме, и вокруг стоит римский сенат, оплакивая и про­вожая наемного слугу^[697] ради того только, чтобы легче было разделаться с единственным оставшимся у народа заступником.

(3) Затем сенаторы вернулись в курию и вынесли постановле­ние, предписывавшее консулу Опимию спасать государство лю­быми средствами^[698] и низложить тиранов. (4) Так как Опимий велел сенаторам взяться за оружие, а каждому из всадников от­правил приказ явиться на заре с двумя вооруженными рабами, то и Фульвий в свою очередь, стал готовиться к борьбе и собирать народ, а Гай, уходя с форума, остановился перед изображением отца и долго смотрел на него, не произнося ни слова; потом он заплакал и со стоном удалился. (5) Многие из тех, кто видел это, прониклись сочувствием к Гаю, и, жестоко осудив себя за то, что бросают и предают его в беде, они пришли к дому Гракха и ка­раулили у дверей всю ночь — совсем иначе, чем стража, окру­жавшая Фульвия. (6) Те провели ночь под звуки песен и

рукоплесканий, за вином и хвастливыми речами, и сам Фульвий, первым напившись пьян, и говорил и держал себя не по летам развязно, тогда как защитники Гая понимали, что несчастие на­висло над всем отечеством, и потому хранили полную тишину и размышляли о будущем, по очереди отдыхая и заступая в караул.

36 (15). (1) На рассвете, насилу разбудив хозяина, ...люди Фульвия разобрали хранившиеся в его доме оружие и доспехи, которые он в свое консульство отнял у разбитых им галлов^[699], и с угрозами, с оглушительным криком устремились к Авентинскому холму и заняли его^[700], (2) Гай не хотел вооружаться вовсе, но, словно отправляясь на форум, вышел в тоге, лишь с коротким кинжалом у пояса. В дверях к нему бросилась жена и, обнявши одной рукой его, а другой ребенка воскликнула: (3) "Не народно­го трибуна, как в былые дни, не законодателя провожаю я сего­дня, мой Гай, и идешь ты не к ораторскому возвышению и даже не на войну, где ждет тебя слава, чтобы оставить мне хотя бы по­четную и чтимую каждым печаль, если бы случилось тебе разде­лить участь общую всем людям, нет! — но сам отдаешь себя в руки убийц Тиберия... (4) После убийства твоего брата есть ли еще место доверию к законам или вере в богов?" (5) Так сокру­шалась Лициния, а Гай мягко отвел ее руку и молча двинулся следом за друзьями...

37 (16). (1) Когда все были в сборе, Фульвий, послушавшись совета Гая, отправил на форум своего младшего сына с жезлом глашатая. Юноша, отличавшийся на редкость красивой наружно­стью, скромно и почтительно приблизился, и не отирая слез на глазах, обратился к консулу и сенату со словами примирения. (2) Большинство присутствовавших готово было откликнуться на этот призыв. Но Опимий воскликнул, что такие люди не вправе вести переговоры через посланцев — пусть придут сами, как приходят на суд с повинной, и, целиком отдавшись во власть се­ната, только так пытаются утишить его гнев. Юноше он велел либо вернуться с согласием, либо вовсе не возвращаться. (3) Гай,

как сообщают, выражал готовность идти и склонять сенат к миру, но никто его не поддержал, и Фульвий снова отправил сына с предложениями и условиями, мало чем отличавшимися от преж­них. (4) Опимию не терпелось начать бой, и юношу он тут же приказал схватить и бросить в тюрьму, а на Фульвия двинулся с большим отрядом пехотинцев и критских лучников^[701]; лучники, главным образом, и привели противника в смятение, метко пус­кая свои стрелы и многих ранив.

(5) Когда началось бегство, Фульвий укрылся в какой-то за­брошенной бане, где его вскоре обнаружили и вместе со старшим сыном убили, а Гай вообще не участвовал в схватке. Не в силах даже видеть то, что происходило вокруг, он ушел в храм Дианы

(6) и хотел покончить с собой, но двое самых верных друзей, Помпоний и Лициний, его удержали — отняли меч и уговорили бежать. (7) Тогда, как сообщают, преклонив пред богиней колено и простерши к ней руки, Гай проклял римский народ, моля, что­бы в возмездие за свою измену и черную неблагодарность он ос­тался рабом навеки. Ибо громадное большинство народа открыто переметнулось на сторону врагов Гракха, едва только через гла­шатаев было обещано помилование.

38 (17). (1) Враги бросились вдогонку и настигли Гая подле деревянного моста, тогда друзья велели ему бежать дальше, а са­ми преградили погоне дорогу и дрались, никого не пуская на мост, до тех пор, пока не пали оба^[702]. (2) Теперь Гая сопровождал только один раб, по имени Филократ; точно на состязаниях, все призывали их бежать скорее, но заступиться за Гая не пожелал никто, и даже коня никто ему не дал, как он ни просил, — враги были уже совсем рядом. (3) Тем не менее он успел добраться до маленькой рощицы, посвященной Фуриям, и там Филократ убил сначала его, а потом себя. Некоторые, правда, пишут, что обоих враги захватили живыми, но раб обнимал господина так крепко,

что оказалось невозможным нанести смертельный удар второму, пока под бесчисленными ударами не умер первый...

40 (19). (1) Корнелия, как сообщают, благородно и величест­венно перенесла все эти беды, а об освященных народом местах сказала, что ее мертвые получили достойные могилы. (2) Сама она провела остаток своих дней близ Мизен^[703], нисколько не из­менив обычного образа жизни. По-прежнему у нее было много друзей, дом ее славился гостеприимством и прекрасным столом, в ее окружении постоянно бывали греки и ученые, и она обмени­валась подарками со всеми царями. (3) Все, кто ее посещал или же вообще входил в круг ее знакомых, испытывали величайшее удовольствие, слушая рассказы Корнелии о жизни и правилах ее отца, Сципиона Африканского, но всего больше изумления вы­зывала она, когда, без печали и слез, вспоминала о сыновьях и отвечала на вопросы об их делах и об их гибели, словно бы пове­ствуя о событиях седой старины. (4) Некоторые даже думали, будто от старости и невыносимых страданий она лишилась рас­судка и сделалась бесчувственною к несчастьям, но сами они бес­чувственны, эти люди, которым невдомек, как много значат в борьбе со скорбью природные качества, хорошее происхождение и воспитание: они не знают и не видят, что, пока доблесть стара­ется оградить себя от бедствий, судьба нередко одерживает над нею верх, но отнять у доблести силу разумно переносить свое поражение она не может.

Веллей Патеркул. Римская история. II.2-3; 6-7

Пер. и комм. А. И. Немировского и М. Ф. Дашковой

2. (1) Выдача Манцина^[704] вызвала огромные беспорядки в го­сударстве. В самом деле, Тиб. Гракх, сын Тиб. Гракха, извест­нейшего и выдающегося человека (по матери внук П. Сципиона Африканского) в квестуру которого был заключен договор, то ли тяжело перенеся отмену им сделанного, то ли опасаясь подобно­го [Манцину] разбирательства и наказания, добился избрания на­

родным трибуном. (2). Человек безупречной репутации, в расцве­те таланта, одним словом, украшенный столь великими достоин­ствами, на какие только способен смертный по природным данным или в силу стремления к ним, в консульство П. Муция Сцеволы и Л. Кальпурния^[705], т. е. сто шестьдесят два года назад отклонился от общественного блага, (3) обещав права гражданст­ва всей Италии^[706], и вместе с тем обнародовал аграрные законы, чем расшатал всеобщий порядок, перемешал все до основания и вовлек государство в смертельную опасность и двусмысленное положение. Своего коллегу Октавия, стоявшего за общественное благо, он отстранил от власти, триумвирами по распределению земель и основанию колоний назначил самого себя, консуляра Аппия и брата Гая, почти юношу.

3. (1) Тогда П. Сципион Назика^[707], внук того, кто был провоз­глашен сенатом наилучшим гражданином^[708], сын того, кто, буду­чи цензором, воздвиг портик на Капитолии, и правнук Гн. Сципиона, дяди по отцу прославленного Публия Африканского, был частным лицом, облаченным в тогу. Хотя он был двоюрод­ным братом Тиб. Гракха, интересы родины ставил выше родст­венных отношений, считая все, не идущее на пользу государству, враждебным интересам частных лиц — за эти достоинства он был первым из тех, кого заочно избрали великим понтификом. Он обмотал левую руку краем тоги^[709] и, став на верхнюю ступень

лестницы, ведущей на Капитолий, призвал следовать за собой всех, кто желает блага государству.

(2) Тогда оптиматы, сенат, избранная и лучшая часть всадни­ческого сословия вместе с плебеями, не испорченными гибель­ными идеями, обрушились на Гракха, который стоял на площади среди своих отрядов, призывая на помощь едва ли не всю Ита­лию. В то время как Гракх, обратившись в бегство, сбегал по склону Капитолия^[710], его настиг обломок скамьи. Так прежде­временной смертью завершилась жизнь, которая могла бы под­нять его на вершину славы.

(3) Таким было в Риме начало эпохи гражданских крово­пролитий и безнаказанных убийств. С этого времени закон был подавлен силой и могущественный занимал первое место, разно­гласия между гражданами, ранее смягчавшиеся уступками, те­перь стали разрешаться оружием и войны начинались без каких- либо основательных причин, — из-за выгоды, какую они могли принести (4) и в этом нет ничего удивительного. Ведь, где име­ются образцы, оттуда и начинают, и вступившие на узкую дорогу делают все, чтобы она была шире, и, когда однажды оставлена справедливость, стремительно от нее бегут, и никто не считает для себя позорным ничего, если это приносит выгоду...

6. (1) Затем прошло десять лет, и то же безумие, которое по­губило Тиб. Гракха, охватило его брата Гая, который был подо­бен ему как во всех доблестях, так и в заблуждениях, но намного превосходил его умом и красноречием^[711]. (2) Сохраняя полное спокойствие духа, он мог бы стать первым человеком в государ­стве, но, то ли желая отомстить за смерть брата, то ли обеспечи­вая себе царскую власть, стал по его примеру народным трибуном^[712] и, добиваясь значительно большего и с большей ре­шительностью, обещал дать гражданство всем италикам, распро­

странив его почти до Альп, (3) разделил земли, запретив кому бы то ни было получить свыше пятисот югеров, что уже было пре­дусмотрено законом Лициния, учредил новые портовые сборы, наполнил провинции новыми колониями, передал судебную власть от сенаторов всадникам, распорядился о раздаче хлеба плебеям.

Он не оставил ничего нетронутым, неповрежденным, спокой­ным, одним словом, находящимся в прежнем состоянии, и даже продолжил свой трибунат на второй год. (4) Консул Опимий (разрушивший Фрегеллы во время своей претуры) преследовал оружием и довел до гибели и его и Фульвия Флакка, консуляра и триумфатора, также стремившегося к пагубным крайностям, ко­торого Г. Гракх назначил триумвиром на место Тиберия, своего брата, и избрал союзником в достижении царской власти. (5) В одном только Опимий совершил нечестивый поступок: назначил цену за голову, — я не говорю Гракха, — римского гражданина и обещал заплатить за нее золотом.

(6) Флакк был убит на Авентине вместе со старшим сыном, когда собирал готовых к битве вооруженных сторонников, Гракх покончил с жизнью во время бегства, когда его уже настигали те, кого послал Опимий, подставив шею рабу Эвпору, который не менее решительно покончил и с собой. В тот же день исключи­тельную верность Гракху проявил римский всадник Помпоний, который по примеру Коклеса^[713], сдерживая его врагов, пронзил себя мечом. (7) Тело Гая, как до него Тиберия, победители с по­разительной жестокостью бросили в Тибр.

7. (1) Таким был конец жизни и смерти сыновей Тиб. Гракха, внуков П. Сципиона Африканского, еще при жизни их матери, дочери последнего; они злоупотребили редчайшими дарования­ми: если бы в жажде почестей они не преступили меру, дозво­ленную гражданину, — все то, чего они добивались, подняв мятеж, государство предоставило бы им мирным путем... (3) За­тем были предприняты жестокие судебные расследования при­менительно к друзьям и клиентам Гракхов, однако, когда Опимий, в остальном человек безупречный и серьезный, был впоследствии осужден государственным судом, то из-за своей

прежней жестокости он не встретил у граждан никакого снисхо­ждения.

(4) Также Рупилий и Попилий, которые, будучи консулами, свирепствовали по отношению к друзьям Тиберия Гракха, стали во время подобных процессов жертвами той же ненависти.

Павел Орозий. Истории против язычников. V.8-10, 12

Пер. и комментарии Е. В. Смыкова

V.8. (1) ...Пока все это происходило под Нуманцией^[714][715], в Риме начался мятеж Гракхов. (3) Народный трибун Гракх, разгневан­ный за то, что его порицали вместе с виновниками нумантийско- 258

го соглашения , решил разделить среди народа земли, до сих пор находившиеся в частном владении. Народного трибуна Окта­вия, оказавшего сопротивление, он лишил власти, а преемником ему назначил Марция^[716][717]. По этой причине сенат охватил гнев, а 260

народ — гордыня .

(4) Случилось так, что в это же время умер Аттал, сын Эвме- на, который в своем завещании пожелал, чтобы римский народ принял в наследство власть над Азией. Гракх, при помощи по­дачки домогаясь благосклонности народа, предложил закон о распределении среди народа денег, ранее принадлежавших Атта- лу. Сопротивление ему оказал Назика, а Помпей даже клятвенно заверил, что он выдвинет обвинение против Гракха, как только тот оставит служебный пост^[718].

9. (1) Хотя Гракх стремился остаться народным трибуном и на следующий год и в день комиций поднял народный мятеж, знать, воспламененная примером Назики, обратила в бегство плебс при помощи обломков скамей. (2) Гракх, сбросив верхнюю одежду^[719], убегал по лестнице, расположенной выше Кальпур- ниевой арки, но упал, пораженный обломком скамьи; когда он поднялся вновь, то был убит ударом дубины, раздробившим ему череп. (3) Кроме него, во время этого мятежа было убито двести человек^[720], и тела их брошены в Тибр; остался без погребения и труп самого Гракха.

10. (9) В консульство Г. Семпрония Тудитана и М. Ацилия^[721][722]. Публия Сципиона Африканского, накануне в собрании заявивше­го об опасности для его жизни — он-де узнал, что нечестные и неблагодарные угрожают ему, старающемуся ради отечества, — нашли на следующее утро в его спальне мертвым. Я не случайно называю и это среди величайших бедствий римлян — в особен­ности потому, что Африканский настолько превосходил в этом городе всех силой и умеренностью, что верили в невозможность

265

разжечь союзническую или гражданскую войну при его жизни. Некоторые рассказывали, что он был коварно убит своей женой Семпронией, сестрой Гракхов, так что, думается мне, не на поги­бель ли своего отечества была рождена эта семья, не была ли она среди нечестивых мятежей мужчин еще чудовищнее злодеяния­ми своих женщин?

12. (1) В 627 году от основания Рима, в консульство Л. Цецилия Метелла и Кв. Тиция Фламинина^[723]. Было решено вновь восстановить и населить семьями римских граждан, кото­

рые и жили бы в нем, разрушенный всего лишь двадцатью двумя годами ранее Карфаген^[724], хотя этому и предшествовало великое знамение. (2) Ведь после того, как землемеры, посланные для размежевания карфагенских земель, обнаружили, что межевые столбы, указатели границ, ночью изгрызли зубами и повалили волки, в течение некоторого времени сомневались, полезно ли для римского мира восстанавливать Карфаген^[725].

(3) В том же году великой пагубой для государства был из­бранный при помощи бунта плебеями в народные трибуны Гай Гракх, брат Гракха, убитого во время мятежа. (4) Многократно поднимая римский народ на жесточайшие мятежи при помощи щедрых раздач и чрезмерных обещаний, по большей части ради аграрного закона, из-за которого был убит и его брат Гракх, он наконец отступил перед Минуцием^[726], его наследником по три­бунской власти.

(5) Когда трибун Минуций запросил народ об отмене значи­тельной части постановлений и законов своего предшественника Гракха, Г. Гракх с Фульвием Флакком в окружении огромной толпы захватили Капитолий, где проводилось собрание. Там, в возникшей сильной сумятице, убийство гракханцами какого-то глашатая послужило как бы сигналом к началу войны. (6) Флакк, в сопровождении двух вооруженных сыновей и сопутствуемый облаченным в тогу и спрятавшим на левом боку короткий меч Гракхом, который отправил вперед вестника, тщетно призывав­шего рабов к свободе, захватил храм Дианы, словно то была кре­пость. (7) Против него со стороны Публициева склона^[727]

устремился с большим успехом консуляр Децим Брут^[728]. Там

долго и упорнейшим образом сражался Флакк; Гракх, удалив­шийся в храм Минервы^[729], хотел броситься на меч, но его удер­жало вмешательство Летория. Итак, сражение долго шло с переменным успехом, но наконец лучники, посланные Опимием, разогнали плотно сомкнутую толпу. Двое Флакков, отец и сын, хотя и спрыгнули под прикрытием храма Луны^[730] в частный дом и заперли двери, были убиты после того, как была проломлена плетеная стена. Гракх, пока за него в течение долгого времени сражались и умирали друзья, насилу достиг свайного моста и там, чтобы не быть захваченным живьем, подставил шею для удара своему рабу.

(9) Отрубленная голова Гракха была принесена консулу, а те­ло доставлено в город Мизены к его матери Корнелии^[731]. А эта Корнелия, дочь Африканского Старшего, переселилась в Мизе- ны, как я уже сказал, еще до смерти сына. Имущество Гракха бы­ло конфисковано; юноша Флакк^[732] был убит в робуре^[733]. Из приверженцев Гракха, как говорят, на Авентине было перебито 250 человек. (10) Консул Опимий был настолько же жесток при расследовании, насколько отважен на войне. Ведь он покарал казнью более трех тысяч человек, среди которых были убиты без объяснения причины и многие невинные.

IX.