Глава 8 ПОЛИСЫ КРУГА ЗЕМЕЛЬ (Vlll-Vl BB. ДО Н. Э.)

Итак, в IX—Vl вв. на исторической арене появляются общи­ны-государства, которые греки называли полисами. Между ними складываются различия, обусловленные географическим поло­жением, ролью окружавшей город сельскохозяйственной терри­тории (хоры), факторами экономического и культурного разви­тия, а также этническими традициями (ионийские полисы отли­чались от дорийских, полисы этрусского двенадцатиградья — от полисов, основанных этрусками же на территории Лация или

Кампании; полисы, основанные финикийцами в Ливии — от тех, что были основаны карфагенянами) и многим другим.

Полисы Эвбеи. Крушение родоплеменных отношений ранее всего осуществилось там, где в изобилии имелись железные руды и наилучшие условия для выплавки и обработки железа. Родиной пер­вых полисов стал остров Эвбея, богатый железными рудами и лесами. В его центральной части выросли первые общины-государства Хал- кида и Эретрея. Само название «Халкида» происходит от греческого слова в значении «медь». Бронзолитейщики Халкиды первыми из гре­ков освоили также и соседние с городом железорудные месторожде­ния, удобные для эксплуатации открытым способом и содержащие до 70% железа. Выгодное географическое положение Халкиды близ уз­кого пролива, отделяющего ее от Беотии, способствовало контактам как с материковой Грецией, так и с островами Эгеиды. Не ограничив­шись месторождениями своего острова и соседней Беотии, халкидяне потянулись и в другие места, где имелись запасы железа и где мог быть востребован их опыт металлургов.

Эретрея находилась к югу от Халкиды. Ее менее выгодное по сравне­нию с Халкидой географическое положение компенсировалось тем, что она была центром обширного сельскохозяйственного района.

Халкиду и Эретрею, полисы торгово-ремесленный и аграрный, разделяла посвященная Аполлону Лелантийская долина, обладавшая, как считали древние, сказочным плодородием. Говорили, что именно из-за этой долины между Халкидой и Эретреей началась в VII в. Ле­лантийская война, длившаяся на суше и на море целое столетие, вплоть до конца VII в. В этот военный конфликт оказались вовлечен­ными и другие греческие полисы — Милет, Афины, Самос, Эгина.

Победу в конечном счете одержала Халкида, но это не пошло ей на пользу: былое могущество Халкиды сошло на нет, и в конце VI в. остров был колонизован афинянами.

Самос. Упадком полисов Эвбеи в первую очередь воспользовал­ся другой ионийский полис, Самос, расположенный на одноименном острове у побережья Малой Азии. Как и эвбейцы, самосцы соверша­ли дальние плавания. Им удалось пройти через Геракловы столпы в Океан и завязать связи с богатейшим городом иберов Тартессом. В середине VI в. на Самосе произошел политический переворот. Гос­подство местных аристократов и землевладельцев геоморов смени­лось тиранией Поликрата, опиравшегося на торгово-ремесленную прослойку. Изгнав геоморов, Поликрат превратил их земли в пастби­ща для закупленных им коз и овец, что способствовало успешному развитию шерстоткацкого и кожевенного ремесел. Используя лесные богатства острова, Поликрат создал военный и торговый флот. Еще до него на Самосе был впервые в Греции спущен на воду быстроходный военный корабль — триера.

О могуществе и богатстве Поликрата кроме упомянутой выше га­вани свидетельствовали также сооруженный в годы его правления ко­лоссальный храм Геры, пробитый сквозь гору восьмисотметровый тоннель для водопровода и мощная городская стена, которую не смог­ли взять даже спартанцы.

Но вскоре над Самосом и союзным ему Египтом нависла смер­тельная угроза. Малая Азия была завоевана персами. Египет пал пер­вым, в 525 г. до н. э. Мумия Амасиса, скончавшегося незадолго до персидского вторжения, была вытащена из гробницы, подверглась бичеванию и была обезглавлена. Три года спустя сатрап Малой Азии заманил к себе Поликрата и распял его на кресте, как раба (это собы­тие получило художественное отражение в легенде, повествующей о всемогуществе судьбы, дающей урок счастливцам: будто бы у фараона Амасиса появилось дурное предчувствие и он написал своему другу Поликрату, чтобы тот отказался от чего-либо ему дорогого, дабы не возбуждать зависти богов. И Поликрат бросил в волны перстень, с

которым связывал свой успех, однако через несколько дней повар принес ему перстень, вытащенный из живота принесенной рыбаком огромной рыбы, и понял Поликрат, что судьба неотвратима).

Возвышение Афин.

Возвышение Афин, начавшееся в VII в., было тесно связано с бур­ным развитием экономики и переворотом в социальной сфере. Имен­но тогда виноградники и оливковые деревья стали приносить обиль­ные урожаи и с ростом спроса горожан давали немалые доходы. То­варное сельское хозяйство Аттики, не отягощенное крепостными формами зависимости и принудительным трудом, какие господство­вали в Лакедемоне и Фессалии, способствовало развитию в Аттике ремесел, прежде всего керамического, а также судостроения и торгов­ли. Так постепенно в Афинах усиливается влияние неродовитой части населения — демоса, в котором выделяется верхушка, не уступающая своим богатством родовой знати (эвпатридам), но отстраненная от участия в политической жизни. Эвпатриды сохраняли за собой пре­имущества, которые им давало обладание землей, родовые традиции и участие в органах власти, прежде всего в ареопаге.

Законы и законодатели. Греки были бы очень удивлены, если бы узнали, что за тысячу лет до них в восточных монархиях существо­вали писаные законы.

о законодателях. Первым своим законодателем афиняне называли Драконта, относя его деятельность к 621 г. О личности этого правите­ля ничего не известно, что же касается его законов, которые за суро­вость стали называть «драконовыми», то их характерной чертой была несоразмерность преступления и наказания: за кражу овощей или плодов предусматривалась такая же кара, что и за преднамеренное убийство или святотатство — смертная казнь.

Несмотря на несовершенство и жестокость законов Драконта, о которых говорили, что их написали не чернилами, а кровью, они оз­наменовали первую крупную победу демоса, поскольку письменное законодательство ограничивало произвол родовой аристократии, су­дившей по собственному усмотрению. Вместе с тем при всей своей примитивности эти законы были отходом от обычаев родового обще­ства, поскольку отменяли кровную месть.

Немногим больше, чем о Драконте, мы знаем о предпринятой не­задолго до появления его законодательства первой попытке установ­ления тирании в Афинах — так называемой Килоновой смуте (ок. 640 г.). Один из афинских аристократов, некий Килон, после принесшей ему славу победы в олимпийских играх, попытался, последовав приме­ру своего тестя, тирана соседней Мегары, захватить власть. Во время посвященного Зевсу праздника, полагая, что собравшийся на тор­жество народ должен его поддержать, Килон с помощью своих при­верженцев захватил акрополь. Однако благоприятной обстановки для наступления на родовую аристократию в VII в. еще не было. Рядовые горожане остались к действиям Килона равнодушны, и эвпатридам, созвавшим «народ с полей» (наверняка зависевших от них должни­ков) и осадившим акрополь, удалось без труда пресечь попытку пере­ворота.

При изложении своей истории афиняне не вводили в нее этого события, не считая его сколько-нибудь значительным, и мы узнаем о нем по случайному стечению обстоятельств: в связи с тем, что к воз­главившему осаду роду Алкмеонидов впоследствии принадлежали виднейшие афинские политики Клисфен и Перикл, противники не забывали кольнуть их принадлежностью к Алкмеонидам, вспомнив о «килоновой скверне». Именно поэтому невозможно сказать, была ли такого рода попытка установления тирании в то время единичной или время от времени они предпринимались и другими честолюбцами. Но ясно, что атмосфера становилась все более взрывоопасной. Зако­ны Драконта не затронули долгового права, от которого больше всего

страдало земледельческое население Аттики, закладывавшее и посте­пенно терявшее свои земли и попадавшее сначала в зависимость, а затем и в долговое рабство к эвпатридам, все более и более расширяв­шим свои участки. Многие из должников оказались проданными в рабство за пределы Аттики.

В начале VI в. на политической арене появляется Солон, личность огромного масштаба, один из тех, кому Афины обязаны своим вели­чием. Хотя его отдаленным предком был царь Кодр, Солон не выде­лялся ни богатством, ни положением среди других эвпатридов, и состояние свое он нажил честным путем, занимаясь в юные годы за­морской торговлей. Будучи избран в 594 г. архонтом, он получил ши­рочайшие полномочия и приступил к реализации своей программы государственных преобразований. Прежде всего, чтобы ослабить на­пряженность, готовую перерасти в серьезный конфликт, он реформи­ровал долговое право, осуществив так называемую сисахфию — «стря­хивание» с земли долговых камней. Одновременно с отменой долгов были выкуплены за государственный счет все, кто был раньше продан за долги в рабство в самой Аттике или на чужбину. Эту часть своего законодательства Солон характеризовал в сочиненной им элегии сле­дующим образом:

Какой же я из тех задач не выполнил, Во имя коих демос мною сплочен был, О том всех лучше перед времени судом Сказать могла б из олимпийцев высшая — Мать черная земля, с которой снял тогда Столбов поставленных я много долговых, Рабыня прежде, ныне же свободная. На родину, в Афины, в город, дар богов, В неволю проданных вернул я многих... Иных еще, в позорном рабстве бывших здесь И трепетавших перед прихотью господ, Вернул к свободе я. А этого достиг Закона властью, силу с правдой сочетав.

Если сисахфия ослабила экономическую мощь эвпатридов, то ре­формы политические были явной попыткой затронуть ее всевластие. Все свободное население Аттики было разделено на четыре разряда в зависимости от доходов, получаемых с земли. К первому разряду были отнесены те, чей доход составлял 500 мер зерна, ко второму — 300, к третьему — 200; вся остальная масса населения входила в четвертый разряд. C принадлежностью к разряду были связаны политические права, которыми в полном объеме пользовались лишь представители двух первых разрядов. Только они могли быть избраны на высшие

государственные должности. Но возросли права и последнего разря­да, фетов, поскольку выборы должностных лиц осуществлялись на народном собрании, к участию в котором было допущено все мужс­кое население Аттики, входившее в состав гражданства (до Солона неимущая часть граждан от участия в собрании была отстранена: не­даром само греческое название народного собрания «экклесия» про­изводилось от глагола со значением «вызывать»). Кроме того, феты могли быть избраны в новое судебное учреждение, суд присяжных — гелиэю (названный так по богу солнца Гелиосу, гаранту справедливого ведения суда). Реформировал Солон и сам судебный процесс, введя апелляцию к гелиэе на приговор должностных лиц.

Таким образом, в конституцию вводился чуждый родоплеменной общине имущественный принцип, открывавший дорогу к власти не знатным, а зажиточным гражданам.

C этой реформой была связана и реорганизация войска. Граждане двух высших разрядов составляли конницу, на них же возлагалась обя­занность поставлять за собственный счет оснащенные военные ко­рабли. Третий класс нес военную службу в тяжеловооруженной пехо­те, тогда как феты, не имевшие средств на вооружение гоплита, со­стоящее из панциря, шлема, поножей, большого щита, меча и копья, составляли легковооруженную пехоту и экипаж военных судов.

Демократизации общества способствовало также введение нового органа власти — совета четырехсот (по сто человек от каждой из ро­довых фил, на которые делилось аттическое население), в обязанность которого входила подготовка программы народного собрания, пре­вратившегося в высший орган государственной власти. Это значи­тельно ограничивало полномочия аристократического ареопага.

И все же политические реформы Солона были непоследователь­ны — они не разрушали родовых связей, сохраняя, таким образом, прежнюю структуру общества. Выборы в совет четырехсот проходили по родовым филам, где практически властью обладали стоявшие во главе фил филобасилеи, и поэтому туда по-прежнему попадало боль­шинство эвпатридов, о чем красноречиво свидетельствуют находи­мые в Аттике надписи.

Значительно большей последовательностью отличались реформы экономические. Помимо отмены долгового рабства, этого главного тормоза экономического развития, Солон предпринимает ряд мер, способствовавших торжеству частной собственности и развитию предпринимательской деятельности. Свобода завещания в случае от­сутствия сыновей, уничтожив практику перехода земли после смерти ее владельца к его роду, привела к замене родовой собственности на землю частной. Поощрение экспорта оливкового масла с одновре­менным запретом экспорта зерна способствовало развитию оливко-

водства, которое было доступно мелкому земледельцу, поскольку не требовало больших земельных площадей. Для того чтобы Афины бо­лее органично вошли в систему средиземноморской торговли, Солон заменяет эгинскую монетную систему на распространенную в наибо­лее развитых торговых полисах эвбейскую, что к тому же снизило вес денег, облегчив положение мелкого и среднего люда (100 эвбейских драхм соответствовали 70 эгинским). Забота о развитии ремесел ска­зывается в появлении закона, по которому сын может отказаться кор­мить своего отца в старости, если тот не научил его никакому ремеслу.

Реформы Солона больше всего дали среднему торгово-ремеслен­ному слою, не удовлетворив ни эвпатридов, раздраженных отменой долгов и потерей монополии в сфере политики, ни сельское населе­ние, рассчитывавшее на передел земель. Характеризуя свое положе­ние, Солон говорил: «Я, как волк, средь стаи псов вертелся». Ему при­шлось покинуть Афины, куда он вернулся лишь в глубокой старости.

Писистрат и его сыновья. После реформ Солона в Аттике об­разуются три политические группировки, в борьбе за влияние неред­ко делавшие уступки демосу. Одну из них составляли педиеи, земле­владельцы афинской равнины, ограниченной горным хребтом Гиметт, другую — паралии, ремесленники и рыбаки прибрежной части Атти­ки, за южным окончанием Гиметта, третью — диакрии, беднейшее на­селение Аттики, обитатели ее гористой области. Обработанные ими клочки земли покрывали склоны гор, подобно заплатам.

Верх взял глава последней, наиболее радикальной группировки Писистрат, установивший в Аттике тиранию. Тирания Писистрата, длившаяся с небольшим перерывом до 527 г., была новым шагом в ограничении мощи эвпатридов. Самым сильным ударом, им нане­сенным, было даже не преследование отдельных аристократов, их каз­ни и конфискации имущества, а введенные для сельского населения разъездные суды и дешевый пятипроцентный кредит. Эти ссуды под­рывали власть эвпатридов на местах, поскольку до их появления мел­кие земледельцы вынуждены были обращаться по судебным делам к филобасилеям, чтобы не отрываться от сельских работ, тратя время на поездку за справедливостью в Афины. Дешевый государственный кре­дит, способствовавший развитию в Аттике оливководства, в то же вре­мя лишал эвпатридов, ссужавших деньги под высокие проценты, од­ного из главных источников наживы.

Писистрат поощрял также занятия ремеслами. Он увеличил заня­тость населения, начав устройство водопровода и обширное строитель­ство как на акрополе, где был возведен храм Афины, так и в нижнем городе, где был заложен храм Зевса Олимпийского и устроен театр. Строительная деятельность тирана, развернутая на средства от введен­

ной им десятины, дав работу беднякам, вместе с тем преобразила облик города, ранее уступавшего более могущественным соседям.

Значительный импульс был дан торговле и кораблестроению, по­скольку Писистрату удалось отвоевать у соседней Мегары остров Ca- ламин, овладеть частью богатого рудами побережья Фракии, а также укрепиться на островах Лемнос и Имброс и на путях к Понту Эвксин- скому, откуда в Аттику поступало зерно и куда шло аттическое олив­ковое масло. Афины становятся торговым конкурентом Коринфа, проникая со своими товарами не только на берега Понта Эвксинско- го, но и на Запад — вплоть до Этрурии. Под контролем Афин, в конце правления Писистрата вступивших в союз с Поликратом, оказывает­ся вся Южная Эгеида, где афиняне захватили ряд островов. C Писис­трата начинается и практика выведения военных поселений афинс­ких граждан (клерухий). Первая клерухия появилась на Саламине.

Превращению Афин в сильное централизованное государство со­ответствовала и религиозная политика Писистрата. К традиционным Панафинеям (ежегодному празднику в честь покровительницы города Афины) добавились Великие Дионисии, выросшие из скромного сель­ского праздника в честь особенно популярного среди демоса бога ви­ноделия Диониса. Также и строительство храма богини земледелия Деметры в находящемся на территории Аттики центре ее почитания Элевсине свидетельствует об особом внимании Писистрата к культам сельского населения, составлявшего главную его опору.

Афины благодаря Писистрату стали не только могущественным и влиятельным полисом, но и ведущим центром греческой культуры. При нем в Афинах появились библиотека и первый в мире театр, были запи­саны поэмы Гомера. При дворе Писистрата жили выдающиеся поэты.

Несмотря на ненависть к тирану родовой аристократии, которой дважды удавалось изгонять Писистрата из Афин, власть его оказалась прочной, поскольку он пользовался неизменной поддержкой демоса благодаря успешной внутренней и внешней политике, а также и вследствие того, что он неизменно подчеркивал свою близость к на­роду (вел скромный образ жизни, хотя дом его находился на акрополе и охранялся стражей; допускал возможность не только критики в свой адрес, но даже возбуждения против него гражданами судебных про­цессов).

После смерти Писистрата власть в Афинах перешла к его сыновьям Пшпию и Ihnnapxy. Их внешняя политика не была столь же успешной, а своим образом жизни они не снискали такой популярности, как их отец. В 514 г. в результате заговора двумя юными аристократами Гармо- дием и Аристогитоном был убит Гиппарх. Уцелевший Гиппий начал преследование своих противников. Гонения обрушились прежде всего на род Алкмеонидов, над которым тяготело давнее проклятие.

Во главе Алкмеонидов стоял тогда Клисфен, сын Мегакла и по матери внук Клисфена, тирана Сикиона. Изгнанный Писистратом вместе со своим отцом, он долгие годы находился на чужбине. Вер­нувшись после смерти Писистрата на родину, Клисфен активно вклю­чился в политическую борьбу. Убийство Гиппарха вновь сделало его изгнанником. Вместе со своими сторонниками Клисфен удалился в лесистые горы, отделявшие Аттику от Беотии. Там вырос укреплен­ный лагерь, куда стекались все недовольные правлением Гиппия. Стычки между изгнанниками и воинством Гиппия продолжались не­сколько лет, пока по велению дельфийского храма, сочувствующего аристократам (или, как полагал Геродот, подкупленного Клисфеном), не прибыло спартанское войско. Заняв нижний город, спартанцы и их союзники начали осаду акрополя. Через несколько дней Гиппий сдался и был изгнан из города.

Реформы Клисфена. После ухода спартанцев и расправы над наиболее активными аристократами, организовавшими тайное обще­ство (гетерию), Клисфен в 509 г. провел, по образцу реформ своего деда в Сикионе, ряд демократических преобразований, которые све­ли на нет политическое влияние древних родов.

Главным в реформах Клисфена была замена четырех старых родо­вых фил, на которые делилось население Аттики, на десять новых. Хотя им были даны имена древних афинских царей и героев, они ни­чем не напоминали старые. Новые филы складывалась из трех час­тей — по одной от городской, прибрежной и равнинной территорий, каждая из которых была поделена на 10 так называемых триттий, причем соединялись триттии в территориальную филу по жребию, так что аристократы уже не имели в них преимущества. Триттии, в свою очередь, делились на более мелкие единицы, демы, составлявшие ос­новную политическую ячейку, с которой гражданин был связан от рождения до смерти. В своем деме, которых первоначально было 100, по достижении восемнадцатилетнего возраста юноша зачислялся в списки граждан и на два года становился эфебом, несшим военную службу, чтобы затем, в 20 лет, получить полные гражданские права. По демам же стали проходить по жребию выборы в суд присяжных, а в случае войны также и формирование отрядов гоплитов.

Филы имели по 50 представителей в заменившем совет четырех­сот совете пятисот, который регулярно сходился для принятия пред­ложений, выносившихся на народное собрание. Исполнительную и административную власть поочередно осуществляла на протяжении десятой части года десятая часть совета, называвшаяся пританеей. Возглавлял пританов, входивших в дежурную пританею, председа­тель, полномочия которого ограничивались рамками одного дня.

Возникает при Клисфене и новый политический орган — коллегия десяти стратегов, что создавало децентрализацию власти во время вой­ны, поскольку стратеги командовали войском поочередно. В ходе дли­тельной борьбы со своими политическими противниками, считавши­ми Клисфена тираном, он учредил так называемый остракизм — суд черепков (от греч. «остракон» — черепок). Каждой весной проводилось народное собрание, на которое выносился единственный вопрос — нет ли среди граждан человека, представляющего опасность для свободы государства. Если ответ был утвердительным, назначалось новое голо­сование, в котором должно было участвовать не менее 6 000 граждан. Каждый мог нацарапать на черепке одно имя, и тот, чье имя называлось чаще других, был обязан покинуть Аттику на десять лет, сохраняя при этом свое имущество и честное имя (в дальнейшем остракизму были подвергнуты многие прославленные политики, в том числе и те, кому Аттика была обязана спасением от внешней угрозы).

Нам подобный способ избавления от выдающихся граждан кажет­ся противоречащим интересам государства. Таким же он виделся в IV в. до н. э. и Аристотелю, который считал, что кандидатов на изгна-

Деление Аттики на территориальные филы по реформе Клисфена

ние надо было бы наделять царской властью. Но остракизм, более чем какое-либо из иных нововведений, отражал суть демократических пе­ремен, будучи средством самозащиты от потенциальной опасности гражданскому коллективу со стороны тех, в ком заслуги и авторитет среди сограждан могли породить гордыню, с точки зрения полисного грека, ненавистную богам и опасную для людей.

Реформы Клисфена завершили превращение Афин в сильное де­мократическое правовое государство и способствовали его экономи­ческому процветанию. C включением Клисфеном в число полноп­равных граждан части чужестранцев общая численность афинских граждан достигла почти тридцати тысяч.

Спарта, «славная мужами». Иначе развивался полис в той ча­сти Пелопоннеса, которая называлась Лаконикой (или Лакедемоном). Здесь еще в микенскую эпоху существовало спартанское царство, ко­торым управлял, согласно преданию, Менелай, супруг прекрасной Елены. Ахейско-пеласгийское население Лаконики не смогло отра­зить набеги дорийцев, как это удалось Афинам, и оно было обращено завоевателями в илотов. Община завоевателей не была заинтересова­на в хозяйственном развитии порабощенного края, численность на­селения которого превосходила ее собственную. Согласно закону, ав­торство которого приписано Ликургу, была изъята из обращения мо­нета и заменена громоздкими железными оболами, которые не могли иметь обращения в других частях Греции. Изготовлялись они из желе­за, специально погружавшегося в раскаленном виде в уксус, чтобы сделать бесполезным и металл. «Ценность» же их была такова, что на перевозку небольшой суммы нужна была телега, а для хранения сколько-нибудь значительного «богатства» в доме потребовался бы обширный подвал. Ремеслом и торговлей в Лаконике могли занимать­ся лишь жители окрестных общин — периэки («живущие вокруг»). В отличие от илотов они были свободными людьми, пользовались в сво­их общинах гражданскими правами, но к управлению спартанской общиной не допускались.

Преобразования, осуществленные, видимо, в ходе последней из Мессенских войн и опять же приписанные Ликургу, законсервировали спартанскую общину и отгородили ее от процессов, преобразивших окружающий мир. Спарта напоминала военный лагерь, готовый в лю­бое мгновение ощетиниться копьями и двинуться туда, куда укажут военные предводители-цари. У спартанцев были семьи, но мужчины и их сыновья постоянно находились, если употребить современное выражение, на казарменном положении. Обязательны были совмест­ные трапезы воинов — сисситии, для которых их участники выделяли ежемесячно определенное количество продуктов.

Ели блюда, установленные для этих трапез законом: приготовлен­ное предельно простым способом мясо и знаменитую «спартанскую» черную похлебку, которая остальным грекам казалась несъедобной. Поваров же, чье искусство оказывалось более разносторонним, про­сто выгоняли из пределов Спарты. Во время сисситий часами распе­вали воинственные марши, прославляющие мужество и смерть в сра­жении, расхваливали достойные поступки и порицали дурные, гово­рили о государственных делах и ни о чем, связанном с наживой или искусством (что считалось в равной мере предосудительным и недо­стойным). Недостойным считался и любой труд — не только физи­ческий, как во всем античном мире, но и умственный. И тот и другой рассматривались как унижение свободного гражданина, чьей главной привилегией в мирное время считался досуг, который следовало про­водить в совместных трапезах или использовать его для военных уп­ражнений и необходимой воину закалки.

Спартанское воспитание готовило беспощадных, жестоких, ко­варных воинов, невежественных и примитивных по своему интеллек­ту, умеющих лишь приказывать, подчиняться и убивать. Из всей про­граммы греческого воспитания (пайдейя) спартанцы сохранили толь­ко освоение элементарной грамоты, физическую подготовку и музы­ку, но лишь ту, под которую сподручнее было идти в бой.

C раннего детства спартанец приучался к суровому быту. Мальчи­ки, отобранные с семи лет у родителей, жили небольшими отрядами с характерным названием агелы («стада») под руководством подрост­ков. Спали они на подстилках из колючего тростника, который долж­ны были сами же выламывать голыми руками на берегах протекавшей через Лаконику реки Эврота. Пища их была неприхотливой и скуд­ной. Ходили они босиком, на целый год получали один хитон, кото­рый в 12 лет заменялся одевавшимся на голое тело легким плащом, выдаваемым тоже раз в год. Волосы им полагалось стричь почти наго­ло. Обычных для детей игрушек они не имели, а их игры напоминали военные упражнения и схватки. Руководившие отрядами подростки и взрослые спартиаты внимательно следили за тем, чтобы дети чаще ссорились, полагая, что только в драках закаляется характер и появ­ляется мужество, необходимое в бою.

Для испытания выносливости раз в год детей подвергали порке на алтаре Артемиды. Ее следовало переносить без стонов, считавшихся величайшим позором, и бывало, что ребенок умирал на алтаре, не издав ни звука.

C четырнадцатилетнего возраста дети уже принимали участие во взрослых походах внутри страны, в восемнадцать лет они переходили в возрастную группу юношей, в двадцать — юноша вступал в следую­щую возрастную группу молодых людей и, становясь воином-спарти-

атом, сам уже мог участвовать в воспитании младшего поколения; но полноправным он не становился до 30 лет и продолжал иметь опекуна и не мог принимать участия в народном собрании.

Спартанцы были немногословны (именно отсюда пошло слово «лаконизм»). Но лаконичность их была краткостью языка приказов; знаменитые же спартанские лаконизмы были созданы не самими спартанцами, а восхищавшимися их образом жизни лаконофилами, писавшими о Спарте.

Во главе Спарты стояли два царя, предками которых считался до­рийский герой Геракл. Наряду с царями спартанцами управлял совет старейшин — герусия, в которую входило 28 геронтов и оба царя.

Кроме того, существовала коллегия эфоров (блюстителей законов), состоявшая из пяти человек, ежегодно переизбиравшихся народным собранием. Эти хранители обычаев, давно уже отвергнутых во всех остальных греческих полисах, кроме Крита, осуществляли контроль за настроениями и поведением спартанцев, регламентируя даже суп­ружеские отношения и рождение детей, отстраняли царей, санкцио­нировали истребление илотов, каждую весну объявляя им священную войну.

Собиралось и народное собрание (апелла) — сходка воинов, дос­тигших тридцатилетнего возраста, на которой побеждало то решение, которое одобрялось общим ревом, а не голосованием (именно так, по словам Аристотеля, сидевшие за деревянными загородками «счетчи­ки голосов» определяли, за кого из проходивших перед собравшими­ся кандидатов было большинство).

Первоначально собранию, на котором не допускалось никаких высказываний, было предоставлено хотя бы право одобрять или от­вергать вынесенные на его суд мнения геронтов или царей. Однако очень скоро в устное законодательство, которому неукоснительно сле­довали спартанцы, считая его одобренным самим дельфийским ора­кулом, было внесено, по словам Плутарха, красноречивое дополне­ние: «А если народ изберет кривой путь, то пусть старейшины проти­вятся этому». Так что за народом осталось единственное право — выс­казывать одобрение.

Будучи созданной для войны, такая общность не могла без нее существовать, ибо воинскому духу требовался выход, а мечам и копь­ям негоже было ржаветь в бездействии. Объектом спартанской агрес­сии стала плодородная Мессенская равнина к западу от Тайгетских гор. Уже в конце VIII в. спартанцы, преодолев горы, вторглись в Mec- сению, захватили ее, разделили землю на участки и заставили их об­рабатывать мессенцев, таких же дорийцев, как и они, превратив их в илотов. Во второй половине VII в. мессенцы восстали и нанесли по­работителям ряд серьезных поражений. В памяти многих поколений

сохранялись рассказы о подвигах мессенского героя Аристомена: сколько бы враги ни убивали его и ни сбрасывали в пропасть, каждый раз он вырастал перед ними, как из-под земли, готовый к новым бит­вам. Однако в решающем сражении спартанцы одержали окончатель­ную победу, и Мессения была вновь порабощена.

После подавления восстания мессенцев, известного как Вторая Мессенская война, Спарта владела более чем третью Пелопоннеса, пре­восходящей территорию Аттики в три раза. Поскольку соседи Спарты были намного слабее, они в середине VI в. вступили с ней в военный союз. Высшим органом Пелопоннесского союза было собрание пред­ставителей союзников, на котором председательствовали спартанс­кие эфоры. Каждый из союзных полисов, независимо от его величи­ны, имел один голос, что и давало Спарте возможность использовать голоса слабых союзников против таких сильных, каким был, напри­мер, входивший в тот же союз Коринф. Спарта пользовалась воинс­кими контингентами союзников и их денежными средствами, следя за тем, чтобы в управлении союзными государствами не возобладали демократические тенденции.

В эпоху создания Пелопоннесского союза усиливается власть эфо­ров. Древние авторы связывали это с деятельностью эфора Хилона, впоследствии признанного одним из семи мудрецов древности. Гово­рили, что он первым впряг эфоров в одну упряжку с царями, что озна­чало переход от контроля за действиями царей к непосредственному руководству всей внешней и внутренней политикой Спарты. При Хи- лоне, вступившем в должность эфора в 566 г., Спарта активно проти­водействует Афинам и Самосу, во главе которых стояли соперничав­шие друг с другом Писистрат и Поликрат. О ненависти Хилона к ти­рании свидетельствует анекдотическое сообщение Геродота, будто Хи- лон предупредил отца Писистрата, чтобы тот не женился, ибо от брака родится тиран.

В те годы, когда Поликрат господствовал на морях, Хилон, опаса­ясь нападения на Лаконику с моря, говорил о примыкавшем к Пело­поннесу с юга острове Кифера, что лучше бы он был поглощен волна­ми. Последующие эфоры, проводившие ту же политику, пользуясь внутренними смутами на Самосе и его внешнеполитическими зат­руднениями, организовали военную экспедицию на остров, правда, не принесшую успеха.

Полисы этрусской Италии. В VII-VI вв. на Апеннинском по­луострове господствовали этруски. Начало этому господству было по­ложено в Средней Италии, где этруски основали между Тибром и Ар- ном ряд городов, превратившихся в полисы.

У этрусков не было ни Гомера, ни Гесиода, по произведениям ко­торых изучается начальная эпоха формирования греческих полисов. Исторические труды этрусков и произведения этрусской драматургии не сохранились. В распоряжении науки имеются лишь краткие упо­минания об этрусских царях и десять тысяч надписей — преимуще­ственно эпитафий. По этим источникам можно восстановить форми­рование полиса лишь в самых общих чертах.

Первоначально этрусскими городами управляли цари, но цари, выбиравшиеся из числа военно-жреческой знати (лукумонов) и но­сившие тот же титул — лукумон. Власть царя, подобно власти гречес­ких басилеев, была пожизненной, но не наследственной. Этрусский царь был верховным судьей, творившим еженедельный публичный суд, военным предводителем и верховным жрецом. Постепенно царс­кий период уступает место олигархическому республиканскому устрой­ству, порой, возможно, прерывавшемуся установлением непродолжи­тельных тираний, напоминавших военную диктатуру.

Время наступления этих перемен в разных полисах Этрурии раз­лично. Точному определению оно не поддается. Скорее всего, в боль­шей части Этрурии выборные институты складываются к концу VI в. и какое-то время сосуществуют с сохранявшимися в отдельных полисах монархиями. К концу V в. республиканское устройство утвердилось уже повсеместно, за исключением Вей, где после непродолжительного рес­публиканского правления во второй половине V в. в условиях нарас­тавшей военной угрозы со стороны Рима был вновь избран царь.

Переход к республикам первоначально вылился в замену пожиз­ненного царя магистратом, пользовавшимся широкими и безраздель­ными полномочиями. Коллегиальность магистратур и четкое разгра­ничение функций складывается позднее, так что высшие должност-

Тумулус

ные лица поначалу отличались от прежних царей лишь ограничен­ным сроком власти. Высшие должности в этрусских полисах обозна­чались терминами «зилат», «пурс» (пурт), «марон». Точное значение этих титулов неизвестно, но по соответствию слова «зилат» хетгскому термину «титакзилат» (трон, резиденция) можно предположить, что «зилат» — это «правитель», «марон» — скорее всего, жреческая долж­ность. Все магистраты избирались сроком на год из лукумонов. Маги­страт, занимавший верховную должность, мог совещаться с осталь­ными лукумонами, но мог и не советоваться даже в таких важных делах, как объявление войны или заключение мира.

О богатстве и политическом авторитете этрусской верхушки свиде­тельствуют монументальные погребальные сооружения — курганы (ту- мулусы), обложенные у основания камнем, с коридорами, ведущими в подземные склепы. Археологи, раскапывавшие эти грандиозные соору­жения, дали им название «княжеские гробницы». В Греции обнаружена лишь одна подобная гробница (Лефканди на о-ве Эвбея). В Этрурии их сотни. В них огромное количество богатейших украшений и утвари, в том числе работы иноземных мастеров. Впечатляющую картину жизни этрусской знати воссоздают и украшающие их стены фрески: ломящие­ся от снеди и сосудов с вином столы, множество прислуживающих ра­бов. Эпитафии знати повествуют о происхождении, общественном по­ложении, политической карьере покойных, некоторые из которых по многу раз занимали выборные должности в своих полисах.

На службе у этрусских аристократов находились лица, обозначае­мые словом «етера». Это дружинники, «сотоварищи» (соответствую­щие греческим и македонским «гетайрам» или римским «суодалес»). Низшие слои населения названы в надписях «лаутни» и «леты». Ско­рее всего, лаутни — это рабы, а леты — покоренное население типа фессалийских пенестов и спартанских илотов.

Из всех этих данных вырисовывается общественная структура эт­русских полисов, приближающаяся скорее к спартанской, чем к афин­ской модели полисной организации. Сами же полисы этрусков были государствами, занимавшими сравнительно небольшую территорию, обитатели которой могли являться в город для непосредственного уча­стия в выборах должностных лиц и в других общественных делах. Каж­дый полис (по-этрусски «спура») обладал автономией (жил по своим законам), имел свои экономические и политические интересы и соб­ственное ополчение, призванное их защищать, почитал собственных богов-покровителей. Этрусские города, подобно Афинам и другим древнейшим городским центрам, строились на некотором расстоянии от моря и владели участками берега, где находились одна или несколь­ко гаваней. Только один из позднее возникших этрусских полисов, По- пулония, имел центр на вклинивавшемся в море полуострове.

Политической основой господства этрусков в Италии был союз двенадцати городов — «двенадцатиградъе», созданный по тому же об­разцу, что и на Пелопоннесе и в Малой Азии в древнейшую эпоху. Это объединение (скорее религиозного, чем политического характера) предоставляло каждому из участников союза автономию не только во внутренних, но и во внешнеполитических делах: конфедерация была настолько непрочным объединением, что даже во время внешних войн города редко действовали заодно, и это в немалой степени об­легчило римлянам завоевание Этрурии. Число двенадцать оставалось неизменным на протяжении всей эпохи независимости этрусков и большей части римского периода. Наряду с двенадцатью городами- суверенами, составлявшими двенадцатиградье, существовали и дру­гие, никогда не знавшие полной независимости. Их положение опре­делялось соглашением с покровительствовавшим им городом-сувере­ном. Таких поселений было много, и большинство из них во внутрен­ней жизни пользовалось автономией, а некоторые даже чеканили собственную монету.

Каждую весну главы двенадцати городов собирались в святилище бога Вольтумны в Вольсиниях, чтобы обсудить назревшие вопросы, совершить совместные жертвоприношения и избрать на очередной год главу союза. К этим собраниям были приурочены общенародные игры, подобные общегреческим играм в Олимпии, Дельфах, Корин­фе. И точно так же, как на греческих праздниках, в дни торжеств про­ходили многолюдные ярмарки.

Главой конфедерации в царский период становился поочередно каждый из двенадцати царей. Его функции и характер власти остают­ся неясными. Скорее всего, они были чисто религиозными (судя по тому, что после упразднения царской власти прежний царь конфеде-

рации стал носить жреческий титул). Что же касается самого объеди­нения, то оно постепенно превратилось в чисто религиозный союз. И хотя собрания и в республиканский период проводились с былой ре­гулярностью, вопросы политики рассматривались на них, вероятно, лишь при крайней необходимости, например, в случае римской угро­зы. Во всяком случае, все, что мы знаем о практической деятельности отдельных городов-суверенов, показывает, что они действовали со­вершенно самостоятельно, воюя и заключая договора независимо друг от друга, а если и вели общие войны, то не избирая общего командую­щего: войско каждого города возглавлял собственный военачальник.

Город на семи холмах. Семь холмов в нижнем течении Тибра населяли не этруски, а местные племена — латины и сабины, гово­рившие на родственных языках и близкие по своему экономическому и культурному уровню. Латины первоначально обитали к югу от Тиб­ра по берегу Альбанского озера, но городов они не имели. Прослав­ленного легендой города Альба Лонга с его тринадцатью царями, пер­вым из которых римские легенды сделали Аскания (Юла), сына тро­янца Энея, не существовало. Поэтому археологам и не удалось обна­ружить его следов. Альба Лонга (или в переводе — Длинная Альба) — это группа сельских поселений, вытянувшихся вдоль Альбанского озера. Основатели Рима могли быть действительно выходцами из Аль­бы Лонги, но их альбанская родословная не более чем выдумка, при­званная облагородить собственное происхождение. Нетрудно понять, почему Рим появился именно в этом месте. Здесь, в излучине Тибра, был небольшой островок, создававший удобную переправу. В римс­кие времена здесь проходила ведущая к морю Соляная дорога. Город, ставший солью италийской земли, находился на пути к соляным вар­ницам. Палатинский холм был заселен уже в конце бронзового века, раньше, чем многие холмы Тосканы, где возникли этрусские полисы. Но крепость (кастель) квадратной формы здесь появилась в начале железного века. Римская традиция отнесла основание «квадратного Рима» к 21 апрелю 754/53 г. до н. э.

Основание Рима связывалось с легендой о близнецах Ромуле и Реме. Согласно наиболее распространенному рассказу, они были внуками царя города Альба Лонга Нумитора, свергнутого его братом Амулием. Матерью их была дочь Нумитора весталка Рея Сильвия, а отцом сам бог Марс. Отнесенные на погибель к разлившемуся в по­ловодье Тибру, близнецы были найдены и вскормлены зверем Марса волчицей, подобраны и воспитаны пастухом Фаустулом (Фаустул — «счастливец») и его женой Аккой Ларенцией (Акка Ларенция — «кормилица ларов»). Когда Ромул и Рем окрепли, они собрали вок­руг себя ватагу пастухов и проявили удаль в схватках с разбойника­

ми, а затем, узнав о своем происхождении, восстановили на престо­ле деда и вернулись туда, где прошло их детство, к холмам в излучи­не Тибра, и решили там обосноваться. Между братьями возник спор, на каком холме воздвигнуть город и кому быть его основателем. Рем выбрал AeenniUH_jРомул — Палатин. Двенадцать коршунов, предвес- тивших будущему городу столько же веков славы, указали на Пала­тин и на Ромула как основателя города. Во время постройки стены на Палатине Рем, насмехаясь над братом, перепрыгнул через недо­строенную стену. Со словами: «Да постигнет такая судьба каждого, кто захочет силой вступить в город» — Ромул убил брата, и город получил имя Рома (Рим).

На соседних с Палатином холмах жили сабины — племя, принад­лежавшее к обширной группе оскско-умбрских племен. Историчес­кое предание объясняет по-своему процесс ассимиляции колонистов из Альбы Лонги с местными жителями. Ромул будто бы решил C ними объединиться, в чем были заинтересованы также поселившиеся на Палатине разбойники и беглые рабы, которым для увеличения насе­ления было предоставлено убежище. Однако попытки сосватать са­бинянок не имели успеха: с разбойниками и бродягами сабины по­родниться не захотели. Тогда римляне пригласили на праздник бога — хранителя зерна Конса соседей с их семьями и, по-разбойничьи напав на них, похитили юных сабинянок. Началась война, но, при­выкнув к своим мужьям и родив от них детей, похищенные сабинян­ки помирили отцов и римлян. Оба народа слились в один — с общими обычаями, культами и жрецами и с двумя царями, Ромулом и Титом Тацием, после смерти которого Ромул стал править единолично.

Процарствовав тринадцать лет, Ромул исчез во время собрания на Козьем болоте (будущем Марсовом поле), и народ заподозрил, что его погубили патриции. Однако некий чужестранец принес весть, что Ромул взят Юпитером на небо, где стал богом Квирином.

Совершенно ясно, что легенда возникла с целью объяснить назва­ние города (Рома), что корзинка с подкидышем — мифологический мотив, общий для многих народов, что сам рассказ о Ромуле и Реме принадлежит к близнечным мифам, но миф этот не римский, а, как говорят археологические находки, заимствован у этрусков. Рассказ о похищении сабинянок должен был объяснить древнюю формулу бра­ка, и Ромул к этому не имеет никакого отношения.

В историческом предании о Ромуле, таким образом, сочетаются элементы сказки и мифа. Этого нельзя сказать в отношении преемни­ка Ромула сабинянина Нумы Помпилия. В отличие от воинственного Ромула он изображен человеком миролюбивым и ученым, и ему при­писано создание календаря и едва ли не всех религиозных обычаев римлян. Более того, он объявлен учеником греческого философа Пи­

фагора, хотя этот мыслитель появился в Италии через сто лет после того времени, к которому отнесено правление Нумы Помпилия.

Исторические предания, относящиеся к третьему царю, латиня­нину !Уллу Гостили», столь же воинственному, как и Ромул, содержат наряду с сообщениями о войнах легенду о схватке двух пар римских и альбанских близнецов — Горациев и Куриациев, введенную для объяс­нения причины уничтожения римлянами своей метрополии и пере­селения ее жителей в Рим.

Четвертый римский царь с сабинским личным именем Анк и ла­тинским родовым именем Марций — такая же легендарная фигура, как и его мнимый предшественник. Чтобы изобразить его законным царем, ему приписали родство с Нумой Помпилием, и это, в свою очередь, сформировало мирный облик этого царя и религиозного за­конодателя. В частности, ему приписали учреждение особой жречес­кой коллегии фециалов, в обязанности которой входило осуществле­ние процедуры, связанной с объявлением войны и заключением мира. Согласно легенде, Анку Марцию, вопреки мирной натуре, пришлось вести войны с латинскими городами Политорием, Фиканой и Телле- ной и после разрушения переселить их обитателей в Рим, где появи­лись кварталы, носящие название этих городов. В ходе раскопок вы­явлены остатки Политория и Фиканы, что, разумеется, ничего не ме­няет в нашем представлении о фиктивности четвертого римского царя.

Римские исторические предания дошли до нас в изложении авто­ров, живших в пору, когда Рим уже был владыкой «круга земель», а не поселком на Палатине, когда римляне еще выбирали своих военных предводителей. И в этом отношении историческое предание о начале Рима достоверно. Не было места постоянных собраний и торгового центра — форума. Не было и храмов богов — покровителей общины, равно как и писаных законов. История Рима как полиса начинается лишь со времени утверждения в нем этрусских правителей Тарквиниев и включения Рима в систему этрусского двенадцатиградья.

Первоначальный Рим сохранял родоплеменную структуру. Не­сколько родов группировались в курии — объединения мужчин по ре­лигиозному принципу. Для решения важнейших вопросов жизни го­рода народ собирался по куриям, и эти собрания именовались кури- атными комициями, которые в царский период созывались царем. Каждая курия имела один голос. Куриатные комиции, охватывающие всех мужчин, способных носить оружие, скорее всего, были един­ственным видом народного собрания, в чью компетенцию входили все вопросы, в которых были заинтересованы члены родов и курий. Надо полагать, что первоначально именно курии осуществляли раз­дел земли между родами (известно, что каждая курия имела опреде­

ленный участок земли). В курии были сосредоточены хозяйственные, политические и жреческие функции. Куриатные комиции принимали в число патрициев (cooptatio in patriciis), занимались усыновлением и завещаниями. Надо полагать, что первоначально они состояли ис­ключительно из патрициев и лишь впоследствии в них были допуще­ны также и плебеи.

Курия составляла основу не только римского гражданства, но и древнейшей военной организации. Курии, само название которых, видимо, связано с понятием сообщества мужчин (со-vires), — это чи­сто родовой институт, однако постепенно принявший несвойствен­ные ему черты, превратившись в часть государственного механизма.

Следующим, более крупным объединением по родственному при­знаку, была триба, которая соответствовала греческой филе и так же, как и фила, может быть переведена на русский язык словом «племя»; но в то же время понятие трибы, подобно греческой филе, обозначало и территориальный округ, единицу территориального деления государ­ства. На трибутных комициях каждая триба имела, как и курия в кури- атных комициях, один голос, выступая, таким образом, как единый коллектив. Три трибы составляли римский народ (populus romanus). Главы родов составляли совет старейшин — сенат (от слова senex — ста­рик), подобный афинскому ареопагу или спартанской герусии. Он воз­ник при слиянии трех римских племен как общеплеменной совет и неслучайно состоял из трехсот человек (числа, кратного трем). Члены сената назывались отцами («patres»), потомки первоначального насе­ления Рима — патрициями, позднейшее пришлое население, стоявшее вне родовой организации, — плебеями. Некоторые плебеи искали по­кровительства у патрициев и становились их клиентами[‡‡]. Впрочем, клиентами могли стать и обедневшие патриции.

Исполнительная власть в римской общине принадлежала выбор­ным военачальникам, наделенным религиозной властью, — царям. Плебеи не участвовали в выборах царей, в религиозных праздниках патрициев, не могли пользоваться общинной землей, которую рим­ляне называли «общественным полем» (age гpublicus),однако привле­кались к военной службе, но во вспомогательных отрядах, а не в граж­данском ополчении (легионах).

Создание всех этих сложившихся в римском обществе институ­тов, включая разделение на патрициев и плебеев, традиция приписы­вает первому из царей, Ромулу. На самом деле все эти установления

выросли из первоначальной родовой организации с ее четким деле­нием на единоплеменников и чужаков, обязательным наличием сове­та старейшин и родоплеменной структурой.

При первом этрусском правителе Тарквинии Древнем (согласно традиции, временем его правления считается 616—578 гг.) была осу­шена болотистая низина между Палатином и Капитолием, использо­вавшаяся до этого для захоронений и выпаса скота. Здесь образовался торговый и политический центр государства — форум, соответствую­щий греческой агоре. На форуме появились общественные здания: курия — помещение для заседаний сената, регий — царский дом. Был отгорожен участок форума, предназначенный для проведения народ­ных собраний — комиций. В черту города был включен Капитолийс­кий холм, на одной из вершин которого находилась крепость, а на другой были сосредоточены полисные святыни. В долине, отделяв­шей Палатин от еще одного холма, Авентина, при Тарквинии был построен цирк, получивший впоследствии название Цирка Величай­шего. Рим начал вести активную внешнюю политику, воюя с латина­ми, сабинами и отдельными этрусскими государствами.

При преемнике Тарквиния Древнего, его зяте Сервии Туллии (578— 534), была осуществлена реформа, близкая по значению преобразова­ниям Солона. Плебеев включают в состав римского народа. Они по­лучают право служить в легионе наравне с патрициями, занимая в военном строю место в соответствии со своим имущественным поло­жением, а не происхождением. Все боеспособное мужское население было разделено на пять классов (разрядов), каждому из которых пола­гался определенный вид вооружения: первому классу — тяжелое до­рогостоящее наступательное и оборонительное оружие, второму — более легкое и дешевое, и так далее. Каждый из классов был разделен на центурии — военные единицы (дословно «сотня»). Всего насчиты­валось 193 центурии, но первый класс (совместно с 18 центуриями всадников патрицианского происхождения) выставлял больше цен­турий, чем все остальные классы, вместе взятые, — 98 центурий. Ес­тественно, что граждан первого класса было неизмеримо меньше, чем остальных, но их «сотни» были неполными, тогда как у последних классов, напротив, переполненными. Центурии одновременно были политическими единицами во вновь создаваемом народном собра­нии — центуриатных комициях. Таким образом, единодушие имущей верхушки гражданства означало возможность принятия решений без учета мнений менее обеспеченного населения. Неимущие граждане — сколько бы их в Риме ни было — входили в одну центурию «пролета­риев», обладавшую всего одним голосом.

Сервию Туллию приписывается также и введение территориаль­ного деления, сравнимого с территориальной реформой Клисфена:

создание территориальных триб — четырех городских и шестнадцати сельских, число которых возрастало по мере расширения римской территории и к середине III в. до н. э. достигло тридцати пяти.

Согласно легенде, Сервий Туллий в первое десятилетие своего правления построил храм, посвященный не этрусским богам, а ла­тинской Фортуне, богине судьбы и счастья, понимаемого как матери­альное благополучие. И это в полной мере соответствовало идее ре­формы Сервия Туллия и самой биографии этого баловня судьбы. Храм Фортуны был обнаружен археологами в точности на том месте, где его помещали древние авторы.

Реформы Сервия Туллия укрепили государство в военном отно­шении, и Рим добивается преобладающего положения в союзе ла­тинских городов. Город был окружен мощной крепостной стеной, которую римляне называли Сервиевой. Отдельные ее участки с ха­рактерной для времени Сервия Туллия кладкой сохранились до на­ших дней.

Патриции не простили царю-реформатору его уступок плебейс­кой верхушке, и он был убит кучкой заговорщиков в сенате. На римс­кий трон без волеизъявления народа был посажен внук Тарквиния Древнего — Тарквиний Надменный, отменивший распоряжения Сер­вия Туллия. Чтобы никто более не вспоминал о его законах, выстав­ленные на всеобщее обозрение бронзовые таблицы, на которых они были записаны, расплавили.

Вместо налогов по доходам Тарквиний Надменный ввел поголов­ную подать, душившую зачатки предпринимательства, столь необхо­димого для роста общественного благосостояния. Догадываясь, какое ожесточение и ненависть вызовут эти меры, царь запретил любые на­родные сборища, даже торги и некоторые религиозные церемонии, во время которых могло выплеснуться недовольство.

В отличие от предшественников Тарквиний не советовался с се­натом. Он единолично объявлял и начинал войну, вступал в союз­ные отношения с соседями, самовольно распоряжался государствен­ной казной. Пытаясь привлечь на свою сторону плебеев, он, подоб­но греческим тиранам, преследовал родовую аристократию, но под­держки у плебеев не нашел и поэтому легко был свергнут недовольными патрициями. Легенда связала свержение Тарквиния с насилием, совершенным его сыном над знатной римлянкой Лук­рецией. Муж Лукреции и его друзья — Луций Юний Брут и Луций Тарквиний Коллатин, осаждавшие в составе римского войска город латинов Ардею, ворвались в Рим и подняли народ. Тарквиния в Рим не впустили. Царская власть была упразднена и установлена новая форма правления — республика, основы которой заложил своим за­конодательством Сервий Туллий.

Карфаген. Типичным полисом был и Карфаген, основанный в конце IX в. выходцами из финикийского города-государства Тира на одном из полуостровов северного побережья Африки.

Основание Карфагена, как и едва ли не всех полисов, было окру­жено легендами. Враждебная Карфагену греческая традиция утверж­дала, что Карфаген основала сестра царя Тира — Элисса (или, как ее впоследствии называли римляне, Дидона), покинувшая родину из-за нанесенной ей обиды. Прибыв во владения нумидийского вождя, Элисса будто бы попросила продать ей участок земли, который мож­но покрыть бычьей шкурой. Вождь не отказал чужеземке в такой ма­лости. Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что при­шельцы заняли весь холм, возвышавшийся над бухтой. Финикиянка, не смутившись, заявила, что условия договора не нарушены, и пока­зала на оплетавшие холм ремни, нарезанные из шкуры быка.

Греческое происхождение этой басни явствует из того, что ее рас­сказчики объяснили на греческий лад название акрополя Карфагена Бирсы («крепость»), истолковав его как сходно звучащее греческое слово «шкура». На самом деле Карфаген был, как и другие финикий­ские колонии, основан официально, и, скорее всего, выведение коло­нии связано с давлением на Финикию могущественной Ассирии.

Городская крепость Бирса стала ядром Карфагена. В ней появи­лись великолепные храмы богам — покровителям нового города Мелькарту и Танит, царский дворец. Под холмом вырыли огромный круглый бассейн, который заполнили водой, пущенной по специаль­но проложенному каналу. Образовалась внутренняя гавань для воен­ных кораблей. Постепенно места в Бирсе стало не хватать, и перед портом, на плоской равнине полуострова, возник «нижний город», где дома стали расти, как и в островной метрополии, вверх.

Чтобы прокормить быстро растущее население, нумидийцев по­степенно вытеснили из долины реки Баград. Там разбили сады и ви­ноградники. Оставшись без земель, нумидийцы пошли на службу к городу-государству, нуждавшемуся в физически крепких людях для ведения войн. Однако отношения карфагенян с местным населением в первые столетия существования Карфагена строились на взаимовы­годной основе. Иначе трудно себе представить возникновение в от­носительно короткое время в округе Карфагена (территория совре­менного Туниса) десятков городов со смешанным финикийско-ли­вийским населением.

Один из таких городов (получивший название Керкована по со­временному поселению), хорошо сохранился, поскольку был остав­лен жителями после разрушений, причиненных во время африканс­кой экспедиции Агафокла, и следы его не были уничтожены (после­дующая застройка намного основательней, чем войны, уничтожает

остатки прошлой жизни). Выявлены план города IV в. до н. э., архи­тектура жилого дома, система водоснабжения, типичные для фини­кийцев захоронения.

Видимо, к III в. до н. э. местное население смешалось с карфаге­нянами. Возникает новый этнос, который римляне называли пунами. О создании единообразной пунической культуры свидетельствуют вы­явленные в ходе раскопок предметы быта и многочисленные надпи­си — главный источник наших знаний об общественном устройстве, хозяйстве и религии пунов.

Характеризуя политическое устройство Карфагена, философ и те­оретик государства Аристотель писал, что карфагеняне управляются во многих отношениях лучше, чем другие народы. C этим мнением был согласен и великий историк Полибий, участник осады Карфаге­на и свидетель его гибели.

Власть в Карфагене принадлежала знатным родам, ведшим свои родословные, скорее всего, от богини Танит и считавшим своих пред­ков основателями города. Главы этих родов составляли Большой совет из трехсот человек, избиравшихся на год, который осуществлял конт­роль за проводимыми в городе общественными работами, руководил военными действиями, вел переговоры с другими государствами. Цен­тром законодательной деятельности был Высший совет, состоявший из аристократов. На нем председательствовали суффеты, известные также и метрополии Карфагена Тиру (термин этот означает «судьи»). Суффе­ты считались высшими должностными лицами. Их было двое. Избира­лись они обычно из аристократических фамилий и могли быть переиз­бранными неограниченное число раз. Практически именно они коман­довали армией и флотом, творили суд, принимали послов. Но они могли быть и смещены за действия, наносящие, по мнению членов Совета, вред государству, и даже подвергнуться казни. Совет руководил внешней политикой государства: объявлял войны, заключал мир и принимал дру­гие ответственные решения. Из числа членов Совета назначались ко­миссии, в обязанность которых входило изучение какого-либо вопроса и вынесение рекомендаций. Аристотель называет такие комиссии пентар- хиями («пятерками»). Наряду с Большим и Высшим советами существо­вал Малый совет (Совет тридцати), возможно, из глав пятерок. Действо­вало также и народное собрание, в обязанности которого, видимо, вхо­дило утверждение решений Высшего совета.

Как и в каждом древнем государстве с республиканским устрой­ством, в Карфагене не прекращалась политическая борьба, обостряв­шаяся в периоды военных неудач. Интересы высшей земельной арис­тократии, торговых ассоциаций, рядовых ремесленников и мелких торговцев не совпадали, и эти группы населения, используя тех или иных политических деятелей или организуя прямое давление на вер­

ховный орган государства, проводили нужные им решения, а также добивались государственных преобразований. Карфаген был типич­ной аристократической республикой. Влияние народных низов было в нем, как и в Спарте или Риме, незначительным, и, скорее всего, именно поэтому Аристотель так высоко ставил карфагенское госу­дарственное устройство. Простой народ в Карфагене, как и в Спарте, фактически не имел политических прав.

Карфаген славился с самого начала своего возникновения как торговый город. На его рынке близ гавани всегда шла бойкая торгов­ля. Здесь можно было купить не только изделия карфагенских ремес­ленников, но и дары всех известных в те времена морей и земель: и янтарь с побережья Балтийского моря, называвшийся «золотом Севе­ра», и слоновую кость из степей Ливии, и ковры из Малой Азии, и украшения из Египта, и лес из Италии. А позднее появился и золотой песок в кожаных мешочках с западных берегов Ливии, куда проложил путь отважный мореплаватель Ганнон. Но больше всего на рынке Кар­фагена было рабов: этот товар пользовался особым спросом — рабов охотно покупали владельцы полей, садов и виноградников, раскинув­шихся в окрестностях Карфагена.

Чтобы никогда не иссякал поток золота и серебра и не было недо­статка в рабах, Карфаген постоянно вел войны. Вся его история на­полнена войнами. Карфагеняне воевали с нумидийцами, заселявши­ми земли к западу от Карфагена, с греками, облюбовавшими ту же Сицилию, которая лежала в сфере интересов Карфагена, иберийцами Испании и многими другими народами.

Войны обогащали карфагенскую знать, крупных землевладельцев и торговцев. Но сами они за оружие не брались. Сияние золота в со­кровищницах было для них приятнее блеска отточенного клинка. А в Греции, Иберии, Египте было немало людей, не имеющих средств к существованию и готовых на любой риск за серебро. Так в Карфагене появляются отряды наемников. Конечно, им безразличны были ин­тересы Карфагена. Наемники воевали и повиновались военачальни­кам, пока им платили. Управление наемным войском было искусст­вом, которым владели лишь немногие карфагенские военачальники.

Золото и серебро наемники получали из рук полководца. Если бы полководец вздумал приказать им идти на Карфаген, они бы выпол­нили и этот приказ. Поэтому карфагенская знать с большим недове­рием относилась к выдающимся полководцам, опасаясь, как бы они с помощью наемников не захватили власть.

В VI-IV вв. карфагеняне особенно часто воевали с греками. C Ри­мом они в это время поддерживали дружественные отношения. «Быть дружбе между римлянами и их союзниками карфагенянами» — гласи­ло начало первого договора Рима с Карфагеном, заключенного в 509 г.

Так же, как в Риме, Афинах и других полисах Греции и Италии, в Карфагене имелось многочисленное население из других городов (особенно греков и этрусков). В одной из этрусских надписей, най­денных в Карфагене, обитающий в городе этруск называет себя кар­фагенянином. Но такие «карфагеняне» политическими правами не обладали, как и афинские метеки, спартанские периэки и первона­чально римские плебеи.

I=I Вокруг Ликурга. Античные авторы много занимались описанием по- ILZ лисов Средиземноморья — греческих, финикийских, этрусских, ита­лийских. Однако становление полиса, могущее объяснить их специфику, было для них загадкой, ибо в их распоряжении находились лишь пережитки полисной старины и легенды о древних царях-законодателях, «отцах» поли­сов. Таковы были для Афин — Тесей, для Спарты — Ликург, для Рима — Ро­мул и Нума Помпилий, для Карфагена — царица Дидона.

Анализ этих легенд наукой нового времени показал, что они сформиро­вались в период расцвета полисов для объяснения их ранней истории, хотя сами цари и законодатели могли быть историческими лицами.

Наибольшие сомнения вызывает историчность фигуры Ликурга. Плу­тарх, написавший его жизнеописание, признается, что невозможно сообщить о нем ничего строго достоверного и даже неизвестно время его жизни. Из рассмотрения Плутархом мнений предшественников по этому вопросу ясно, что время жизни Ликурга относили к промежутку от возвращения Геракли- дов (дорийского переселения) до начала олимпийских игр, т. е. от XI до VIII в. до н. э.

И тем не менее «биография» Ликурга вплоть до его удаления в Дельфы описывается с такой детализацией, словно это историческое лицо, и даже приводятся тексты его ретр (постановлений), первая из которых гласила: «Писаные законы не нужны». На этом основании Ликург стал трактоваться учеными как божество света круга Аполлона, а легенда о нем почти едино­душно рассматривается как образчик политического мифотворчества, с по­мощью которого в аристократических кругах Греции укоренялся взгляд на Спарту как на полис с идеальным устройством.

Но когда возникла социально-политическая система Спарты, припи­санная неисторическому персонажу? Конечно же, не в период, к которому в древности относили жизнь Ликурга. В этом у большинства исследовате­лей, занимающихся этой проблемой более полутора веков, нет сомнений. Однако недавно появилась и особая точка зрения, согласно которой «ли- кургова конституция» возникла не в результате последовательного разви­тия спартанского общества вслед за дорийским завоеванием, а после Mec- сенских войн первой половины VI в. в результате политического переворо­та. Эта гипотеза опирается на археологический материал, выявившийся в ходе раскопок Спарты в 1906—1910 гг. Он свидетельствует о высоком разви­тии художественного ремесла, который не согласуется с обычными пред­ставлениями о суровой жизни спартанцев во времена Ликурга. Но может ли быть истолкован высокий уровень ремесленного производства как хроно­

логический показатель превращения Спарты в казарменное государство? Ведь известно, что сами спартанцы ремеслом не занимались и в жизнь под­властного населения илотов и периэков не вникали. К тому же легенды, в том числе и политические, и археологические находки — это памятники разного уровня, и их совмещение при отсутствии других источников обыч­но дает лишь негативные результаты.

Должна быть исключена возможность введения ликурговой конститу­ции в результате единовременной реформы, тем более VI века, на который падает реорганизация этой конституции в сторону ее ужесточения для про­тиводействия разрушительным экономическим и социальным процессам и движению греческого мира к демократизации (введение эфората в середи­не VI в.).

Спартанский полис развивался по тому же пути, по которому следовали отсталые полисы Фессалии и Крита. Начало этих полисов — превращение завоеванного местного населения в государственных рабов.

Источники[§§]. При изучении Греции VIII-VI вв. впервые появляются источники, современные 3ΠOXQ формирования греческих полисов и расши­рения полисного мира. Для VII в. — это поэма Гесиода «Труды и дни», отра­зившая напряженную атмосферу изменившегося мира с пришедшим на сме­ну равенству разделением на «сильных мира сего» и «простых смертных», страдающих от несправедливостей и обезземеливания. VI в. нашел эмоцио­нальный отклик у тех из поэтов-лириков, чья судьба оказалась связанной с политическими переменами в их полисах. Это Феогнид из Мегары, аристок­рат, обрушивавший нападки на тирана и поддержавший его демос; это мити- ленский аристократ Алкей, создавший целый цикл «песен борьбы»; это Тир- тей, в военных маршах которого вырисовывается идеал военизированной Спарты; это Архилох, по личному опыту знавший, что такое нелегкий рат­ный труд наемника; это, наконец, Солон, запечатлевший в стихах смысл сво­их преобразований.

Возникновение греческой историографии совпало со временем, когда большая часть истории Греции фокусировалась вокруг Афин и Спарты, и поэтому именно на них было сосредоточено внимание дошедших до нашего времени греческих авторов, в чье поле зрения могли попадать, а могли и не попадать другие полисы. Исключение составляет лишь Самос — благодаря тому восхищению, какое испытал Геродот перед монументальными сооруже­ниями, возведенными на острове во времена Поликрата.

Прошлое Афин и Спарты занимает значительную часть «Истории» Геро­дота. В соответствии с общим стилем его труда картина этого прошлого вста­ет красочная, но не всегда надежная. Гораздо более точные сведения содер­жит сжатый очерк древней истории Эллады в «Истории» Фукидида. Сведе­ния по истории Аттики, которые содержались в утраченных сочинениях ис­ториков Аттики (аттидографов), сохранились благодаря тому, что их широко

использовали Аристотель в «Афинской политии» и Плутарх в биографиях Солона и Клисфена.

Если для ранней истории Афин более поздние авторы могли пользовать­ся и письменной, и устной традициями (не только Геродот, но и Фукидид должны были застать в живых тех, кто помнил времена Солона, Писистрата и Клисфена), то информация о реальном положении в Спарте была менее доступной. В Спарте не было и не могло быть собственных историков, а дос­туп на ее территорию был прочно закрыт (эфоры бдительно следили за тем, чтобы ненужная информация не просачивалась за пределы Лаконики). По­этому в истории архаической Спарты остается много пробелов, хотя к ней, кроме Геродота и Фукидида, обращались также Ксенофонт и Плутарх (в био­графии Ликурга). Однако «Лакедемонская полития» Ксенофонта, ярого сто­ронника спартанского образа жизни, представляет собой скорее идеализиро­ванный образ, чем реальную Спарту; идеальная Ликургова Спарта встает и из биографии Ликурга у Плутарха, пользовавшегося трудами авторов III в. до н. э., времени острых социальных конфликтов и реформ, проходивших под зна­ком возвращения к Ликургову строю и толкавших на поиск в далеком про­шлом образца для подражания.

Из вопросов, касающихся ранней истории греческих полисов, хуже все­го в античной историографии освещены истории тираний. Даже почти полу­вековая тирания Писистрата и Писистратидов в Афинах Геродотом сведена к нескольким занимательным эпизодам, а Фукидидом не затронута вообще. Правда, самооценка Писистратом своей деятельности и оправдание захвата власти происхождением его рода от древнего царя Кодра имеются в приводи­мом Диогеном Лаэртским (III в. н. э.) письме Писистрата к Солону, но если бы не находка Аристотелевой «Афинской политии» и не эпиграфический ма­териал, судить о ней было бы практически невозможно.

Краткому рассказу Геродота о тирании Поликрата на Самосе мы обязаны исключительно уникальности созданных на острове памятников, о тирании Периандра в Коринфе — интересу к нему как одному из семи мудрецов Дио­гена Лаэртского. Об остальных тираниях VI в., через которые фактически прошли почти все развитые полисы Эллады, мы по-настоящему не осведом­лены — греки не проявляли к ним интереса как специфическому явлению переходной эпохи, воспринимая тиранов как царей, но не наследовавших, а узурпировавших власть.

К литературным источникам, касающимся внутренней истории архаи­ческой Греции, добавляется археологический материал, небольшой по объе­му, но крайне важный. Это прежде всего материалы раскопок начала нашего века на Пелопоннесе в храме Артемиды Орфии, раскрывающие непривыч­ный для нас облик Спарты VIl-VI вв., поскольку в храме обнаружены высо­кохудожественные предметы лаконского ремесла, широко использующие наряду с бронзой золото, слоновую кость и янтарь, и большое количество местной расписной керамики, вполне сопоставимой со знаменитыми корин­фскими и афинскими сосудами.

Раскопки дали также богатый эпиграфический и нумизматический ма­териалы. Среди надписей наиболее важны почетные декреты в честь отдель­

ных лиц, оказавших городу ту или иную услугу, и посвятительные тексты богам, позволяющие судить о значимости того или иного культа в жизни полиса. О выведении на Саламин клерухии нам известно лишь из надписи. Монеты позволяют не только установить торговые контакты на территории материковой Греции и за ее пределами, но порой по изображениям на них определить преобладающий тип экономики. О том, какое значение придавал Солон введенному им цензу, красноречиво свидетельствует выпущенная им монета с изображением амфоры. Впервые выпущенные Писистратом и проч­но вошедшие в жизнь Афин монеты с Афиной на одной стороне и птицей этой богини, совой, на другой, — еще один показатель внимания, которое уделял Писистрат культу главного божества города.

В отличие от прошлого Балкан среди источников по начальной исто­рии этрусских полисов преобладающее место занимает археологический материал, и лишь дополнением к нему служат отдельные сведения, кото­рые можно извлечь из трудов античных авторов. Археология дает возмож­ность судить об облике этрусских городов и некрополей, о высочайшем тех­ническом уровне, позволявшем пробивать в скалах тоннели и вырубать гробницы, осуществлять осушение болот, об этрусской строительной тех­нике, реалистической скульптуре и фресковой живописи, украшавшей сте­ны погребальных камер.

Ранняя история Рима, напротив, подробно освещена в литературной тра­диции, однако даже первые из римских авторов отстояли от времени римских царей на несколько веков и о прошлом своего города судили лишь по родо­вым преданиям, насыщенным легендарными подробностями. К тому же тру­ды их, появившиеся в середине III в. до н. э., дошли в незначительных фраг­ментах. Что касается греческих авторов, современных концу царского пери­ода, они о Риме не пишут, поскольку он был слишком незначителен, чтобы стать известным за пределами Лация. Главные наши источники — первые книги «Истории» Тита Ливия, фрагментарно сохранившаяся «Царская кни­га» «Римской истории» Аппиана, начальные главы «Римских древностей» Ди­онисия Галикарнасского и биографии Ромула и Нумы Помпилия, написан­ные Плутархом.

Из римской традиции стало возможным выделить историческое ядро лишь после появления археологического материала. Благодаря раскопкам мы знаем, что на Палатине уже в XI в. было поселение, состоявшее из примитив­ных хижин, основания которых были обнаружены в середине нашего столе­тия. Известно, что заболоченная равнина между холмами, служившая клад­бищем, в VI в. превратилась в форум, став центром городской жизни, и что тогда же была возведена первая окружавшая Рим стена. Находка надписи Валерия «с сотоварищами» с посвящением Мамерсу (древнее имя Марса), датируемая концом VI в., подтверждает правильность традиции о времени установления республики, первым консулом которой был Валерий. Кроме того, раскопками раскрыт облик древнейшего Лация. Сначала находили мо­гилы на месте форума. Это были захоронения, в основном VI в. до н. э., с небогатым однородным инвентарем, соответствовавшим тому уровню развития, который вырисовывался из литературных источников. Но начиная с 70-х гг. XX в. стали обнаруживать и иные захоронения, относящиеся к

VIlI-VII вв., — с великолепным вооружением, предметами роскоши, вклю­чая вывезенные с Востока, и даже колесницами, о существовании которых в Италии раньше и не подозревали. Интересные результаты дали раскопки древнего Лавиния, который легенда связывала с предысторией Рима и куда торжественно направлялись при вступлении в должность консулы, цензоры и диктаторы, чтобы принести жертвы богам-прародителям. Там обнаружили монументальный погребальный тумулус, который описал в I в. до н. э. Дио­нисий Галикарнасский, называя его погребением Энея, и древние алтари близ побережья, ассоциировавшиеся римлянами с высадкой троянского ге­роя. Естественно, это не стало доказательством реальности легенды о пере­селении прародителя римлян из Трои, но показало древние корни формиро­вания легенды, восходящие по крайней мере к VI в. до н. э.

Источником наших знаний о древнем Карфагене до последнего времени практически служили лишь нарративные источники, прежде всего современ­ник гибели великого города Полибий и Аппиан, посвятивший три столетия спустя после исчезновения Карфагенской державы одну из книг своей «Рим­ской истории» схваткам Рима и Карфагена, разворачивавшимся на террито­рии Ливии. В их трудах содержатся отдельные сведения о карфагенской тор­говле и первых столкновениях с греками на почве Сицилии, а также об орга­низации управления, скорее всего, восходящие к несохранившейся «Карфа­генской политии» Аристотеля и к погибшим при разрушении Карфагена документам и сочинениям карфагенских авторов. Но сведения эти настолько скудны, что не позволяют воссоздать раннюю историю Карфагена, и если бы не археология, мы не могли бы судить ни о размахе карфагенской колониза­ции, ни об облике Карфагена.

Карфагенская археология[***]. Первые археологические исследования на почве Карфагена начал французский дипломат, путешественник и писа­тель Франсуа Рене Шатобриан (1768—1848), отождествивший в 1807 г. руины на берегу Туниса с торговой и военной гаванью Карфагена, описанной Аппи- аном. Тогда же датским консулом при дворе тунисского бея были произведе­ны раскопки, обнаружившие остатки римского Карфагена. Однако система­тические раскопки были осуществлены лишь полстолетия спустя, в 1859 г., французской экспедицией.

Именно тогда холм Св. Людовика был отождествлен с карфагенским ак­рополем Бирсой. Находки были размещены в специально для них предназ­наченном небольшом музее. После этого вспыхнул интерес к Карфагену, и на его волне возник роман Флобера «Саламбо» из жизни Карфагена времен Гамилькара Барки.

В 1867 г. в целях поисков гробницы одного из легендарных святых по распоряжению Папы Римского был создан орден «Белых отцов». Археологи в рясах развили активную деятельность в районе римского Карфагена и на­ряду со следами христианской общины IV в. обнаружили многочисленные пунийские погребения с их богатым инвентарем. Это были глубокие колод­цы с ведущими вниз ступенями и расположенными друг над другом погре­

бальными камерами. В самых богатых могилах усопшие покоились в сарко­фагах, покрытых росписью или рельефами, порой с крышками антропо­морфной формы с нанесенным на них изображением то ли покойника, то ли кого-то из богов. Однако раскопки «белых отцов» были кладоискатель- ством, не оставившим никакой научной документации. К тому же на холме был возведен кафедральный собор, закрывший часть археологической зоны.

Находящиеся в тунисских музеях надписи, терракотовые фигурки и фрагменты зданий храмов, ни местонахождение которых, ни, порой, даже их принадлежность тому или иному божеству установить уже невозмож­но, — тоже результат хищнических раскопок как «белых отцов», так и кла­доискателей.

C конца XIX в. археологическое исследование стало более упорядочен­ным. В плотном слое пепла, покрывшем Карфаген после разрушения его римлянами в 146 г. до н. э., были найдены отдельные плохо сохранившиеся металлические предметы, монеты, местная и привозная керамика. Руин пу- нийского города в то время обнаружить не удалось, но были выявлены следы римской строительной деятельности времени Августа, нанесшей не меньше, если не больше ущерба, чем пожар 146 г., поскольку на месте расположенных под холмом жилых кварталов римляне возвели гигантскую платформу. Она должна была отгородить намеченные постройки от почвы города, преданно­го проклятию. У подножия холма Бирсы были открыты огромные колонны, на которых лежала эта платформа.

Начиная с 20-х гг. нашего столетия, после случайной находки ставшей знаменитой стелы с изображением жреца с ребенком, ведутся раскопки об­ширного тофета, в котором к настоящему времени выявлены тысячи сТел с находящимися под ними урнами.

В 1972 г. Организация Объединенных Наций развернула акцию по спасе­нию Карфагена от расширяющейся в его сторону тунисской столицы. В рас­копках принимали участие французские, английские, немецкие и польские ученые. Немецкая экспедиция, работавшая на берегу вблизи старинного дворца тунисского бея, обнаружила руины доримского города, сама возмож­ность найти который раньше категорически отрицалась ввиду единодушного мнения древних авторов о полном разрушении Карфагена. Были выявлены две гавани, торговая и военная, раскопаны датированные V в. кварталы Кар­фагена и его цитадель Бирса.

Развитие городской территории удалось проследить вплоть до II в. до н. э., когда руины перерезала новая стена с городскими воротами. Город имел правильную планировку. Была раскопана главная улица, имевшая ширину 14 м, и блоки домов со следами разрушения при добыче строительного ма­териала, открыт канал трехметровой глубины. Судя по размерам жилищ с мозаичными полами, со стенами, покрытыми цветной штукатуркой, цис­тернам для воды, в них жили зажиточные люди. Под одной из стен в ходе археологической кампании 1987 г. были, наконец, найдены следы первого заселения этой территории. Один из домов, построенный в VIII в., дожил до середины IV в. до н. э. Что это за здание, простоявшее столько лет, оста­ется загадкой.