Глава 13 ПЕРВОЕ СТОЛЕТИЕ РИМСКОЙ РЕСПУБЛИКИ

Рим был таким же полисом, как Афины и Спарта. Специфика его социального, политического и правового развития — в по­степенной ликвидации перегородки между гражданами (патрици­ями) и негражданами (плебеями), начало которой падает на V в.

Государственное устройство. Государственность в форме монархии сложилась в Риме в эпоху этрусского владычества. C уве­личением территории и усложнением структуры римской общины монархия, как это происходило и в ряде греческих и этрусских по­лисов, вынуждена была уступить место системе власти, которую римляне называли res publica (общее дело). Власть перешла к пол­ноправным членам римской общины (патрициям). Неполноправное население (плебеи) не допускалось к управлению государством — так же как в Афинах метеки.

В Риме в ходе политического развития сложилось три вида народ­ных собраний. Древнейшими были куриатные комиции, состоявшие

из одних патрициев. C установлением республики изменилась ро_Ль народных собраний (комиций).

Введенные еще Сервием Туллием центуриатные комиции стали высшим органом власти, принимавшим или отменявшим законы, y_fx верждавшим объявление войны и заключение мира, разбиравши^ протесты на решения судебных органов, избиравшие должностных лиц, в руках которых находилась исполнительная власть.

Важнейшую роль стал играть сенат. Ни один из законопроектов не поступал на народное собрание без предварительного обсуждения и одобрения его сенаторами. Сенат руководил деятельностью народ- ного собрания. Перед ним отчитывались должностные лица. В его ве­дении находилась внешняя политика Рима. Но сенат, как и в царский период, не обладал исполнительной властью, хотя ее носители входи­ли в его состав.

C развитием римской государственности формируется система выборной исполнительной власти — магистратура, отличительными чертами которой были коллегиальность, краткосрочность, ответ­ственность перед народом. Магистраты действовали самостоятельно, ибо были коллегами, а не коллегией. Магистрат мог наложить вето на действия своего коллеги или низших по рангу магистратов. Магист­рат в рамках определенных для данной магистратуры функций обла­дал всей полнотой вдасти на протяжении срока должности. Но по его окончании мог привлекаться к ответственности за нарушение преде­лов власти или своекорыстное пользование ею.

В ходе формирования системы магистратур определяется и ее спе­цификация — магистраты высшие и низшие, ординарные и экстраор­динарные.

К числу высших магистратов относились консулы, в чьих руках фактически была сосредоточена военная и гражданская власть (imperium и potestas). Военная власть проявлялась в осуществлении набора, комплектовании легионов, назначении части войсковых три­бунов, командовании; гражданская власть — в созыве сената и народ­ных собраний, председательствовании в них, внесении предложений и законопроектов, руководстве выборами должностных лиц, в заботе о внутренней безопасности.

Преторы, считавшиеся важнейшими магистратами после консу­лов, ведали судопроизводством. При отсутствии в Риме одного из кон­сулов его заместителем был претор. В исключительных случаях пре­тору поручалось также и военное командование.

Квесторы, в начале республики исполнявшие обязанности сле­дователей, со временем сосредоточили казначейские функции. Они ведали государственной казной (эрарием), хранившейся в храме Са­турна. Консулов и преторов сопровождали ликторы — заимствован-

ная у этрусков почетная охрана, восхо­дящая еще ко временам правления Тарк- виниев. Их атрибутом была связка пру­тьев, в которую за пределами Рима вставлялась двусторонняя секира.

Низшими магистратами считались появившиеся позднее эдилы, ответствен­ные за городское благоустройство, вклю­чая поддержание в должном порядке

улиц, общественных зданий, храмов и рынков, а также за организа­цию празднеств в честь богов с входившими в них в республиканскую эпоху цирковыми и театральными зрелищами.

Все эти должности были годичными. Цензоры, появившиеся в 433 г., напротив, избирались каждые пять лет на полтора года. В их обязан­ности входило составление списка сенаторов и всадников, проведе­ние переписи населения, надзор за нравственностью граждан и сдача на откуп государственного имущества и общественных работ, равно как и контроль за их выполнением.

Наряду с ординарной магистратурой существовала чрезвычайная диктатура, вводимая при наивысшей внешней или внутренней угро­зе государству. Диктатор, назначаемый по предложению сената кон­сулом (или войсковым трибуном с консульской властью) сроком на полгода, командовал войском и имел неограниченные законодатель­ные, судебные и исполнительные полномочия. Назначаемый им ко­мандир конницы становился его младшим коллегой. Прочие магист­раты, кроме появившихся позднее народных трибунов, подчинялись диктатору, и никто из них не имел права вето. Охрана диктатора со­стояла из двадцати четырех ликторов (вдвое больше, чем консула, вчетверо — чем претора).

Борьба патрициев и плебеев. Плебеи, не допускавшиеся к уп­равлению государством, не могли участвовать и в общинном земле­пользовании. Общинная земля, или общественное поле (ager publicus), считалась принадлежащей всей патрицианской общине. Она распреде­лялась между отдельными патрицианскими семьями, главы которых могли выделять участки плебеям, обязанным за это нести различные повинности. В то же время плебеи служили в римском войске, состав­ляя его значительную часть, и это создавало для них возможность дав­ления на патрициев и патрицианское государство.

Неравноправие коренных граждан и более поздних переселенцев характерно для всего античного мира. В греческих полисах плебеям соответствовали метеки и периэки, но ни в одном из них не происхо­дило ничего подобного тому, что пережил Рим полтора десятилетия

спустя после отмены царской власти. Согласно традиции, в 494 г. пле­беи, отказавшись от выполнения военных обязанностей, покинули общину, удалившись на соседнюю Священную гору и угрожая создать собственное государство (первая сецессия плебеев).

Патриции вынуждены были пойти на уступки, согласившись на избрание из числа плебеев двух должностных лиц — плебейских три­бунов, которым было предоставлено право защищать плебеев. Трибу­ны воспринимались как народные защитники в прямом смысле этого слова. Дом трибуна был открыт для каждого плебея, желающего к нему обратиться, и в течение всего срока исполнения должности три­бун не мог покинуть Рим. Для помощи трибунам при них находились два плебейских эдила. На посягнувшего на личность народного три­буна налагалось религиозное проклятие. Возможность приостанавли­вать действие любого закона или предложения нейтрализовала анти- плебейские акции патрицианских должностных лиц. Однако вето дей­ствовало лишь в течение того года, когда трибун исполнял свои обя­занности.

Таким в эпоху республики был первый шаг в слиянии патрициан­ской общины с плебейской организацией. В его развитие в 471 г. три­буны, ранее избиравшиеся собраниями плебеев, стали избираться по территориальным округам — трибам.

Поскольку основные магистратуры находились в руках патрици­ев, а писаных законов не было, значительного улучшения положения плебеев все же не последовало.

Следующим крупным шагом была запись действующего ранее обычного права, подобная той, которая была осуществлена в Афинах при Драконте и Солоне. Слова греческого философа Гераклита «На­род должен сражаться за закон, как за свои стены» словно были услы­шаны плебеями.

В 451 г. плебс добился избрания комиссии из десяти патрициев (первые децемвиры), которым и была поручена фиксация законов. Ко­миссия была наделена всей полнотой власти, так что должностные лица в течение всего года ее работы не избирались. В результате были составлены и выставлены на форуме для ознакомления и последую­щего утверждения центуриатными комициями первые десять таблиц законов.

Поскольку работа завершена не была, на следующий 450 г. были избраны новые децемвиры, на этот раз наполовину из плебеев. C их

деятельностью связаны легенды о насилии, учиненном одним из них над плебейской девушкой Вергинией. В результате вспыхнувшего вос­стания плебеев и их удаления на Священную гору (вторая сецессия плебеев) децемвиры сложили с себя власть. Но составление законов ими к этому времени было уже закончено.

Древних записей этих законов не сохранилось, и их текст восста­навливается по ссылкам на них поздних римских авторов. Поэтому у современных ученых возникали сомнения: действительно ли то, что собрано, подобно мозаике, из отдельных камешков, является памят­ником V в. до н. э. Однако эти сомнения беспочвенны. Один из зако­нов предписывал продажу раба-римлянина за Тибр (лишь в V в. за- тибрская территория была территорией зарубежной). В основном за­коны XII таблиц, как и древние законодательства греческих полисов, касались уголовных преступлений, прежде всего против собственнос­ти, в первую очередь земельной. За кражу плодов, за потраву, за хище­ние леса законы предусматривали значительный штраф, а порой по­хитителя могли высечь и даже казнить. Закон оправдывает убийство вора, застигнутого на месте преступления: «Если кто ночью похитит чужую собственность и если будет убит за это, то пусть это убийство считается законным».

Вместе с тем принцип частной собственности приходил в проти­воречие с наличием собственности родовой. Земля рассматривалась как собственность семьи и не должна была продаваться. Завещание движимого имущества допускалось, но при этом была обязательна санкция народного собрания в присутствии значительного числа сви­детелей.

Законы рассматривали и вопросы, связанные с долговым правом. Они фиксировали право кредитора держать должника закованным у себя в доме в течение месяца и в случае неуплаты долга по истечении этого срока продать его в рабство.

Отражено в законах и правовое различие между рабами и свобод­ными, находящее, в частности, выражение в размере штрафа за при­чинение ущерба свободному и рабу.

Патриархальная семья была основной ячейкой общества. «Если сын ударит отца и тот заплачет, то пусть сын будет проклят», — гласил закон. К отношениям отца и сына приравнивались отношения патро­на и клиента. Патрон обязан был оказывать клиенту покровитель­ство, защищая его в суде; возбуждение судебного процесса патрона против клиента или клиента против патрона считалось столь же недо­пустимым, как судебный процесс внутри семьи.

Законодательство сохраняло грань между патрициями и плебея­ми, браки между которыми не признавались законными.

Закон Валерия и Горация. После низвержения вторых децем­виров в 449 г. по инициативе консулов Валерия и Горация был принят исключительно важный закон, по которому римский гражданин, при­говоренный к смертной казни, не мог быть казнен до апелляции к народному собранию. Касаясь как патрициев, так и плебеев, он, та­ким образом, давал гарантию защиты личности против возможного судебного произвола.

Закон Канулея. Несколько лет спустя, в 445 г., народный трибун Канулей добился принятия другого, не менее важного закона о браках между патрициями и плебеями. Этот закон завершает первый этап борь­бы плебеев против патрициев. Дальнейшая борьба шла уже не за граж­данские, а за политические права — за право занимать магистратуры и за связанную с политическим равноправием земельную собственность.

Видимо, уже по закону Канулея плебеям удалось вырвать у патри­циев крупную уступку: вместо консулов, избираемых из числа патри­циев, стали избираться войсковые трибуны с консульской властью из числа патрициев и плебеев. Они обладали не только военными, но и административными полномочиями, что было связано с усложнив­шейся военной ситуацией.

Внешние войны. После того как плебеи приобрели в лице народ­ных трибунов своих заступников, они все чаще стали высказывать не­довольство тем, что им приходилось ежегодно участвовать в военных походах, выгоды от которых доставались патрициям. В одном из сра­жений римские воины-плебеи, побросав знамена и покинув на поле боя полководца, самовольно вернулись в лагерь. Все это сказывалось на внешней политике, которой руководил сенат. Учитывая настроения плебеев, на нападения внешних врагов стали смотреть сквозь пальцы, стараясь решать споры с соседями с помощью переговоров.

Это вызывало крайнее недовольство старинных патрицианских родов. И когда стало известно, что воины соседних Вей совершили набег на земли римских поселенцев, все члены рода Фабиев, как гла­сит предание, в количестве трехсот шести человек решили отправить­ся самостоятельно воевать с Вейями.

Никогда еще на памяти римлян не было войска, состоявшего из одних родичей, и никогда еще отдельный, пусть и могущественный, род не объявлял войну целому городу и народу. В кровопролитной битве все Фабии полегли, кроме единственного юноши, от которого впоследствии род Фабиев был восстановлен. День гибели Фабиев 18 июля 477 г. — был объявлен черным днем римского календаря. УлИ' ца, по которой Фабии шли по Риму к Карментальским воротам, полУ' чила название Несчастливой.

оторая война Рима с Вейями сконцентрировалась вокруг rop₀ Фиден, занимавшего ключевое положение на Соляной дороге. В Л г. римский консул Корнелий Kocc убил в единоборстве Предводи^ ля Вей и пожертвовал его доспехи в храм Юпитера. Исторично^ этого эпизода подтверждается наличием самих доспехов, сохраняй шихся еще во времена Августа. Все остальные детали этой войц легендарны. ¹

Немало легенд вплетено и в третью, последнюю, войну Рима _Сс своим ближайшим соседом (406—396 гг.), которая была оформлені римскими историками наподобие десятилетней осады ахейцами Tpoj_i В результате мы не знаем ни одного политического или военного де^ теля с этрусской стороны, а с римской стороны лишь одного Марка Фурия Камилла, которого римляне много лет спустя провозгласили отцом отечества и вторым Ромулом. Камиллу приписаны самые не­мыслимые подвиги. Однако разрушение Вей — исторический факт, и оно открыло Риму путь к завоеванию всей Этрурии.

Одновременно Рим воевал и с племенами Лация — вольсками, эк- вами, сабинами, в результате чего значительно увеличил свою терри­торию и стал одним из самых крупных государств Италии. C этими войнами связано также немало преданий, из которых наиболее пока­зательны легенды о Кориолане и Цинциннате. Первая из них отража­ет царившую в Риме напряженность во взаимоотношениях между пат­рициями и плебеями. Подвергавшийся постоянным нападкам стра­давших от голода плебеев, герой войны с латинами Кориолан перехо­дит на сторону врагов Рима вольсков и во главе их воинства осаждает Рим. Появление врагов под городскими стенами немедленно прекра­щает раздоры между патрициями и плебеями. Весь город объединяет­ся в стремлении примириться с Кориоланом. Мать и жена изменника добиваются отхода неприятеля, что стало причиной гибели Кориола­на, убитого вольсками по обвинению в предательстве.

Второе предание демонстрировало старинную простоту нравов. Назначенный сенатом на должность диктатора, Цинциннат узнает об этом во время собственноручной обработки своего небольшого наде­ла; отерши пыль и пот и облачившись в тогу, Цинциннат немедленно отправляется в Рим, принимает легионы и, разбив на шестнадцатый день войны врагов, складывает диктаторские полномочия и возвра­щается на свое поле.

Римский политический миф и его критики. Отсутствие надежных свидетельств о своем отдаленном прошлом заставляло римлян созда вать мифы. В отличие от греческих мифов их персонажами были не боги и герои, а политические деятели, с именами которых связаны римские победы или трагические эпизоды римской истории.

Римский миф начинает создаваться в IlI в. до н. э. одновременно с форми­рованием римской мировой державы и приобретает окончательный вид к III в. н. э., в эпоху кризиса Римской империи. На протяжении пяти столетий совер­шалась интенсивная переработка одних и тех же легендарных сведений, при­нимавших форму то грандиозного исторического труда (Диодор Сицилийс­кий, Дионисий Галикарнасский, Тит Ливий, Помпей Трог, Аппиан, Дион Кас­сий), то эпической поэмы(Энний, Невий, Вергилий), то небольших поэтичес­ких новелл (Проперций, Овидий), то биографий древних царей и «бородатых консулов» (Плутарх), то исследований по римской религии, фольклору и пра­ву (Катон Старший, Теренций Варрон, Веррий Флакк). В изложениях разных авторов под разными углами зрения «римский миф» сверкал разными гранями их талантов, в то же время отражая потребности римского общества на каждом этапе его истории в оправдании той или иной политической реальности.

C падением в V в. Западной римской империи прекращается не только творческая разработка римского мифа, но и его понимание. C исчезновени­ем интереса к нему исчезает и значительная часть произведений с изложени­ем римских легенд, при этом самых ранних и интересных, что создает для современных исследователей огромные, подчас непреодолимые трудности.

Остатки греко-римской исторической традиции были обнаружены европей­цами XIV-XV вв. в средневековых монастырях и поразили их воображение. От­крыватели древних манускриптов были буквально ими ослеплены, словно бы попав из мрака в пещеру сокровищ. Как уж тут разобраться, где подлинный бриллиант, а где подделка. Вытащив их на белый свет, гуманисты отнеслись к рассказам о римской старине без тени какой-либо критики, с жадностью пере­сказывая их как подлинную историю и даже не ощущая огромной временной лакуны, отделяющей их от Кориолана или Камилла. Лишь единственный гума­нист Лоренцо Балла засомневался в подлинности одной из легенд, изложенной Ливием. И это показалось таким кощунством, что в папскую канцелярию посту­пил донос, призывавший папу применить силу против вольнодумца.

В эпоху Реформации борьба с авторитетами римской церкви нашла от­ражение в разносной критике легенд о начале Рима. В XVIl в. маятник кри­тики качнулся в противоположную сторону. Яков Перизоний в своих по­явившихся в 1585 г. «Исторических размышлениях», проведя анализ данных о ранних временах Рима, счел их заслуживающими полного доверия. В под­тверждение этого он выставил тезис, что возможным источником римской исторической традиции были римские песни, подобные тем, какими евреи, греки, германцы и арабы прославляли своих предков.

К концу XVIII-началу XIX в. песенная гипотеза обретает новую жизнь. Основоположник критического метода в антиковедении Бартольд Георг Ни­бур в своей «Римской истории» (1812—1813 гг.) превращает идеи, намечен­ные Перизонием, в разработанную и законченную теорию. На основании разрозненных данных о существовании у римлян героических песен Нибур приходит к выводу о наличии древнейшего римского исторического эпоса, подобного «Илиаде» и «Одиссее» или эпосу Нового времени — германцев, славян. Кроме того, Нибур высказывает предположение, что песни представ­ляли плебейскую традицию, тогда как жреческие анналы были выражением взглядов патрициата.

Источники. По обеспеченности источниками первое столетие римской республики — наитемнейший век ее истории. Полностью отсутствует инфор. мация греков-современников — как отделенных от Италии Адриатическим морем, так и широко заселивших ее юг и Сицилию. Для греческих трагиков Геродота и Фукидида Рима словно не существовало. Первые сведения на греческом языке относятся к IV в. до н. э. (дошедший в отрывках труд сици­лийского историка Тимея). Собственно римская литературно-историческая традиция на латинском языке появилась лишь в середине III в. до н. э., но и она дошла во фрагментарном виде. Во II в. римляне стали проявлять к своей старине исключительный интерес в связи с образованием великой средизем­номорской державы. Свидетельством этого является труд Катона Старшего, в котором собраны предания народов Италии, в том числе относящиеся и к V в. до н.э., и произведения римских анналистов, также не дошедшие, но широко использованные греческими и римскими историками I в. до н. э.—I в. н. э. Диодором Сицилийским, Дионисием Галикарнасским и Титом Ливием. Из­ложение ими истории V в. очень обстоятельно. Из него встает целая галерея римлян, живых, темпераментных людей, пламенных патриотов, жертвующих жизнью ради спасения отечества, отважных воинов, даже в поражениях со­храняющих надежду на победу. Но откуда поздним историкам стало известно о жизни столь отдаленного времени, если, по их же словам, в V в. велись лишь краткие записи важнейших событий, которым был чужд повествова­тельный жанр, да и эти записи погибли во время взятия и сожжения Рима галлами в начале IV в.?

В новое время этот вопрос вырос в огромную проблему, разработка кото­рой в начале XIX в. способствовала созданию критического метода европей­ской исторической науки. Вспомним, что в конце XVIII-начале XIX в. ярос­тно дискутировалась предложенная Вольфом гипотеза о происхождении «Илиады» из народных песен, которым придали единство и литературную форму поздние редактора. Тень этой гипотезы легла и на изучение ранней истории Рима. Младший современник Вольфа датчанин Бартольд Георг Ни­бур в своей «Римской истории» (1813 г.) высказал предположение, что и У римлян существовал эпос, подобный гомеровскому, и что ранняя римская история имеет повествовательный характер, поскольку основана на песнях, воспевавших как римских царей, так и их противников, основателей респуб­лики, и преемников этих последних, которых римляне, начавшие бриться, стали называть «бородатыми консулами». Поскольку главным содержанием V и последующего столетий была борьба плебеев с патрициями, Нибур при­шел к выводу, что историческая традиция V в. до н. э. в отличие от предше­ствующего VI в. до н. э. отражает интересы плебеев, которые воспевали в песнях своих защитников так же, как прежде патриции в анналах прославля­ли царей, основавших Рим и давших ему политическую, военную и правовую организацию.

Смелая гипотеза Нибура встретила поддержку нескольких энтузиастов, однако в целом получила негативную оценку. А. Швеглер в «Римской исто­рии» (1835 г.) отверг самую возможность существования в Риме эпоса, кото­рую Нибур постулировал на основании сообщений нескольких древних ав­торов о том, что римляне воспевали на пирах под звуки флейты подвиги пред­

ков. Ведь от этих песен ничего не дошло и поэтому неизвестно об их характе­ре, лирическом или эпическом, равно как неясно и то, предки какого време­ни могли прославляться в этих песнях. К тому же известные нам рассказы о царях и бородатых консулах не допускают возможности существования у римлян мифологии, подобной греческой, воспевавшей богов и героев. Про­тив мнения Нибура, что песни выражали взгляды плебеев, Швеглер выдви­нул убедительный довод: главными героями известных нам рассказов эпохи борьбы плебеев с патрициями были не плебеи, а патриции, прославившиеся своей непримиримостью к плебеям. По мнению Швеглера, источником рас­сказов о событиях V в. были домыслы римских ученых, пытавшихся дать объяснение правовым и политическим пережиткам, равно как и стремление некоторых патрицианских родов создать некое подобие греческих мифов.

В конце XIX в. итальянский ученый Э.Пайс и его последователи пошли в критике римской исторической традиции гораздо дальше Швеглера, пола­гая, что римская история может считаться достоверной лишь с III в. до н. э.

Этот скептицизм по отношению к истории времени этрусских царей в Риме был разрушен археологическими открытиями и этрусскими текстами. Стало ясно, что римские историки, излагавшие события второй половины VI в., пользовались этрусской исторической традицией, опираясь на письменные памятники. Но с освобождением Рима от этрусского владычества исчезает достоверная информация по политической и военной истории Рима и от­крывается возможность всякого рода политизированных вымыслов. Поэто­му доверие к традиции V в., которое присуще некоторым отечественным и зарубежным исследователям, не оправдано. Найдена лишь одна надпись, от­носящаяся к началу республиканского периода, дающая основание считать, во всяком случае одного из консулов, Валерия Попликолу, историческим ли­цом, но это далеко не означает историчности и других консулов. Значитель­ные открытия Рима VI в., позволяющие конкретно представить себе роль этрусков в создании римской государственности, ничего не дали для V в. до н. э. Единственным современным эпохе историческим источником, ис­пользовавшимся для создания картины эпохи уже Нибуром и Швеглером, являются законы, рисующие общество значительно более примитивное, чем то, которое было в VI в.