Глава З КРИТ И КИКЛАДЫ

В мифах древних греков сохранились сведения о мифических и реальных народах, создавших древнейшую европейскую циви­лизацию, которую по занимаемому ею ареалу мы можем назвать эгейской.

ОСТРОВ ЦАРЯ МИНОСА

Своеобразным этническим и историческим заповедником был остров Крит, согласно мифам, место воспитания царя богов и людей Зевса, переданный им во владение своему сыну Миносу. Этот остров шириной от 12 до 60 км, напоминающий своими очертаниями ко­рабль, вытянулся с востока на запад на 250 км. Как две мачты, воз­вышаются над ним горы Ида и Дикта, первая высотой в 2456, вто­рая — в 2148 м. Подобно палубной надстройке на западе острова

поднимаются горы, образующие суровые глубокие ущелья, одно из самых диких мест в Европе. В центре острова вытянулась плоская равнина Meccapa, на которой в древности, как и теперь, находились главные города.

В античную эпоху лесистый Крит считался климатическим и бо­таническим чудом.

К концу античной эпохи девственные леса Крита были истребле­ны как людьми, так и козами, этим бичом Средиземноморья. Распо­ложенный почти на равном расстоянии между Европой, Азией, Аф­рикой и цепью островов Эгейского моря, Крит был с древнейших вре­мен промежуточным пунктом в культурных контактах между конти­нентами. Но природа не всегда была к нему благосклонна: особенно много бед причиняли обитателям острова землетрясения, менявшие береговую линию и поглощавшие города. Не здесь ли сложился миф о завистливости богов, для которых открывавшееся с их горных убе­жищ зрелище людского благополучия было невыносимым?

Крит был заселен с эпохи неолита (VII тысячелетие до н. э.). Со­здание неповторимой по богатству, свежести и динамизму культуры падает на эпоху бронзы, которую делят на четыре периода — додвор- цовый, стародворцовый, новодворцовый, последворцовый.

Додворцовый период (2600—2000). На остров, населенный неолитическими племенами, в середине III тысячелетия переселяют­ся новые племена, знакомые с техникой бронзы, из которой изготав­ливают орудия труда, оружие и украшения. Основой хозяйства с этого времени становится земледелие. Островитяне выращивали ячмень, виноград и оливу — так называемую «средиземноморскую троицу». Избыточность продуктов питания обеспечила появление достаточно многочисленной прослойки людей, не занятых непосредственно сель­скохозяйственным трудом, — профессиональных ремесленников, гончаров, ювелиров, резчиков камней. Они создавали великолепные изделия, удовлетворяющие потребности и эстетический вкус племен­ной знати.

В керамике, использующей гончарный круг, формируются разно­образные художественные типы, обозначаемые по местам первых на­ходок (Пиргос, Агио-Онуфриос, Левина, Кумас, Василика). C помо­щью орнамента керамика имитирует изделия из соломы, дерева, кожи, камня. Особо выделяются сосуды типа Василика с ярким пят­нистым орнаментом и оригинальными формами («чайники» и высо­кие клювообразные сосуды).

Из продукции ювелирного искусства наиболее распространены печати из кости, слоновой кости, фаянса и стеатита, с поверхностью, украшенной геометрическим и спиральным орнаментом, многие — в форме животных, птиц, фруктов.

Наряду с керамической посудой употребляли и каменную, более совершенную по сравнению с неолитом.

Население продолжает использовать для жилья многочисленные естественные пещеры; но появляются также и прочные дома из камня и кирпича, со стенами, порой покрытыми грубой штукатуркой с тон­ким слоем наружной красной обмазки, с дворами, вымощенными плитами. Большая часть поселений расположена в долине Мессары. Гробницы обычно представляют собой круглые погребальные соору­жения, служившие, судя по их размерам, общим местом захоронения целого рода или общины.

В додворцовую эпоху на Крите возникают две знаковые систе­мы — символические фигуры на печатях и графические знаки на ке­рамике, которые расцениваются как зачаточные формы письменнос­ти, предшественницы приближающейся эры дворцовой цивилизации. Между знаками и последующим пиктографическим письмом Крита на другом материале — лакуна в четыре столетия, и нет данных о су­ществовании между ними преемственности.

Стародворцовый период (2000—1700). Закономерным ито­гом предшествующего развития явилось формирование царств, ад­министративными и религиозными центрами которых становятся дворцы. Три дворца выявлены в центральной части острова (Кносс, Фест, Маллия) и один — на восточном его побережье (Закрое). Лучше всего сохранился старый дворец в Фесте, состоявший из большого количества помещений, расположенных на разных уровнях вокруг центрального двора. То обстоятельство, что дороги вели к каждому из этих дворцов, а не к единому центру, дает основание думать, что на Крите сложилось несколько небольших самостоятельных государств.

Известная и ранее керамика стиля камарес достигает в этот пери­од невиданного совершенства.

Некоторые сосуды явно предназначены не для домашнего упот­ребления, а для использования в культе. Высокий жертвенный стол украшен изображением богини, окруженной женщинами, вероятно,

храмовыми танцовщицами. В их поднятых руках цветы шафрана, свя­щенного растения религий Востока и Эгеиды, ритоны[§] с изображе­нием голов животных и мощных фигур быков — очевидная принад­лежность алтаря.

О знакомстве населения старых дворцов с письмом свидетельству­ют пиктографические знаки на печатях и небольшая группа глиняных табличек из Феста, на которых наряду с символами впервые появля­ются и отдельные слоговые знаки. Особняком стоит уникальная на­ходка в Фесте — диск диаметром в 15 см, на обеих сторонах которого по сходящейся к центру спирали выдавлены знаки неведомого иерог­лифического письма. Бесчисленные попытки дешифровать надпись диска не дали никаких результатов. Судя по всему, это какой-то куль­товый текст, возможно, гимн божеству.

В дворцовых мастерских Феста создавалась и великолепная ут­варь из камня. При раскопках найдены также бронзовые сосуды, ста­туэтки мужчин и женщин, изображения жертвенных животных; в чис­ле находок — также ложка с надписью иероглифами, напоминающи­ми письмена Фестского диска (ок. 1600 г.).

Особый интерес представляют предметы из святилища на верши­не горы близ Арханеса. Наряду с множеством вотивных даров найден алтарь со священными рогами, глиняная культовая посуда и модель храма с тремя колоннами, внутри которого помещена фигурка голу­бя, считавшегося на Востоке птицей богини любви. Некоторые гли­няные изделия истолковываются как маски, используемые в религи­озных обрядах.

Новодворцовый период (1700—1450). В середине XVIII в. до н. э. дворцы гибнут, скорее всего, разрушенные землетрясением.

В отличие от стародворцового времени теперь все дороги ведут к Кноссу, свидетельствуя о возникновении на острове единого государ­ства. Из всех возрожденных дворцов Кносский был самым обширным (площадью ок. 20 000 кв. м). Он располагал полутора тысячами поме­щений. Именно его греческие мифы воспринимали как лабиринт, мес­то обитания чудовищного полубыка-получеловека Минотавра, откуда невозможно было выбраться без посторонней помощи. Меньший, Фестский дворец считался резиденцией брата Миноса и Сарпедона —

Юноша и девушка, с разбега прыгающие через быка.

Фреска Кносского дворца (XV-XIV вв. до н. э.)

Радаманта, самого справедливого из людей, ставшего после смерти вме­сте с Миносом и Эаком судьей над мертвыми.

Новые дворцы Крита — это здания в два-три этажа, в которых было предусмотрено все необходимое для комфорта их обитателей, для удовлетворения любых хозяйственных и эстетических потреб­ностей и, не в последнюю очередь, для отправления религиозного культа. Именно это дало возможность исследователям последнего времени не без основания полагать, что здания, традиционно (с лег­кой руки их первооткрывателя) считающиеся дворцами, на самом деле храмы, тогда как дворцами в собственном смысле слова были так называемые «малые дворцы», расположенные по соседству и не имевшие такого огромного количества алтарей и религиозных сим­волов.

Через все этажи проходили световые колодцы, обеспечивавшие освещение и вентиляцию помещения. Наряду с водопроводом дей­ствовала и система канализации. Каменные стоки направляли дожде­вые потоки и отходы в центральный желоб, выводящий их в реку. В числе выявленных археологами помещений Кносского дворца —· ма­стерские гончаров и резчиков камней, последняя — с заготовками ма­териала в виде распиленного и частично отшлифованного базальта.

ями. В них рядами стояли пифосы, в которых хранилось зерно, масло, вино и другие продукты, запасенные на случай чрезвычайных обстоя­тельств, среди которых нельзя исключить и восстаний порабощенно­го населения.

В греческих мифах царь Минос — «владыка морей», повелитель обложенных данью ближних и дальних островов, населенных карий- цами, первым морским народом. Возможно, это нашло отражение в не встречающемся более нигде стиле керамики новодворцового пери­ода. Главный мотив ее декора — поэзия морских глубин: осьминоги, тритоны, морские звезды, пурпурные улитки, подводные скалы, во­доросли.

Отношение критян к природе, ощущение слитности с нею и же­лание продлить эту близость в замкнутом пространстве нашли выра­жение в живописи. Фресками были украшены как дворцы и виллы, так и непритязательные сельские дома — не только стены, но порой потолок и пол. Иногда это целые пейзажи — парки с экзотическими растениями и животными, заросли с кошками и птицами. Реальность сочетается с полетом фантазии. На стене «тронного зала» в Кноссе воспроизведено напоминающее леопарда диковинное животное с гру­дью, украшенной орнаментальными спиралями. Изображены также массовые сцены из религиозной и общественной жизни.

Высокого совершенства в новодворцовый период достигает скуль­птура. Это и статуэтки женщин с изысканными прическами из Пис- кокефала, и ритоны в форме бычьей головы, и каменные сосуды из алебастра, мрамора, базальта, стеотита. Наиболее знаменит рельеф­ный каменный сосуд для возлияний из Агиа-Триады, так называемый «ритон жнецов», на котором представлен то ли праздник урожая, то ли торжественное шествие в честь бога морей. На поверхности друго­го ритона, тоже из Агиа-Триады, — полосы изображений: кулачный бой, воин в позе победителя и упавший побежденный. На место схват­ки указывает колонна с квадратной капителью. Одна из полос изоб­ражает бегущих быков. Еще один небольшой сосуд украшен рельеф­ным изображением юного вождя или военачальника. Перед ним в не­принужденной позе стоит его подчиненный в шлеме, увенчанном пе­рьями; на его плече длинный меч.

Замечательны перстни-печати новодворцового периода, изготавли­вавшиеся из драгоценных и полудрагоценных камней, с изображения­ми фантастических существ и сцен религиозного культа. Они не только использовались как украшения и амулеты, но и имели практическое употребление — ими запечатывали двери, шкатулки и, надо думать, па­пирусные свитки. Трудно себе представить, что критяне, поддерживав­шие в то время связи с Египтом, не употребляли этого материала, но до нас дошли лишь те тексты, которые были нанесены на глиняные таб-

Критская каменная печать с изображением головы быка и жертвенным топором (лабрисом)

лички (так называемое линейное письмо А, пришедшее на смену более древнему рисун­чатому письму — пиктографии). Тексты об­наружены в архивах дворцов и вилл ( Khocc , Фест, Закрое, Арханес, Тилисс, Маллия). Пиктография продолжала использоваться в текстах религиозного содержания.

Около 1450 г. все дворцы Крита были разрушены. Не исключено, что разрушения дворцов и резкое сокращение населения были связаны с природными катастрофа­ми. Остров обезлюдел. Впоследствии, с по­явлением нового населения, возрождается только Кносский дворец. Там утверждается ахейская династия, что явствует из найденных в дворцовом архиве письмен на чрезвычайно архаичном греческом языке (линейное письмо Б) и появления в кера­мике и скульптуре совершенно иного стиля.

Рафинированная критская цивилизация эпохи новых дворцов не была изолированной. Тесными были ее контакты с Египтом, где кри­тяне были известны под названием кефтиу, и со страной Ханаан, где их называли кафтор. Обломки сосудов стиля камарес найдены в раз­ных частях Египта (Абидос, Кахун, Лахун), изображения критян — в гробницах фараонов XVIII династии, керамика поздних дворцов — в Тель-Амарне. Но особенно впечатляющими оказались открытия в Абидосе периода завоевания Египта азиатскими племенами гиксосов: стены дворца украшены фресками, по стилю мало чем отличающи­мися от кносских. Многочисленны также упоминания критян в еги­петской эпиграфике и на папирусах. О работах критских мастеров со­общается на глиняных табличках из Мари (Месопотамия). C другой стороны, на Крите были найдены статуэтка из диорита и крышка со­суда, на которой начертано имя одного из фараонов эпохи гиксосов и сосуд с именем фараона Тутмоса III.

Если к Египту критяне были обращены как мирные торговцы и искусные ремесленники, то по отношению к населению Эгеиды и Балканского полуострова они выступали как завоеватели. Согласно мифам, островитяне и обитатели Афин платили дань царю Миносу. Освобождение Афин от этой дани отразил миф о герое Tecee. Архео­логия подтвердила присутствие критян на островах Мелосе, Фере, на северных Спорадах, на Родосе, но у нас отсутствуют данные о том, как функционировала империя, создание которой приписывается Миносу, стояли ли за пределами Крита критские гарнизоны, суще­ствовали ли критские колонии. Возможно, это станет известно, когда будет дешифровано линейное письмо А.

Последворцовый период (1450—1100). В эту эпоху жизнь постепенно входит в норму. Овладевшие Критом микенцы сооружают собственные царские резиденции, скудные остатки которых обнару­жены над руинами царских вилл (в Агиа-Триаде) и царских домов (в Тилиссе). В «Илиаде» упоминается дворец кносского царя Идоменея, отправившегося во главе флота из 80 кораблей под стены Трои. Дво­рец, соответствующий этому описанию, не обнаружен, но по всему острову разбросано множество микенских поселений, превративших­ся в античную эпоху в города. Для микенских построек на Крите ха­рактерен скромный мегарон (прямоугольное центральное помещение с очагом), сменивший замысловатые сооружения минойцев.

Об изменениях в жизни острова свидетельствует находимое в изо­билии оружие. Среди шлемов обращает на себя внимание бронзовый шлем с нащечниками такого же типа, что и на материке, и другой шлем — из наложенных на основу кабаньих клыков. Бронзовые кин­жалы и мечи имеют рукоятки, украшенные орнаментом в виде спира­ли из листьев. Любовь к оружию прежде всего характеризует облик завоевателей Крита.

Из керамики окончательно вытесняются следы минойского артис­тизма, ее декор — утомительное повторение одних и тех же мотивов. Также и фрески утрачивают былую оригинальность и живость. Пре­жними остаются лишь погребальные обряды. Покойники хоронятся в склепах, высеченных в скалах со входом в виде длинного коридора; но живые становятся к уходящим в иной мир скупее: ритуальные украше­ния, как правило, изготавливаются из цветной стеклянной пасты. Именно в этот период Крит затронула волна дорийского переселения, что позволило впоследствии Гомеру назвать среди обитателей Крита «кудрявых дорийцев». Следы этих пришельцев — трупосожжение, же­лезное оружие, фибулы и геометрический орнамент на керамике.

В последворцовый период на Крите совершается нечто, что вытал­кивает часть его населения на Восток. Библия зафиксировала появление на побережье страны, заселенной израильско-иудейскими племенами, народа филистимлян, с которыми велись многолетние жестокие войны (героями их были богатырь Самсон и Давид, будущий царь). Родиной филистимлян Библия считает Крит (Кафтор), что находит подтвержде­ние у Гомера — ведь среди обитателей Крита ему известны пеласги, имя которых в египетских текстах обозначено как ПЛСТ. Этот народ и дал название Палестина побережью страны Ханаан. Не исключено, что пе­ласгов вытеснили с острова новые завоеватели — ахейцы.

Пантеон. Греческие мифы делают бога Зевса родоначальником критских царей Миноса, Сарпедона и Радаманта, повествуя о том, как он, приняв облик быка, доставил на своей спине будущую их

мать — финикийскую царевну Европу (указание на то, что страна Ха­наан была родиной древнейшей критской государственности и рели­гии). И в самом деле, именно здесь, на прародине земледелия, возни­кает представление о соединении бога-быка и богини-коровы как ис­точнике священной царской власти и магической основе государ­ственности. Основной миф восходящего к глубочайшей древности культа плодородия иллюстрируется многочисленными памятниками критского искусства, из которых наиболее впечатляют фрески с изоб­ражениями быков. В сценах древней «корриды» участвуют наклонив­шие головы и бешено несущиеся быки и юноши, исполняющие на спинах животных и даже на их рогах головокружительные трюки. Скорее всего, укротители быков — это их «заместители» в браке с бо­гинями-матерями, которых в свою очередь замещали их пленитель­ные жрицы, изображенные на тех же фресках с обнаженной грудью, но в длинных юбках, закрывающих ноги. Другой аспект того же крит­ского культа быка нашел отражение в рассказах греков о Минотавре (быке Миноса), жившем в лабиринте, где ему отдавали на съедение юношей и девушек, и о царевиче Tecee, убившем Минотавра и осво­бодившем Афины от позорной дани.

Піавньїм божеством Крита была богиня плодородия, повелитель­ница дикой природы и ее обитателей. Мы видим эту богиню в окруже­нии диких зверей, над которыми она властвует, милостивой хранитель­ницей растительного мира — хлебных колосьев и плодовых деревьев, но также владычицей подземных глубин, сжимающей в ладонях изви­вающихся змей. Почитание богини-матери было распространено по всему Средиземноморью по крайней мере с неолита. Она возвышалась над подвластным ей миром так же, как гора, на вершине которой она изображалась. Царь же виделся распростертым у подножия этой горы в позе полной покорности. Дешифровка текстов, написанных на линей­ном письме Б, использовавшемся как на Крите, так и на Балканском полуострове, позволила изучить религию завоевателей-ахейцев, овла­девших островом после крушения минойской державы.

Восприняв религию минойцев, ахейцы ее переосмыслили. Глав­ным божеством ахейцев был бог Диве, еще очень далекий от будущего Зевса и соответствующий богу-быку минойской религии. Его супру­гой (или дочерью) была Дивия, чья связь с коровой передается эпите­том «ко-ви-йя» («коровья»); другой ее эпитет — Потния («Владычи­ца»). Это богиня плодородия. Впоследствии ее функции были распре­делены между несколькими богинями. На Крите же великую богиню предпочитали называть Бритомартис или Диктина. Сыном этой суп­ружеской пары считался Ди-во-ну-со-йо, позднейший бог вина и ви­ноделия Дионис. Из других божеств заслуживают упоминания По- си-да-о, будущий Посейдон, и его женское соответствие, греческой

религии неизвестное, По-си-дей-йя, Е-ма-а (Гермес), Е-ну-ва-ри-йо (Эниалий, в греческой религии превратившийся в один из эпитетов бога Apeca). Ахейцы почитали также пеласгийских или критских бо­жеств, в частности И-фи-ме-де-йю, которую греческие мифы тракту­ют как мать великанов алоадов.

Надписи донесли имена значительной части будущих олимпий­цев, но они еще не были «олимпийцами», отличаясь от них по месту в пантеоне и функциям. Ахейские боги были огрубленными подобия­ми всех минойских богов. В их мире отсутствовала фантазия, прони­зывавшая минойскую мифологию и культ. Неизвестно, существовало ли во II тысячелетии до н. э. представление о горе как обиталище этих богов и не занимала ли место будущего Олимпа критская гора Ида, считавшаяся, согласно греческим мифам, местом рождения и воспи­тания критского Зевса.

Культ. Первоначально почитание богов осуществлялось на вер­шинах гор и в пещерах. Эти святилища продолжали функциониро­вать и в эпоху расцвета минойской религии. Молельни имелись даже в сельских домах. Затем местами культа стали монументальные зда­ния, «дворцы», служившие одновременно резиденциями царей-жре­цов, комплексы помещений церемониального и культового назначе­ния, со сценическими площадками для религиозных действ, бассей­нами для сакральных очищений. На фресках, покрывавших стены «дворцов», были изображены жрецы и жрицы, участники жертвопри­ношений и празднеств в честь бога-быка и его супруги — богини пло­дородия, в том числе ритуальные игры юношей и девушек с быками. Предназначенные для богов дары занимали площадку, над которой возвышались схематические изображения бычьих рогов, между кото­рыми помещалась двойная секира (лабрис). Впитывая кровь жертв, она сама становилась символом божества и объектом культа. Богине- матери, ведавшей плодородием, посвящались змеи и голуби.

Приносились в жертву богам не только животные, но и люди. В городе Кноссе, считавшемся столицей царя Миноса, недавно обнару­жено подземное помещение с множеством больших сосудов, запол­ненных расчлененными частями по большей части детских скелетов со следами скобления и зарубками на некоторых костях и без каких- либо следов огня. Детей раздирали и поедали — точно так, как, со­гласно одному из вариантов мифа, произошло с сыном Зевса Диони­сом, а в дионисийском культе античной эпохи поступали также с людьми, попадавшимися на пути почитательниц Диониса обезумев­ших менад. Таково устрашающее свидетельство экстатического куль­та божества, известного в классическую эпоху под именем Зевса Крит­ского, или его сына Диониса, культовыми эпитетами которого были

«Сыроедящий» и «Человекорастерзыватель». Такова же основа мифа о Минотавре, чудовище, пожирающем в своем лабиринте юношей и девушек, которых посылали царю Миносу Афины в качестве дани. Таковы дикарские истоки той красоты, которая нас так восхищает в эгейском искусстве и архаических греческих мифах.

Из литературных источников можно заключить, что каннибалами были куретьі,жрецы верховного бога Крита. Человеческие жертво­приношения были восприняты у критян микенцами, о чем свидетель­ствуют те из надписей на их линейном письме Б, в которых упомина­ются поступающие в распоряжение бога рабы без обычного указания на их профессию[**].

КИКЛАДЫ

К северу от Крита, в самом центре Эгейского моря, раскинулись небольшие острова, образующие некое подобие круга. Отсюда их гре­ческое название Киклады («Круговые»). Их господствующее положе­ние на морских путях, соединяющих два полуострова, способствова­ло возникновению культуры бронзового века, получившей название кикладской и разделенной на три крупных периода — древнекикладс­кий, среднекикладский и позднекикладский. О народах, принесших на Киклады культуру бронзы, нет сведений, но, бесспорно, они были выходцами из Малой Азии.

Древнекикладский период. Его принято разделять на три фазы. Первая из них, в целом соответствующая додворцовому перио­ду Крита (2700 — 2300), представлена более чем тремя десятками по­селений, среди которых наиболее тщательно исследовано небольшое неукрепленное поселение конца III тысячелетия на Филокопи, со­стоящее из глинобитных домов, и сотнями погребений вырубленных в скалах или имеющих форму ящика, образующего своими тонкими плитами как бы вставленный в землю саркофаг. Для кикладской кера­мики этого времени типичны сосуды красного и серого цвета с деко­ром в виде насечек геометрической формы. Апогей культуры Кик­лад — 2-я и 3-я фазы древнекикладского периода. Мореходы остро­вов распространили культуру бронзы по всему эгейскому миру. Среди наиболее изученных поселений этих фаз — Каландриана на Сиросе,

ставшая главным культурным и, возмож­но, политическим центром архипелага, Айя Ирини на Кеосе, гора Кинф на Де­лосе, Пиргос и особенно Филакопи на Паросе. В отличие от поселений Айя Ирини и Филакопи, еще не имевших ук­реплений, в Каландриане двойные сте­ны были снабжены особыми выступами в виде башен, устроенными таким обра­зом, что внутрь можно было войти лишь поодиночке. Уже в этот период в поселе­ниях Сироса, Пароса и Кеоса появляют­ся первые каменные постройки.

Две группы памятников этих фаз не имеют аналогов на Крите. Это так назы­ваемые «сковородки» и мраморные идо­лы, в изобилии находимые в могилах. «Сковородками» условно называют плос­кие глиняные (реже каменные) сосуды с пищей, однако без каких-либо следов огня, которые бы оправдывали это название. Высказывалось предположение, что это тарелки для при­ношений покойникам. По своему декору, покрывающему всю поверх­ность загадочных предметов, они напоминают этрусские зеркала, так­же укладывавшиеся в могилы. В этой связи возникла гипотеза, что в «сковородки» наливалась вода, превращая их в зеркала. Как бы то ни было, перед нами предметы сакрального назначения. На ряде «сково­родок» на орнамент наложен силуэт корабля, что позволяет вспомнить частые изображения в этрусском искусстве сцен отправления в царство мертвых морем в сопровождении демонов смерти.

Не менее загадочны мраморные фигуры и фигурки, поражающие изысканной четкостью и законченностью силуэта, безупречностью линий. Мастера III—первой четверти II тысячелетия не просто вос­производили человеческое тело, но и улавливали ритм движения. На­пример, музыкант настолько сливается с инструментом, что вместе они составляют как бы колеблющуюся фигуру, передающую дух му­зыки. Удивительным образом эта манера изображения, чуждая как минойской, так и микенской культурам, созвучна теории и практике современного искусства, словно бы кикладские художники заглянули в далекое будущее и приблизились к тайнам искусства, открытым в XX веке Модильяни и Пикассо. Каков был замысел художников, со­здававших эти фигуры, неизвестно. Были ли это игрушки, изображе­ние богов плодородия, своеобразная замена покойникам мужей или жен, двойники погребенных?

Среднекикладский период. В этот период (2300—1550) наи­более значительными центрами продолжают оставаться Айя Ирини на Кеосе, Филакопи на Паросе и возникает поселение Акротири на Фере, для нас представляющее уникальный комплекс, поскольку пол­ностью сохранилось под пеплом проснувшегося вулкана. Эти поселе­ния, естественно, меньших размеров, чем на Крите или материке того же времени, но тем не менее это не укрепленные сельские поселения, а «первогорода» со сложенными из камня домами, стены которых к концу среднекикладского периода покрываются росписью. Если для более раннего периода фортификация была исключением, то теперь все города укрепляются мощными оборонительными стенами (впро­чем, к концу периода исчезающими). Так, Филакопи обнесено укреп­лениями шестиметровой толщины, состоящими из двух параллель­ных стен, укрепленных пересекающими их стенами с заполненными каменными осколками пустотами и проложенными потайными хода­ми. Тогда же появляются снабженные полукруглыми башнями укреп­ления в Айа Ирине на Кеосе (в Акротири археологи до окраины горо­да еще не дошли).

Позднекикладский период. Это время (1550—1100) было оз­наменовано утратой островами архипелага большей части своей ори­гинальной культуры, видимо, в результате его колонизации критяна­ми, нашедшей отражение в мифах о Миносе.

Минойское влияние прекрасно прослеживается и в архитектуре с ее чисто критской концепцией залов с опорными колоннами, и в общности мотивов, и в технике стенных росписей, и в находимой в Филакопи, Айа Ирини и Акротири керамике (хотя в каждом из этих поселений сохраняются и оригинальные ее типы, свидетельствую­щие об определенной художественной самостоятельности). Пред­ставляется, что Киклады интегрировались в империю Крита в куль­турном, а, возможно, также и в политическом плане. На последнее косвенно указывает исчезновение в Филакопи и Айя Ирини защит­ных стен и факт разрушения Филакопи ок. 1600 г. с очень быстрой последующей отстройкой. После возрождения города заметно уси­ливается влияние Крита, особенно отчетливо проявляющееся в ке­рамике, в которой преобладающими становятся сосуды морского стиля, частью импортированные с Крита, частью произведенные на месте.

Наиболее ясное представление о «первогородах» кикладского мира дает Акротири, раскопки которого позволяют составить ясное пред­ставление об экономической жизни, культуре, быте и в какой-то мере попытаться реконструировать общественную организацию и полити­ческое устройство островитян.

В Акротири не найдено архивов, подобных кносским, хотя пись­менность его жителям была известна (несколько небольших надпи­сей на линейном письме А там обнаружено). Но поскольку это пись­мо не дешифровано, будь даже такой архив найден, это бы немного прибавило к попыткам реконструировать экономику и уклад жизни островитян.

Судя по археологическим данным, главным в хозяйственной дея­тельности были земледелие, скотоводство, рыболовство, ремесла, мо­реплавание. В заполнявших подвалы домов больших сосудах обнару­жены зерна ячменя, фасоль и горох. Из масличных растений культи­вировали сезам (кунжут) и оливу. Некоторые сосуды были приспо­соблены для хранения и перевозки оливкового масла. Виноградные косточки свидетельствуют о выращивании здесь этой культуры.

Кости свиней повествуют о развитии животноводства (от более ценных пород не осталось следов — они были увезены горожанами до извержения вулкана, когда обитание на острове стало невозможным из-за повышенной вулканической активности и жители бежали отту­да, что явствует из отсутствия и человеческих скелетов). Скорее всего, островитяне разводили овец и крупный рогатый скот. Для окраски шерстяных тканей использовались шафран и пурпур. О рыболовстве можно судить по фрескам и рыбным костям, сохранившимся в руи­нах домов.

Развитие торговли, в том числе заморской, документировано на­ходками в Акротири предметов из материковой Греции, Крита, Егип­та, Сирии, Палестины, Западного Средиземноморья, большим коли­чеством свинцовых гирь разного веса, а также фресками с изображе­нием кораблей на фоне то пальм, предполагающих посещение Егип­та, то двойных рогов, указывающих на берега Крита. Торговля обеспечивала маленьким островам процветание, возмещая отсутствие возможностей для иной хозяйственной деятельности, открывавшей­ся перед обитателями материка и крупных островов.

Как и другие обитатели Эгеиды, жители Феры были прекрасными мореходами, освоившими весельные, а затем и парусные суда.

Керамика, изготавливаемая с помощью быстро вращающегося кру­га, изделия из драгоценных металлов, да и сами здания — наглядное свидетельство развития местного ремесла, обеспечивавшего обитате­лей всем жизненно необходимым. Хотя искусство Феры испытало сильнейшее влияние Крита, высказывавшееся одно время предполо­жение об украшении домов Акротири критскими художниками долж­но быть отброшено. Отсутствие изделий из бронзы и драгоценных ме­таллов объясняется тем же, что и отсутствие человеческих скелетов.

Сложнее решается вопрос об организации общества. Нет никаких следов дворца, а следовательно, нет оснований предполагать суще­

ствование на острове царской власти. В то же время развитие эконо­мики не допускает возможности господства родовых отношений. Высказывалось мнение, что управление было в руках жрецов; но в городе не было и храма. Все это наводит на мысль, что поселение на Фере управлялось извне, возможно из Крита.

Добротные двух- и трехэтажные дома Акротири образовывали улицы, вымощенные каменными плитами или булыжником с про­легающей под ними канализационной системой, связанной с сани­тарными помещениями в зданиях. Стены некоторых из сорока рас­копанных к настоящему времени домов покрывали фрески, не ме­нее красноречивые, чем критские. Одна из них изображает берег с поднимающимися вверх строениями и плывущие по морю корабли. На основании этой и других фресок так называемого «Западного дома» первооткрыватель Акротири пришел к выводу, что на стенах дома изображена заключительная часть предпринятой островитяна­ми экспедиции в Ливию — торжественная встреча победителей ли­кующими горожанами. Это толкование, находящее поддержку в мифе о связях Феры с Киренаикой, было подхвачено многими уче­ными. Позднее, однако, было обращено внимание на то, что корабли фресок на южной стене — не боевые и не торговые суда, которые могли бы вместить захваченную добычу, а церемониальные барки, украшенные цветами, гирляндами и изображениями священных жи­вотных. Они разделены на несколько помещений для пассажиров, восседающих в длинных одеяниях в непринужденных позах. Сцена на берегу, вдоль которого проплывают барки, может дополнить кар­тину религиозного праздника, а никак не встречи военной экспеди­ции. Группа полуобнаженных юношей, скорее всего, служителей храма, тащит жертвенное животное. В верхней части фрески виден храм с несколькими служителями и холмы, на которых люди в выво­роченных шкурах гонятся за животными.

Внимательно вглядевшись в изображение храма, ученые обратили внимание на то, что на его «балконе» запечатлены два персонажа — мужской и женский. Это дало основание истолковать фреску как праздник «священного брака», герои которого — богиня-мать и ее супруг (не Зевс, как в более поздних греческих мифах, а его «брат» Посейдон, первоначально бог влажной стихии вообще, впоследствии сохранивший власть лишь над морями). Почитание Посейдона в ми­кенскую эпоху подтверждается надписями линейного письма Б, в ко­торых он — первый из богов. В пользу предложенного толкования го­ворит и то, что юноши тащат быка (первоначально бык был священ­ным животным Посейдона).

Давно уже весь мир обошло воспроизведение фрески Феры с изоб­ражением двух мальчиков, ведущих кулачный бой. Этот удивительно

красочный и точный в передаче детской натуры рисунок заслуженно вытеснил даже знаменитых кносских жриц со змеями. Детские руки, обмотанные в кистях материей наподобие боксерской перчатки, вы­тянуты для удара. На одном мальчике ожерелье и браслет из голубых камней. Рассматривая фреску изолированно, можно было бы увидеть в ней лишь воспроизведение ребячьей игры в богатом доме, если бы на трех остальных стенах комнаты не были изображены пары антилоп с виднеющимся за ними в глубине одиноким животным той же поро­ды. Ясно, что перед нами самцы, вот-вот готовые вступить в схватку за самку, терпеливо ожидающую победителя.

Параллельное изображение мальчиков и антилоп выявляет скры­тую от поверхностного взгляда идею агона (состязательности), про­низывавшую, как известно, жизнь и искусство древних греков. Фрес­ки Феры свидетельствуют о том, что агон характерен и для древней­ших обитателей Киклад, и при этом древний художник сумел пере­дать идею состязательности символично, как некий закон природы, которому подчинены и люди, и животные.

Один из домов Акротири был назван в момент открытия по по­крывающим его стены фрескам «гинекеем» («женским домом»). На самом же деле это центр почитания той же эгейской богини произ­растания, которая нам известна по критским статуэткам и печатям. О сакральном характере здания прежде всего свидетельствует фрес­ка, изображающая постамент с растительным орнаментом, увенчан­ный «рогами приношения». Тот же орнамент составляет самостоя­тельное изображение или фон, на котором действуют многочислен­ные женские персонажи и порхают ласточки, приносящие, согласно греческой поговорке, на своих крыльях весну. Перед нами живопис­ное изображение праздника возрождения природы, распорядитель­ницей и главным действующим лицом которого выступает богиня, изображенная восседающей на возвышении. Она в длинном, глубоко декольтированном одеянии, отороченном полосами с изображени­ем шафрана; на ее шее два ожерелья из стрекоз и уточек (мотив, встречающийся и в памятниках этрусков, народа эгейского проис­хождения). За спиной богини виден крылатый лев, описания и изоб­ражения которого очень часты на Востоке. Поднимающаяся на сту­пеньку трона обезьяна протягивает богине цветок шафрана; с цвета­ми же в руках изображены среди растений и девушки, видимо, ее прислужницы.

Таков этот несравненный, с точки зрения понимания духовного мира, источник, уводящий нас к истокам греческой религии и мифо­логии. Не располагая памятниками живописи классической эпохи Греции, мы все же получили уникальную возможность проникнуть в ее древнейшее искусство.

Γ=l Век критской археологии. Археологическое изучение догреческого ∣l? Крита укладывается в круглую дату — 100 лет. Этот юбилей совпадает с другим событием — столетием освобождения острова от многовекового ту­рецкого господства. И такое совпадение не случайно: только с образованием независимого Критского государства, вскоре ставшего частью королевства Греции, оказалось возможным осуществление на Крите раскопок Артура Эванса (1851 — 1941).

Сын одного из крупнейших английских антикваров, исследователя до- римских монет и каменных орудий Британии, Артур Эванс унаследовал от отца любовь к археологии и в 1884 г. стал хранителем Эшмолейского музея в Оксфорде. В годы странствий в его руках оказались каменные печати с нигде больше не встречавшимся пиктографическим письмом, которое он назвал «дофиникийским». Выяснив, что печати найдены на Крите, Эванс решил отыскать цивилизацию, которой принадлежали эти предметы, и начал пере­говоры с турецкими властями о раскопках холма, под которым, по всем дан­ным, должен был находиться Кносс, столица легендарного царя Миноса.

Еще раньше этой идеей был одержим Генрих Шлиман (1822—1890), от­крывший Трою, Микены, Тиринф и Орхомен, но турки, владельцы холма, заломили такую цену, что заставили отступить даже этого архимиллионера. Правда, в 1878 г. местный грек Минос (какое совпадение!) Колэкеринос на­чинал любительские раскопки на холме еще в годы турецкого владычества, и ему удалось открыть подвал с огромными сосудами-пифосами.

В 1899 г. разрешение на раскопки Эвансом было получено, и он к ним приступил во всеоружии своих исторических знаний музейного работника и пользуясь консультациями специально приглашенного им архитектора.

Раскопки продолжались 35 лет и выявили руины дворца и памятники цивилизации, которую Эванс назвал минойской (по имени легендарного вла­дыки Крита). Используя методику перекрестной датировки критских и еги­петских находок, он разделил историю Крита на три периода, назвав их ран- неминойским (3000—2200), среднеминойским (2200—1600) и позднеминой- ским (1600—1200).

Во время раскопок дворца было открыто множество табличек с надпися­ми иного типа, чем те, что покрывали печати. Вновь найденные надписи Эванс разделил на две группы — линейное письмо А и линейное письмо Б. Однако разобраться в этих надписях ему не удалось. Не удалось ему понять и нанесенных на найденный в Фесте диск знаков, которых слишком мало для того, чтобы считать их пиктограммами, но слишком много, чтобы думать о слоговом письме (над загадкой Фестского диска, сделанного методом штам­повки, до сих пор бьются ученые многих стран).

Дворец Миноса оказался не единственным зданием Кносса. В ходе рас­копок Эванса и его преемников были обнаружены меньшие по размерам дворцы в Фесте, Маллии, а впоследствии также в Като-Закро.

Кикладская археология[††]. Еще до того, как в начале XX века А.Эван­сом были совершены на Крите его сенсационные открытия, началось мед­ленное и не столь эффектное археологическое освоение островов Кикладс­

кого архипелага. Началось оно с небольшого островка Антипарос, где анг­лийской экспедицией было обнаружено 40 скальных гробниц бронзового века. Последовавшее затем изучение Пароса, Наксоса, Аморгоса, Сироса и Сифноса показало, что такие гробницы были распространены и на других островах. В дальнейшем на Мелосе, Сиросе, Сифносе и ряде других островов были выявлены поселения бронзового века, обнесенные двойным рядом стен. И постепенно, параллельно с развитием критской и микенской архео­логии, стала вырисовываться кикладская культура, подверженная критскому и позднее микенскому влиянию, но имевшая и собственное лицо.

Венцом кикладской археологии стали раскопки Акротири на острове Фера. Начавшиеся в 1967 г., они уже через два года показали, что Акротири суждено стать «Эгейскими Помпеями», и действительно, несколько лет спу­стя небольшой городок на острове Фера затмил своей уникальной сохранно­стью великолепие критских дворцов.

А началась история открытия задолго до того, как в землю Феры впервые погрузился заступ археолога. Еще в 1932 г. молодой греческий археолог Спи­ридон Маринатос приступил к раскопкам километрах в шести к северу от знаменитого Кносса. Пологий холм, спускающийся к морю, привлек внима­ние тогда еще никому не известного ученого надеждой найти следы тех же древностей, какие обнаружил в Кноссе Эванс: ведь согласно Страбону, имен­но где-то здесь должен был находиться Амнисс, порт Миноса, чья столица Khoccрасполагалась в глубине острова.

Раскопки сразу же оказались успешными: и на вершине холма, и на его склонах стали находить остатки стен, домов, алтарей, расписные глиняные сосуды. Полностью раскопав виллу, украшенную тончайшей работы фреска­ми с изображениями лилий, приступили к работам на северной стороне хол­ма. Начали освобождать от земли обнаруженную у моря довольно крупную постройку, скорее всего конца XVI в. до н. э. Вырисовывался еще один центр времен морского могущества Крита, реальность которого уже доказали блес­тящие раскопки Эванса в Кноссе. Такое открытие само по себе было боль­шой удачей для начинающего археолога. Но имя его наверняка затерялось бы в тени славы первооткрывателя критской цивилизации, подобно именам многих других археологов, работавших вместе с Эвансом и после него, если бы... не неожиданная находка, связавшая всю дальнейшую судьбу Марина- тоса с небольшим островком Фера, лежавшим в 120 км к северо-востоку от Крита. Открытия на этом островке почти сорок лет спустя принесли Мари- натосу не менее громкую славу, чем Эвансу на Крите.

На первый взгляд это даже нельзя было назвать археологической наход­кой — всего лишь осыпь камней пемзы в одном из обращенных к морю по­мещений северной постройки. Камни, не тронутые рукой человека, обычно сбрасывают в отвал. Так, видимо, и поступил бы рядовой археолог. Но в руках Маринатоса кусок пемзы оказался ключом к одному из самых крупных от­крытий века.

Пемза — камень вулканический, а на Крите и в непосредственной бли­зости от него нет ни одного не только действующего, но и потухшего вулка­на. Ближайший вулкан, вулкан Феры, удален от Крита более чем на 100 км.

Какова же должна была быть мощь извержения, если воздушная волна могла перенести выброшенную вулканом породу на такое расстояние! И Марина- тос соотнес это извержение с мифом о Девкалионовом потопе, который древ­ние датировали концом того же XVI в., в слое которого оказалась столь нео­жиданная находка.

В 1934 г. Маринатос публично высказал предположение, что именно с этой катастрофой были связаны и установленные раскопками Эванса разру­шения на Крите, и прекращение жизни на Фере (ее следы еще в конце про­шлого века обнаружили французские, а затем, в начале нашего столетия, и немецкие археологи, отнеся их к значительно более позднему периоду).

Находки и французов и немцев были ничтожны и не вызвали сенсации в научном мире. Даже точное место французских раскопок было забыто. Гре­ческое правительство, охотно выделявшее средства для работ на Балканском полуострове, на Крите и других «перспективных» островах, не стремилось поощрять фантазий начинающего археолога. Однако Маринатос не сдавал­ся. Овладев специальностью геолога-теоретика, он заинтересовал геологов своими расчетами мощи древнего извержения и восстановлением геологи­ческой картины катастрофы, доказав, что на месте горного массива с вулка­ном, на 2 000 метров возвышавшимся над уровнем моря, после катастрофы осталась плоская коса протяженностью в 11 км и что большая часть острова превратилась в гигантский кратер, который вместе с остатками острова по­крылся многометровым слоем белой пемзы и пепла розового и красноватого цвета.

Греческие, американские и шведские геологи подхватили гипотезу Ma- ринатоса. Исследования, прерванные Второй мировой войной, возобнови­лись сразу же после ее окончания. Шведская подводная экспедиция обнару­жила на дне моря у северного берега Крита мощный слой пепла. Химический анализ показал, что он аналогичен пеплу вулкана Феры. Теперь уже и мно­гим историкам мысль о связи извержения на Фере с критскими разрушения­ми перестала казаться фантастической. И когда в 1967 г. Маринатос присту­пил к раскопкам на Фере, от них уже ждали успеха.

Ученый высадился на острове до начала археологического сезона, чтобы наметить место для предстоящих работ. Нужно было решить, искать ли сто­лицу небольшого островка на мысе Акротири, близ крошечной современной деревушки Тиры, где вяло и безрезультатно вели раньше раскопки французы, или восточнее, где немецкая экспедиция открыла руины какого-то дома. До прибытия на остров, готовя план экспедиции, Маринатос склонялся ко вто­рому варианту. Однако после тщательного исследования острова его мнение изменилось, и он решил начинать с Акротири. «Непосредственное изучение местности, когда красноречиво говорит сама природа, гораздо полезней и надежнее, чем археология письменного стола»,— писал он много лет спустя в дневнике. Интуиция археолога подсказала ему, что главный город острови­тян должен находиться на южном побережье.

Начавшиеся в мае раскопки подтвердили его правоту. Через два года, собрав на острове конгресс по вулкану Феры с участием археологов, истори­ков и геологов, Маринатос уже мог продемонстрировать вырисовывающий­ся на глубине от 3 до 7 м под двойным слоем пемзы и пепла город, жизнь в

котором оборвалась около 1520 г. до н. э. А на пятый год раскопок перед археологами уже лежала полностью освобожденная от наносных пород часть города эпохи бронзы, современного минойским Кноссу, Маллии, Фесту.

Маринатос начал раскопки на Фере с целью доказать, что упадок миной- ской цивилизации — результат активности расположенного на острове вул­кана. Находки, осуществленные после трагической гибели археолога в рас­копе, показали, что на Крит попало немного пепла и что приливная волна, вызванная образованием огромной заполненной морем впадины, — не фан­тазия. Дома на раскопанной Маринатосом части города Акротири (ныне за­щищенные стеклянным куполом) — реальность, соотносимая с судьбой кик­ладской культуры. Повторилась история, пережитая, хотя и в меньших мас­штабах, Шлиманом, который искал гомеровскую Трою, а нашел неведомую цивилизацию.

Раскопки Акротири были продолжены сотрудником Маринатоса К. Ду- масом, уточнившим обстоятельства гибели «Эгейских Помпей». Сильные ко­лебания почвы ок. 1500 г. до н. э. заставили жителей покинуть город вместе с ценностями и домашними животными. После этого началось сильнейшее землетрясение. Наступившее затем затишье побудило жителей вернуться и приступить к сносу полуразрушенных зданий и ремонту уцелевших. В это время вновь пробудился вулкан. Жители Акротири успели бежать из города, на этот раз покинув его навсегда.

В ходе продолжающихся раскопок найдены новые образцы настенной живописи, составлено более точное представление о внешних контактах жи­телей Акротири. Впереди дальнейшие открытия, ибо раскопана пока еще лишь двадцатая часть территории города.