ИСТОКИ РАННЕЙ ГРЕЧЕСКОЙ НАУКИ

ниях первые греческие ученые учитывали как данные не­посредственных наблюдений, так и опыт многовековой человеческой практики. Для обработки всей этой инфор­мации они пользовались методами, которые с нашей те­перешней точки зрения еще не могут быть названы науч-, ными.

Не только литературные памятники древних народов, - но и данные современной этнографии содержат необычай­но богатый материал, относящийся к мифотворческой деятельности многих народов мира. При этом оказы­вается, что космогонические мифы могут быть разбиты на несколько групп, соответствующих различным этапам развития человеческого общества. У самых отсталых на­родностей (например, у австралийских аборигенов) мы находим лишь зачатки космогонического мышления, вы­ражающиеся в мифических образах так называемых

. * ··

17«культурных героев», которые еще не создают мир, но только устраивают его, вводя в употребление те или иные обычаи, обучая людей и т. д. В легендах сравнительно более развитых народностей Азии, Африки или Америки эти «культурные герои» трансформируются в настоящих творцов (демиургов) вселенной. Такой демиург мыслится примитивным сознанием в форме какого-то совершенно конкретного существа. В одних случаях это просто жив­ший когда-то большой и сильный человек, в других — легендарные братья-близнецы. Весьма часто творцом мира оказывается то или иное животное: подобные «зооморфные» мифы очень распространены у индейцев Северной Америки. Создание мира осуществлялось де­миургом, как правило, в результате единого творческого акта, подобного изготовлению орудия или строительству хижины.

*

«

.

воряется в образе Хаоса), хотя явный намек на нее мы обнаруживаем в одном месте «Илиады». Влияние во­сточных «водных» космогоний сказалось ла учении Фа­леса, о котором мы будем говорить ниже, однако более общие представления о начальной бесформенности и не­организованности мира нашли отражение в космогониче­ских концепциях Анаксимандра, Анаксагора, атомистов и даже Платона (в «Тимее»).

19

Анаксименом, далее Гераклитом и — в особенно отчетли­вой форме — Эмпедоклом.

Из сказанного вытекает, что космогонические концеп­ции досократиков чрезвычайно многим обязаны космого­ническим мифам предшествующей эпохи — как грече­ским, так и восточным. Греческим источником, откуда ранние мыслители черпали свои космогонические моти­вы, была прежде всего «Теогония» Гесиода, что же ка­сается восточных заимствований, то они иногда могли быть прямыми и непосредственными (как это, по-видимо­му, имело место у Фалеса), иногда же носили опосредо­ванный характер, поскольку в самой греческой мифоло­гии существовали сюжеты, имевшие восточное происхож- 20

дение. Это относится, в частности, к мифу о титане Кро­носе, оскопившем своего отца Урана. Сравнительно не­давно в числе прочих археологических находок была обнаружена клинописная запись значительно более древ­ней хетто-хурритской версии этого мифа, в которой в ка­честве точного аналога Кроноса выступает бог Кумарби. Перенесение этого сказания на греческую почву произо­шло, по-видимому, задолго до Гесиода — может быть, еще в крито-микенскую эпоху.

«Теогония» была произведением эпической поэзии. Но если не ограничиваться космогонической проблематикой, а посмотреть на значение этой поэзии в более широком плане, то надо признать, что не только «Теогония», но греческий эпос в целом сыграл огромную роль в станов­лении рационального, а следовательно, и научного мыш­ления древних греков.

21

лишь очень слабой персонификацией космических поня­тий. В этой части поэмы нет пересказа традиционных ми­фов, здесь работает собственная мысль Гесиода, в силу чего он оказывается прямым предшественником ранних греческих «физиков».

В другой поэме Гесиода, в «Трудах и днях», рациона­лизация мифологического материала выражается в све­дении его до уровня притчи, имеющей морально-дидакти­ческую окраску. В греческой мифологии известен образ Эриды — богини раздора (напомним читателю, что Эри­да, которая не была приглашена на пир богов, явиласБ* туда сама и бросила яблоко, послужившее причиной спо­ра между тремя богинями, приведшего в конечном счете к Троянской войне). Гесиод в целях морального настав­ления говорит о двух Эридах — хорошей и дурной. За­тем излагаются два мифа, имеющие явно нравоучитель­ную окраску: миф о Прометее, Эпиметее и Пандоре и миф о пяти поколениях, известный не только в Греции, но и на Востоке. А затем следует уже не миф, а типичная басня о ястребе и соловье. Процесс эволюции от мифа к нравоучительной басне представлен в этой поэме Гесиода очень отчетливо.

Иную картину мы находим у Гомера. Будучи в отли­чие от Гесиода прежде всего великим художником, Гомер эстетизирует мифологические сюжеты, подвергая их без­упречной художественной обработке, в силу которой его поэмы сохранили до нашего времени значение «недосяга­емых образцов». Боги у Гомера обрисованы так же ярко и индивидуально, как и смертные герои.

— - — — .

Подобная «вертикальная» структура вселенной харак­терна для мифологических представлений практически всех народов мира и самым непосредственным образом связана с универсальной мифологемой «мирового дере­ва >>.

23 очевидно, лишь о светилах, имеющих наименования. Ка­ким образом при восходе они оказываются с другой сто­роны земного диска, остается неясным, О том, что они проходят под Землей, тогда еще не было и речи: ведь в подземном мире царит вечный мрак и никакие светила там оказаться не могут.

Восточное и западное направления определяются в «Одиссее» по восходу и заходу Солнца; нет никаких ука­заний на то, каким образом определялись (и определя­лись ли вообще) север и юг. Впрочем, в той же поэме упоминаются четыре ветра — Эвр, Нот, Зефир п Борей, которые, очевидно, соответствовали четырем сторонам светя.

I

I

I

4

4

I

гории лиц (моряки, торговцы) имели более богатые и точ­ные сведения о тогдашнем Средиземноморье, однако ни­каких письменных памятников, в которых эти сведения были бы зафиксированы, мы не имеем.

Сложным и дискуссионным вопросом является вопрос о восточных влияниях на раннюю греческую науку в целом (а не только на космогонические идеи философов- досократиков). Первые робкие шаги этой науки относят­ся, как мы знаем, лишь к VI в. до н. э. Представляется удивительным, если бы эти шаги были сделаны вполне са­мостоятельно, без каких-либо заимствований у египтян, вавилонян, персов и других народов, населявших Малую Азию и восточное Средиземноморье. Именно в это вре­мя, в VII-VI вв. до н. э., торговые отношения между мно­гими греческими городами и странами Ближнего Востока становятся особенно оживленными. На сирийском и ега-

24

петском побережье основываются греческие поселения, служившие промежуточными звеньями, Связывавшими греческий мир с древними восточными цивилизациями. В Малой Азии роль таких промежуточных звеньев игра­ли расположенные там негреческие государства — Лидия, Киликия, Фригия и другие, возникшие на развалинах древнего хеттского царства. Многие молодые греки отправлялись служить в мидийских, персидских и даже вавилонских войсках: в то время это не считалось чем-то зазорным или антипатриотичным. Все эти контакты не могли не привести к заимствованию греками каких-то эле­ментов культуры тех стран, в которых им довелось нахо­диться. Весь вопрос заключается в характере и масштабах такого рода заимствований.

Прежде всего это были общекультурные заимствова­ния, не имевшие прямого отношения к научной деятель­ности, но тем не менее оказавшие косвенное влияние на развитие греческой науки. Так, например, громадное зна­чение для судеб греческой культуры в целом имело ал­фавитное письмо, впервые появившееся в Сирии и в не­сколько видоизмененном виде заимствованное греками, по- видимому, у финикийцев. Это заимствование следует отнести примерно к X-IX вв. до н. э., поскольку наиболее ранние археологические находки, содержащие греческие надписи, датируются началом VIII в.

выше, чисто прикладной характер. Сюда принадлежат: простейшие геометрические соотношения, приближенное определение площадей, объемов, расстояний до удаленных предметов, методы счета, включая операции с простейши­ми дробями. Следует отметить, что все связанное с ис­кусством счета у греков именовалось «логистикой»: это была своеобразная разновидность ремесла, считавшаяся делом купцов, сборщиков налогов, менял и т. д. и не имевшая прямой связи с теоретической математикой, ко­торая стала развиваться самостоятельно и независимо от

25

практических потребностей^ методах греческой логисти­ки у нас фактически нет никакой информации, поскольку мы не располагаем текстами, подобными текстам египет­ских папирусов или клинописных табличек, где излага­ются соответствующие приемы. Представляется, однако, весьма вероятным, что источником греческой логистики были египетские методы счета, с которыми греки были не­сомненно хорошо знакомы.

Для греков классической эпохи был характерен боль­шой пиетет по отношению к египетской культуре. Грече­ские авторы имели обыкновение подчеркивать многовеко­вую мудрость египетских жрецов, по сравнению с кото­рой научные достижения греков казались незрелыми попытками новичков (соответствующие высказывания можно найти, например, в диалогах Платона). На са­мом деле, как мы можем теперь судить, никакой особой «мудростью», во всяком случае в сфере научных позна­ний, египетские жрецы не обладали; не исключено, что слухи о наличии у них скрытой от непосвященных, эзоте­рической, науки распространялись ими самими. Не имея возможности из-за языкового барьера и трудностей овла­дения иероглифической письменностью убедиться в истинности или ложности этих слухов, греки охотно им верили, причем эта вера продолжала жить на протяжении многих последующих веков. Так, например, историк I в. до н. э. Диодор утверждал, что как древнейшие поэты и законодатели —- Орфей, Мусей, Гомцр, Ликург, Солон, так и ученые — Платон, Пифагор, Евдоод Демокрит, Энопид Хиосский — бывали в Египте и беседовали с жрецами. Именно от египтян эти люди заимствовали учения, госу­дарственные установления и искусства, которые были за­тем перенесены ими в Грецию.; это относится,·,:», частно­сти, к геометрии, к пифагорейским учениям о чиедах и о переселении душ, к астрономическим познаниям Демо­крита, к законодательным проектам Платона и т. д. По­добные утверждения следует причислить к области исто­рических легенд, имеющих лишь мдлое етношение к дей­ствительности. ·■ ∙_t'∙fτ , v>^,∙, * ’ Уг ·,

Переходим к греко-вавилонским связям. Как раз у ва­вилонян греческие ученые могли научиться многому, чего они совсем не знали. Наиболее тесные контакты греков с вавилонянами относятся к периоду так называемого «но­вовавилонского царства», существовавшего в течение се­мидесяти с лишним лет — в промежутке между падением

26 . ·

ассирийского владычества (612 г. до и. э.) и завоеванием Вавилона персидским царем Дарием (538 г. до н. э.). Это и была как раз эпоха зарождения греческой науки. Под началом вавилонских царей в то время сражалось немало греков, среди которых был, например, брат знаменитого поэта Алкея; одновременно между городами малоазийской Ионии и Вавилоном шла оживленная торговля. Характер­но, однако, что высшие достижения вавилонян в области алгебры и наблюдательной астрономии оставались грекам неизвестными вплоть до эпохи эллинизма, начало которой датируется походами Александра Македонского. Видимо, те греки, которые в VII-VI вв. до н. э. торговали с ва­вилонянами или были у них на службе, не имели кон­тактов с вавилонскими математиками и астрологами, рас­полагавшими соответствующей информацией. Зато мно­гие конкретные вещи, имевшие практическое значение, могли быть и действительно были взяты греками у вави­лонян. В их числе Геродот называет два типа солнечных часов — гномон и полос — а также деление дня на 12 ча­сов. Последнее было, очевидно, связано е числом зоди­акальных созвездий, имена которых также пришли из Ва­вилона и стали известны в Греции в середине VI в. до н. э.

Исторически первые географические карты были обнаружены также у вавилонян; позднее подобные карты начали составлять греческие ученые.

Третьей великой державой, с которой'греки в рассмат­риваемую нами эпоху находились в непосредственном контакте, была Персия. В отличие от вавилонских «хал­деев» иранские «маги» в меньшей степени интересовались математикой и астрономией; во всяком случае мы не знаем о наличии у них каких-либо достижений в этой об­ласти. Зато у них существовала интереснейшая религиоз­но-философская традиция, древнейшим памятником кото­рой являются гимны Авесты — священной книги древних иранцев. В результате реформистско-проповеднической деятельности Зороастра (Заратуштры) иранская религия (маздаизм) была очищена от архаических элементов, приняв необычный для того времени отвлеченный и воз­вышенный характер. Верховным божеством в ней был бог добра и света Ахурамазда (Ормазд), которому противо­стоял дух зла Анхра-Майныо (Ариман); борьба доброго и злого начал составляла, по мнению маздаистов, сущ­ность мирового· процесса. Отсутствие в этой религии

27

явного антропоморфизма и зооморфизма резко контрасти­ровало с религиозными представлениями большинства других народов того времени и не могло не привлечь к себе внимания греков. Вот что по этому поводу пишет, например, Геродот:

«Что до обычаев персов, то я могу сообщить о них вот что. Воздвигать статуи, храмы и алтари [богам] у персов не принято. Тех же, кто это делает, они считают глупца­ми, потому, мне думается, что вовсе не считают богов человекоподобными существами, как это делают элли- ны. Так, Зевсу они приносят жертвы на вершинах гор и весь небесный свод называют Зевсом. Совершают они жертвоприношения также Солнцу, Луне, Земле, воде и ветрам».

По своему обыкновению, Геродот называет Ахурамаз- ду греческим именем. Интересно то, что в этом противо­поставлении персидских верований греческим он явно симпатизирует первым. Антропоморфизм традиционной греческой религии перестал удовлетворять мыслящих гре­ков того времени. Еще задолго до Геродота многие эле­менты иранских религиозных (и космологических) пред­ставлений были восприняты в Греции орфиками, Фереки- дом Сиросским и такими мыслителями VI в. до н. э., как Анаксимандр, Гераклит и, может быть, Ксенофан.

Все перечисленные выше идеи и заимствования оказа­ли влияние на формирование ранней греческой науки. Читателя может удивить их разнородность: действитель­но, что общего между древними космогоническими мифа­ми и такими вещами, как солнечные часы или измерение площадей? Между тем дело обстояло именно так: синкре­тизму этой ранней науки соответствовало разнообразие входивших в ее состав элементов.

В заключение нам надо остановиться еще на одном факторе, оказавшем если не прямое, то огромное косвен­ное воздействие на становление греческого научного мыш­ления.

Во «Введении» мы указали, что между сферой мате­риального производства и достижениями античной науки не существовало того взаимодействия, которое мы наблю­даем в наши дни и которое стало характерной особенно­стью научно-технического прогресса последних столетии. Это безусловно справедливо. Тем не менее греческая нау­ка вряд ли могла бы стать наукой, если бы ремесленное производство и инженерная деятельность греков не до-

стигли того уровня, на котором мы их находим в начале VI в. до н. э.

В четвертом и третьем тысячелетиях до нашей эры в нескольких регионах земного шара — прежде всего в до­линах Нила и Инда, в Местопотамии, Малой Азии и Ки­тае — произошел ряд изменений в сфере материального производства, которые в своей совокупности могут' быть по праву названы первой в истории человечества техни­ческой революцией. Эти изменения последовали вслед за переходом племен, населявших эти регионы, от кочевого образа жизни к оседлому, с чем было связано утвержде­ние земледелия как основной формы производственной деятельности, сопровождавшееся развитием методов обра­ботки земли, ирригации, освоением новых сельскохозяй­ственных культур и т. д., и, как следствие этого, появле­ние постоянных поселений. К числу великих изобретений, характеризовавших указанную революцию, следует отнес­ти открытие принципа колеса, приведшее, с одной сторо­ны, к изобретению гончарного круга, а с другой — к по­явлению новых средств передвижения, далее — изобрете­ние· ткацкого станка, принцип которого остался неизменным вплоть до наших дней, и, наконец, появление металлургического производства, включавшего методы получения и обработки металлов —- сначала бронзы, а потом и железа.

Племена, населявшие в третьем и втором тысячелети­ях регион Эгейского моря и Балканского полуострова, за­имствовали указанные достижения у своих ближневосточ­ных соседей и, как показывают археологические раскоп­ки, довели их до высокой степени совершенства. Это была эпоха крито-микенской цивилизации, которую, впрочем, теперь чаще называют эгейской и которая нашла ретро­спективное и потому в каких-то отношениях искаженное отражение в эпических поэмах Гомера. Несмотря на не­однократные вторжения с севера более диких воинствен­ных племен, из которых наиболее значительным и при­несшим наибольшие опустошения было нашествие дорий­цев в конце XI в. до н. э., какие-то глубинные основы эгейской цивилизации остались нетронутыми. Вслед эа так называемым «темным» временем, к которому историки относят X-IX вв. до н. э., в ряде городов Балканского полуострова и особенно на западном побережье Малой Азии происходит постепенное возрождение городской культуры, принимающей, правда,’ существенно иные фор-

29

мы по сравнению с формами, которые были характерны для крито-микенской эпохи. Наиболее значительные изме­нения произошли в социально-политической области. Вме­сто абсолютных монархий Эгейского мира, во многом на­поминавших аналогичные государственные образования в странах Ближнего Востока, возникает и получает быст­рое развитие форма города-государства (полиса), в даль­нейшем становящаяся отличительной особенностью грече­ского мира.

После крушения государственных форм критико-ми­кенской эпохи и в течение всего «темного» времени сель­ское хозяйство оставалось в Греции основной формой ма­териального производства. О специфике сельскохозяйст­венной деятельности той эпохи, о проблемах и трудностях, встававших перед греческим крестьянином, и о классовых взаимоотношениях, характерных, правда, уже для конца этого периода, много ценной информации сообщает Гесиод в своей поэме «Труды и дни». C тече­нием времени, однако, во многих греческих государствах местные сельскохозяйственные ресурсы становятся недо­статочными для того, чтобы прокормить быстро растущее городское население. В связи с этим наблюдаются два явления, во многом определившие последующий ход гре­ческой истории.

Первое — это колонизация. Большое число греков по­кидает свои родные места и отправляется в поисках луч­шей жизни в другие страны — прежде всего в Южную Италию и на берега Черного моря, где имелись большие площади неосвоенных плодородных земель. Новые поселе­ния, которые там основываются, становятся самостоятель­ными городами-государствами, сохраняющими, однако, тесные экономические и культурные связи с «матерински­ми» полисами. Наибольшее число таких колоний (пони­мая это слово не в нынешнем, а в специфическом для того времени смысле) основал Милет, в VIII-VI вв. до н. э. бывший крупнейшим и наиболее процветающим городом Малоазийской Ионии. Из колоний в старые греческие по­лисы вывозились сельскохозяйственные товары, прежде всего пшеница; взамен жители новых поселений получали из Греции продукты ремесленного производства, исполь­зовавшиеся ими как для собственных нужд, так и для торговли с местными аборигенами.

Второе явление, теснейшим образом связанное с пер­вым, состояло в быстром развитии производства товаров, 30

предназначавшихся для экспорта. Продукты гончарного производства (знаменитые «греческие вазы»), текстиль­ные товары (которыми особенно славился Милет), всевоз­можные металлические иэделия, украшения из золота и серебра и т. д. направлялись в колонии, а также в дру­гие страны, находившиеся с греческими городами в тор­говых взаимоотношениях. И хотя ремесло никогда не принадлежало в Греции к числу наиболее уважаемых профессии, тем не менее прослойка ремесленников стано­вилась все более многочисленной и приобретала в наибо­лее развитых полисах (например, в Афинах), по мере их демократизации, значительное влияние на политическую и общественную жизнь.

Высокий уровень ремесла способствовал развитию эстетических вкусов, но он также требовал определенных интеллектуальных качеств: наблюдательности, сообрази­тельности, мастерства, приобретаемого обучением и опы­том. Все эти качества объединялись греческим термином techne, который служил обозначением как ремесла, так и искусства. И, действительно, в классической Греции грань между тем и другим была очень неопределенной. Греческие вазы производят на нас зачастую впечатление творений высокого искусства; не случайно создававшие их мастера имели обыкновение ставить на них свои име­на, подобно тому, как в наше время художники подписы­вают свои картины. Эти подписи были не только указа­нием на авторство, но и своего рода «знаком качества». Имена Фидия, Поликлета, Праксителя известны, в наше время любому образованному человеку как имена вели­чайших скульпторов, создавших недосягаемые по' свое­му совершенству произведения искусства; между тем в Древней Греции их общественный статус немпогим отли­чался от статуса гончара или ювелира.

Профессией, сочетавшей в себе черты ремесла и ис­кусства, была также архитектура. Разумеется, создатели греческих храмов сами не обтесывали и не клали камни: они, очевидно, составляли детальный проект здания и ру­ководили работами по его строительству. Эта профессия требовала не только чисто инженерного мастерства и вы­сокоразвитого чувства прекрасного, по также немалой ма­тематической подготовки. Величайшим в мире созданием строительного искусства Геродот считал храм Геры на острове Самос, воздвигнутый в период правления тирана Поликрата (вторая половина VI в. до в. э.) и разрушен-

31,

пый после падения последнего. Археологические раскоп­ки показали, что этот храм был построен на основе стро­гих математических пропорций. Отсюда следует, что уже в то время, совпадавшее со временем первых шагов ран­ней греческой науки, греческие архитекторы обладали со­ответствующими математическими знаниями и применяли их в строительной практике.

^Другим интереснейшим инженерным сооружением па острове Самос, о котором пишет Геродот, был водопровод, созданный по проекту Эвпалина и проходивший по тун­нелю, который был прорыт сквозь гору и имел длину около одного километра. Долгое время историки относи­лись к этому сообщению Геродота с недоверием, но в кон­це XIX в. немецкая археологическая экспедиция действи­тельно обнаружила этот туннель. Самое интересное было то, что в целях ускорения работы туннель рыли одновре­менно с обеих сторон горы. Впоследствии механик Герои, живший в начале нашей эры, привел в сочинении «Диопт­ра» геометрическое построение, которое должно было быть осуществлено для того, чтобы рабочие, прорывавшие тун­нель, встретились в середине горы. Это была совсем не простая задача, требовавшая не только определенных знаний в области геометрии, но и большой точности в проведении геодезических измерений.

В качестве третьего замечательного сооружения само­сцев Геродот называет дамбу, окружавшую гавань и имевшую длину около 400 м.

Мастерство инженеров с острова Самос было, по-види­мому, широко известно. Во время похода персидского царя Дария на скифов (в 514 г. до н. э.) самосец Манд- рокл построил понтонный мост через Босфор, по которому персидское войско перешло И8 Азии в Европу. Геродот пишет, что Дарий был очень доволен постройкой моста и щедро одарил Мандрокла. Часть полученной награды Мандрокл пожертвовал на создание фрески в упомянутом выше храме Геры, на которой был изображен царь Дарий, сидящий на берегу пролива на троне и наблюдающий, как его войско переходит по мосту. Через двадцать с лиш­ним лет аналогичная задача стояла перед сыном Дария Ксерксом, направлявшимся со своим огромным войском в Грецию. Сообщают, что два первоначальных моста — из. которых один был построен финикиянами, а другой егип­тянами — были снесены течением Геллеспонта, после чего царь приказал высечь море ударами бичей. Новые, более

прочные мосты были сооружены под руководством грече­ских’ инженеров (Гарпала?), окааавших тем самым плохую услугу своим соотечественникам.

Быстрый рост греческой торговли, которая шла в ос­новном морскими путями, сопровождался развитием судо­строения, требовавшего высокого технического мастерст­ва. C другой стороны, осуществление далеких морских поездок по Черному и Средиземному морям предъявляло повышенные требования к искусству кораблевождения, которое было невозможно без определенного минимума астрономических знаний. Не случайно легенда приписы­вает первому греческому ученому Фалесу составление руководства по кораблевождению. _

I

ние в науке (к ним, в частности, относилась математика, тогда еще не получившая статуса самостоятельной теоре­тической дисциплины). В связи с этим заметим, что в технически отсталой стране не может существовать благо­приятных условий для развития науки: в наше время это утверждение представляется бесспорным, но оно справед­ливо также и по отношению к той отдаленной эпохе, о ко­торой в данном случае идет речь.

Общественной основой этого духовного скачка было утверждение демократической формы правления в боль­шинстве греческих полисов. Равноправие свободных граж­дан перед законом и участие каждого в выполнении об­щественных функций способствовали развитию чувства гражданской ответственности и критичности мышления. Необходимость выступать в народных собраниях и убеди- . тельно (т. е. логически обоснованно) защищать свою

2 И. д. Рожанский 33

точку эрения привела к усовершенствованию искусства устной аргументации и, в конечном итоге, к разработке приемов логического доказательства. Относительно малые размеры полисов, исключавшие потребность в громозд­кой административной структуре, в сочетании с выбор­ностью государственных и жреческих должностей обусло­вили отсутствие в греческих полисах сословий чиновников и жрецов, которые играли столь большую роль в центра­лизованных бюрократических монархиях Востока.

Все эти черты были в наибольшей степени характерны для ионийских полисов, расположенных вдоль западного побережья Малой Азии. Но к ним надо добавить еще не­которые специфические особенности, отличавшие примор­ские торговые города от ряда других областей Греции того времени. Это — в большей или меньшей степени смешан­ный этнический состав, развитие мореплавания, торговые и культурные связи со странами Востока и относитель­ная слабость родовой аристократии. Все эти факторы в сочетании с живостью ума и любознательностью — черта­ми, всегда отличавшими греков, стимулировали духовную атмосферу свободомыслия и терпимости. Занятия наукой не регламентировались в Ионии государственными или религиозными институтами; они были частным делом сво­бодных граждан и потому не имели сугубо практической направленности, которая была присуща египетской или вавилонской наукам.

Общественно-политическая структура и историко-гео­графическое положение ионийских полисов дают возмож- наталкивались на разнообразие религиозных представле­ний и верований, согласовать которые казалось невозмож­ным. Было очевидно, что греческая вера и мифология не имеют общезначимого характера. Антропоморфизация бо­гов, нашедшая столь художественное выражение в поэ­мах Гомера, стала восприниматься как недостаток обще­принятой религии; с наибольшей яркостью такая установ- ■ ка проявилась в поэтических выступлениях Ксенофана из Колофона, направленных против антропоморфизма и по­литеизма традиционных греческих верований. Ионийские мыслители стремились придать своим концепциям обще­значимость, сделать их приемлемыми для всех людей, 34

независимо от того, каким богам эти люди поклоняются, представлениях, а в сфере микрокосмоса соответствовал душе человека; наконец, огню придавалось особое значе­ние в религии зороастризма.

Указанными соображениями объясняются существен­ные особенности научно-философских систем, развивав­шихся по крайней мере некоторыми из ионийских мысли­телей раннего периода.